Пламя Удуна

Дни, казалось, бежали еще быстрее, чем когда Фингон валялся в каменном мешке, измученный до потери сознания. Здесь, наверху, в относительном удобстве и комфорте, находилось удивительное множество мелких дел, отнимавших здесь полчаса, там час, пока день не заканчивался. Портной мог притащить отрезы ткани на выбор, не в силах сам решить, золотая парча или пурпурный бархат более достойны венценосного пленника. Кухарка могла прийти расспрашивать, чего благородный господин желает на ужин. Он мог полдня разбираться в сундуке с пыльными свитками, изъеденными мышами, который приволокли подручные Готмога. Он мог прогуливаться по коридорам под конвоем двух балрогов, держащихся поодаль, разглядывать галереи, лестницы, двор, стены и потом лихорадочно вычерчивать по памяти планы крепости, особо даже их не пряча. Он мог засмотреться на далекий Тангородрим у открытого окна, жадно вдыхая воздух, напоенный, кроме гари, ароматами подступающей весны, и не заметить, как сгустились сумерки. Все это по большей части была неважная суета, не несущая практически никакого смысла. Дома, в Хитлуме, государь нолдор перекладывал ее на плечи мажордома, секретаря, квартирмейстера, а сам занимался государственными делами, подготовкой к войне, осмотром владений, вершил суд, когда было нужно. Сейчас у него не было назначенных встреч, запланированных поездок, советов, заседаний. Титул, на котором он так настаивал, был пустым и мишурным, как эмблема на рукаве. Символ, не больше. И даже здесь, наверху, при всем удобстве, комфорте и праздности, Фингон по-прежнему ощущал себя пленником. Может быть, даже острее, чем раньше. Особенно в ночные часы, когда Готмог набрасывался на него, как зверь, и терзал его тело руками, губами, стискивал его в объятиях, вбивал в матрас. Он мог сдерживаться весь день с удивительным для огненного духа терпением, но ночь принадлежала ему. Фингон иногда сопротивлялся из принципа, или если поза ему не нравилась, или просто чтобы дать выход злости и горечи. Тогда от их яростной схватки тяжелая дубовая кровать ходила ходуном, но исход был всегда одинаков: он сдавался и принимал насильника, вспоминая про уговор или истомившись позорной слабостью, предательским жаром в паху, и кончал еще более яростно, еще более мучительно-сладостно, чем обычно, так что в ушах ревело пламя, и взор заволакивался багрянцем. Он пробовал отдаваться холодно и бесчувственно, просто выполняя условия сделки. Да, он мог возбудиться, мог кончить, но как бы механически, что ли. Готмогу, казалось, было все равно, лишь бы тыкаться в послушную дырку. Но он как бы невзначай мог вывести Фингона из себя очередной пошлостью, мог ласкать его ртом, пока нолдо не начинал постанывать и ерзать, и ни о какой холодности и бесчувственности уже не было речи. Он мог пристать к нему в неподходящее время — например, дождаться, пока слуга вынесет поднос с грязной посудой, и нагнуть пленника над столом. Фингон ненавидел стоять раком с задранной туникой и спущенными штанами, и Готмог это прекрасно знал. Демон получал свою бурную словесную перепалку, и сопротивление, и надменное холодное молчание после, которое заводило его еще больше. Он мог даже оставить его в покое, если напомнить ему про уговор, про приличия, чужие глаза и уши — а мог хитро сверкнуть глазами и торговаться с ухмылкой: «Дай сейчас, и я оставлю тебя в покое на всю ночь!» Фингон поддался в тот раз, и балрог правда не трогал его всю ночь — и ровно с первыми лучами солнца трахнул, расслабленного, сонного, вырвав стон удовольствия непривычной коварно-вкрадчивой нежностью. В постели они все еще воевали. Но странная вещь, теперь он как будто реже бывал рабом похотливой страсти балрога. Готмог уже не насыщался своим трофеем так же долго, торопливо и жадно, как раньше. В первые пару ночей он до утра не слезал с эльфа, и даже кончив несколько раз, не в силах был выпустить из рук свою игрушку. Но потом, убедившись, что пленник никуда не денется, что он уже покорился своей участи, что его можно поиметь и сегодня, и завтра, и послезавтра, Готмог умерил свою похоть и давал ему поспать. Правда, все равно ни одна ночь не обходилась без удовлетворения его грубой страсти, и если Фингон ложился спать один, Готмог будил его, вернувшись, пусть даже глубокой ночью или ранним утром, чтобы получить свое. Фингон смутно надеялся, что рано или поздно он надоест балрогу. В конце концов, даже любящие супруги со временем теряли интерес к зачатию детей. Хорошо было и то, что теперь уже демон не мог просто так схватить нолдо и сорвать с него одежду. Ему нравились притворные церемонии и фальшивое: «Вы позволите, милорд?» Ему нравилось видеть, как Фингон с видимым усилием принуждает себя отдаваться. И сам Фингон теперь мог приготовиться к этому усилию, смириться с неизбежным, пусть даже это приходилось делать каждый вечер у расстеленной постели. А потом можно было ощущать себя в относительной безопасности до следующего вечера. Он постепенно привык наблюдать за балрогом и без удивления отметил, что тот довольно-таки предсказуем, и читать его легко. Конечно же, демон не считал нужным прикидываться перед своим пленником. Но у Фингона было подозрение, что Готмог, развращенный своим врожденным могуществом и приобретенной в Ангбанде властью, не считает нужным прикидываться ни перед кем. Нолдо был уверен, что Повелитель балрогов может при случае ухмыльнуться в лицо самому Морготу, отпустить дерзкую шутку или ущипнуть за задницу, скажем, Саурона. Впрочем, Саурон, прежде известный как майя Артано, вполне заслуживал подобного обращения. Облик его был неимоверно манерным и женственным, и он был увешан драгоценностями с головы до пят, как халаддинская девица на выданье. Да, как и опасался Фингон, ему пришлось предстать перед Морготом. Тот, по всей видимости, пожелал посмотреть на трофей своего военачальника. Государь нолдор не боялся, хотя исход этой аудиенции мог быть любым. Если верить Готмогу, Черный Враг мог принимать телесный облик, потребный для похотливых развлечений с детьми Илуватара. Он даже довольно-таки хладнокровно размышлял, шагая по коридорам к тронному залу, умрет или не умрет от отвращения в постели Моргота. Он мрачно зыркнул в спину Готмогу, идущему впереди, мстительно думая: как тебе понравится, если у тебя отберут игрушку? Но балрог обернулся, подмигнул, и его неизменная легкомысленная и дерзкая веселость убедила нолдо, что ему ничего не грозит — хотя бы со стороны Моргота. Страх он все-таки ощутил, стоя в исполинском зале перед троном Темного Валы, но это было наведенное чувство, аура Врага — давящая, пригибающая к земле, не дающая дышать. Ноги дрожали, виски ломило, но он устоял и даже головы не нагнул. Фингон сын Финголфина не склонится перед отцом лжи и предательства, перед воплощенным злом. Но поднять глаза и посмотреть на властелина Ангбанда он все-таки был не в силах. — Ты говорил, твой пленник укрощен, — прогремел голос Моргота. — Почему же он не преклоняет колени передо мной? Готмог, оставшийся где-то поодаль и сзади, скользнул ближе и схватил пленника за плечо. Фингон ждал, что его поставят на колени силой. Особенного усилия бы и не понадобилось. Но балрог прижал его спиной к себе, обхватив поперек груди, и другой рукой поднял ему лицо, держа за подбородок. Нолдо сразу стало легче держаться на ногах и легче дышать: широкая грудь балрога давала опору, жар его тела побеждал холодный липкий ужас, струящийся от трона. — Эти несгибаемые нолдор, ты же знаешь, Владыка, — фыркнул Готмог фамильярно, дерзко. — Он еще не привык стоять на коленях перед мужчиной. Я над этим работаю. — Он красноречиво провел пальцами по губам Фингона, и нолдо кровь бросилась в лицо. Но Черный Вала хохотнул, оценив пошлую шутку, и давящая аура ужаса отступила. — Потом, так тебе лучше видно его хорошенькое личико. Это было уже слишком. Фингон собрал все силы и оттолкнул руки Готмога. Ему показалось, или тот даже не попытался его удержать? — Глумясь над побежденным врагом, ты обесцениваешь собственную победу, Моргот! — сказал он звонким от гнева голосом. — Да, я вижу, почему он тебе так нравится, мой огненный дух! — прогудел Моргот, уже потерявший к нему всякий интерес. — Достаточно, забирай его, развлекайся в свое удовольствие. Вот тогда по ступенькам к подножию трона спустился стройный молодой человек, рыжеволосый, с желтыми, как у кошки, глазами. Он остановился перед Фингоном, разглядывая его в упор, а потом вдруг поднял руку, унизанную перстнями, и погладил его ладонью по щеке. Фингон вздрогнул и отстранился, холодно глядя на наглеца. — Норовистый, — протянул тот. — И красавчик. Тебе повезло, Готмог. Впрочем, я предпочитаю блондинов. Его братец Финрод был такой нежный и сладкий, до сих пор по нему скучаю. В единый миг Фингон понял, кто это. Саурон Гортхаур, замучивший его кузена Финрода Фелагунда, государя Нарготронда, в плену в своей твердыне Тол-ин-Гаурхот! Он едва не бросился на него, но Готмог стиснул его запястье так, что кости затрещали, и дернул к себе, разворачивая спиной к шлюхе Моргота. — Финрод Фелагунд стоил нам целой крепости, так что я рад, что ты хотя бы трахнуть его успел, все ж польза! — ухмыльнулся Готмог, и Фингон успел услышать, как Саурон резко втянул воздух сквозь зубы. Шпилька попала в цель. Уходя, балрог отвесил ему еще через плечо, небрежно: — Кстати, все хотел спросить, кто был сверху, ты или все-таки он? По возвращении Готмог втолкнул Фингона в спальню и запер дверь изнутри. Нолдо вздохнул и сам принялся раздеваться. Балрога поистине было легко читать. После холода и мрака, исходящего от Темного Валы, тяжесть горячего тела демона казалась даже приятной, согревающей. Синяки на запястье не сходили два дня. Было странно видеть всего лишь следы от пальцев там, где когда-то были кровавые раны от кандалов и ссадины от бича. И странно ощущать, что в этот раз балрогом двигало отнюдь не желание причинить ему боль.