Пламя Удуна

Пришел момент, когда пленный государь Фингон осознал одну простую истину, которую следовало осознать гораздо раньше. Может быть, инцидент в тронном зале Ангбанда раскрыл ему глаза, а может быть, новая размеренная жизнь без страданий и пыток наконец прояснила разум и заставила мысль работать. Бегство было при нынешних условиях невозможно. Ему дозволялось бродить много где и даже выходить во двор под охраной, и везде он видел только подтверждение этой истины. Цитадель врага была огромной, бескрайней, заполненной орками, воинами-людьми, балрогами, горными троллями, гигантскими волками. День и ночь здесь кипела жизнь, сновали туда-сюда солдаты, ввозили припасы и награбленное добро, ковали оружие и доспехи для армии Моргота. Отчасти это радовало: поражение в Нирнаэт Арноедиад не было сокрушительным для эльдар Средиземья, и Моргот все еще чувствовал угрозу своему могуществу. Гондолин все еще стоял, и Дориат, и Нарготронд. Темный Вала, по всей видимости, не мог выслать войска на очередную войну немедленно — он копил силы и зализывал раны, а значит, несмотря ни на что, нолдор под командованием Фингона порядочно его потрепали. Одно это делало участь Фингона не совсем бессмысленной. Даже зная, что его ждет, он бы снова выступил из Хитлума в день середины лета. Но вся эта кипучая деятельность сводила на нет возможность пробиться с боем или проскользнуть незамеченным к вратам Ангбанда. Казармы, охранные посты, слуги, запертые двери, огромный двор, просматривающийся, как на ладони... Ирония была в том, что отправься он работать в шахты, там было бы больше шансов для побега: подземные реки, пещеры, провалы, тайные ходы, выводящие куда-нибудь за стену. Лопата, кайло или цепь от кандалов при случае становится удобным оружием, и в лабиринте подземелий легко затеряться. В конце концов, там он был бы рядом со своими родичами, боевыми товарищами, своими же подданными. Но теперь, когда Фингон привлек к себе внимание, когда потребовал себе права разгуливать по крепости в нарядных одеждах, его везде сопровождали балроги, слуги кланялись ему, солдаты обращались «милорд» и осмеливались отпускать пошлые шутки только тогда, когда он уже сворачивал за угол. Безымянным грязным пленником он больше не был, все знали, кто он и кто его хозяин. Куда бы он ни пошел, на него пялились и перешептывались. Как скоро весть о его судьбе дойдет до нолдор Средиземья? Он содрогался при мысли, что подумает Маэдрос. На какой отчаянный шаг решится его любимый кузен, после того как сам Фингон спас его из подобного же плена? И только одна вещь во всем Ангбанде вселяла некое подобие надежды, точнее, представлялась участком наименьшего сопротивления, как деревянная дверь рядом с крепкой железной. Среди каменных стен и кованых решеток, среди гнусных орков и зорких часовых было одно-единственное слабое место. Ну, или потенциально слабое: сам Повелитель балрогов Готмог. Когда-то он пытал и насиловал пленного нолдо без неохоты, с удовольствием даже, с наслаждением. Ему, как и всякому созданию Моргота, нравилось унижать, причинять боль, ломать. Но, как выяснилось, это не было некой врожденной непреодолимой потребностью, такой, какой была его потребность совокупляться, например. Он просто хотел трахнуть своего пленника — и трахал, попутно вбивая покорность кулаками. И то, что его семя поначалу обжигало, было всего лишь совпадением, хотя очень даже удобным для демона. Без этого он попросту пытал бы его кипятком или раскаленным железом. Без невыносимых, затмевающих рассудок страданий в пыточной камере железная воля Фингона Доблестного никогда бы ему не изменила. Но стоило только нолдо сдаться, пойти на уступки — он не мог лгать самому себе, не мог назвать нынешнее положение дел иначе, чем капитуляцией — и балрог удовлетворился пародией на добровольный секс, больше ни разу не подняв руку на своего пленника и ни разу не взяв его насильно. Теперь он проводил больше времени с Фингоном вне постели, чем в постели, и у Фингона сложилось впечатление, что он не просто вызывает похоть у балрога, он ему нравится! Конечно же, это было мерзкое, низменное чувство, унижающее того, на кого направлено, рожденное лишь алчностью, праздностью и развратом, но оно было, сомневаться не приходилось. Готмог любил есть с эльфом за одним столом, пожирая его при этом глазами куда охотнее, чем собственно пищу ртом. Он мог задать какой-нибудь дурацкий вопрос, совершенно не имеющий отношения к войне, просто из любопытства. Балрог мало знал повседневную жизнь эльдар. Фингон мог удостоить его ответом сквозь зубы, а мог высмеять, сказать резкость, но балрога все одинаково развлекало. — Можно подумать, ты раньше никогда не видел эльфа вблизи, — бросил он как-то в сердцах, со стуком кладя на стол вилку, разозленный очередным бестактным и глупым вопросом. — Ты знаешь, в каком-то смысле так и есть, — промурлыкал балрог, ничуть не обескураженный. Он почти что лег на стол грудью, подперев рукой щеку, и смотрел на нолдо снизу вверх, с видимым удовольствием, мечтательно даже. — Если тебе так нравятся эльдар, может, стоило пойти на службу к эльфийскому государю, а не к Морготу? — ядовито заметил Фингон. Глумливое ехидство балрога было заразным. Готмог ухмыльнулся, но так, будто мысль ему понравилась, и он пробовал ее на вкус. — Ммм, к тебе, например? Видеть тебя каждый день и дрочить по ночам, исходя неутоленным желанием? Спасибо большое. — Значит, ты признаешь, что вся эта мерзость невозможна между свободными людьми, только между пленником и палачом? — Ты мне скажи, государь Фингон. Или ты пошло, предсказуемо предложишь тебя отпустить, чтобы проверить? Теперь уже фыркнул Фингон. Что тут проверять, ответ очевиден. Он с дрожью представил, что было бы, дай кто-нибудь из мужчин дома Финголфина понять своему государю, что питает к нему подобные чувства. Фингон бы, наверное, тут же сдал его лекарям, заподозрив горячку или отравление белладонной. — Признаться, я краем уха слышал, что подобное случается где-нибудь, где нет женщин — в тюрьме или на войне, например. И только между смертными, — задумчиво сказал он. — Только люди могут быть настолько подвержены примитивным животным страстям. Да и то, даже среди них это считается настолько позорным, что само слово для обозначения мужчин, делящих ложе с мужчинами, — страшное оскорбление. Он искоса глянул на балрога, ожидая, что сейчас тот радостно произнесет это слово, или даже несколько на разных языках. Но тот только улыбнулся шире, без обычной своей глумливости, как бы приглашая Фингона развить тему. — Если подумать, то почему ты, майя, не испытывающий особой потребности в еде, сне, отдыхе, насколько я могу судить, так зависишь от своей похоти? Что, природа балрогов чем-то отличается от прочих майяр? Или это следствие порочности твоего хозяина, тень Искажения Арды, которая должна быть сильнее всего в Ангбанде? — Ты правда хочешь знать? — Готмог поднял брови. Фингон неожиданно для себя осознал, что да, правда, и кивнул, не отводя взгляда. Это был не первый вопрос, который он задавал балрогу, но прежде он стремился только оскорбить или спровоцировать, а не получить ответ. Балрог откинулся в кресле, повел голыми плечами, так что под смуглой кожей заиграли мускулы. Тряхнул огненно-рыжей головой, и в его волосах заиграли отсветы пламени свечей. Казалось, в комнате сразу стало жарче. Он медленно протянул руку, положил ее на стол перед нолдо ладонью вверх, и лепесток огня заплясал над ней. Фингон недоверчиво протянул пальцы и отдернул их, почувствовав жар пламени. Не иллюзия, значит. — Я Пламя Удуна, изначальный огонь, — произнес Готмог без похвальбы, с какой-то задумчивой откровенностью. — Я всегда пылаю. Ярость битвы и жар похоти — моя сущность. Но поверь, мне бы тоже хотелось знать, почему в твоем присутствии я думаю только о том, как бы тебя поскорее трахнуть, хотя уже делал это сто раз. Он сжал кулак, уничтожая лепесток огня, но прохладнее в комнате не стало. Было уже так жарко, что Фингону стало трудно дышать, и на висках выступили капли пота. По телу пробежала волна дрожи — нетрудно было догадаться, чем закончится подобный разговор. Балрога было легко читать. Но он снова удивил нолдо, когда встал, поклонился с формальным: «С вашего позволения, государь», — и вышел. Прохладнее в комнате все равно не стало, даже когда Фингон распахнул окно. В конце концов, лето уже почти наступило.