Пламя Удуна

Пусть балрог называл нолдор сумрачными и холодными, но стоило им только увлечься какой-то идеей, и они горели и пылали, ища пути ее осуществления, вкладывая в нее всю силу мысли, весь скрытый жар души. Перетянуть Готмога на сторону сил добра не представлялось возможным: он был способен на раскаяние не более, чем его ужасный повелитель, триста лет лелеявший мысли о мести и сумевший обмануть самих Валар. Будь Готмог в цепях, у него в плену, государь Фингон даже не стал бы тратить время на убеждения. Но заставить его потерять осторожность, сделать его беспечным, болтливым и доверчивым было можно. Он был одинок в твердыне Черного Врага, отдаленный от всех собственным высоким положением, гордостью, самомнением и привычкой распускать язык и прочие органы. Его боялись все, кроме балрогов. Готмог должен был находить очень забавным, освежающим даже отсутствие страха со стороны Фингона, его способность отвечать презрительно и колко. Конечно, первое, что напрашивалось — уверить демона в том, что государь нолдор начал находить его общество приятным. Обмануть врага никогда не считалось зазорным для воина, и Фингон считал, что он все еще на войне. Он не мог, конечно, принудить себя проявлять готовность и желание в постели, так далеко его способность притворяться не простиралась. Но он мог хотя бы перестать показывать, как ненавидит прикосновения Готмога. Тем более что он скорее ненавидел не их, а то, как отзывалось его тело. То, что он был беспомощным в его объятиях. В ночной темноте можно было даже попытаться представить на месте Готмога кого-нибудь другого, более приятного Фингону. Как-то ночью, лежа под балрогом, он имел глупость сделать именно это. И из всех Детей Илуватара выбрал своего любимого кузена Маэдроса. Он не смог бы сказать, почему. Потому что Маэдрос был тоже рыжий, великолепно сложенный и плечистый, с мощными грудными мускулами и бицепсами мечника. Потому что Маэдрос, если верить Готмогу, испытал то же, что и он сам, в ангбандском плену. Потому что они были близки с Маэдросом с детства, плавали нагишом, боролись, обнимались, даже, бывало, спали рядом, в одной постели. Потому что он видел Маэдроса истощенным, ослабевшим, измученным, потому что он собственной рукой искалечил его, чтобы спасти — и так же доверился бы Маэдросу, позволил бы ему увидеть себя слабым и уязвимым. Отвечая движениями бедер на толчки Готмога, обнимая его за шею, запуская пальцы в его рыжие кудри, Фингон закрыл глаза и представил, что его берет Маэдрос. Эффект был ужасен. Его скрутила судорога омерзения и ненависти к себе, уничтожившая нарастающее возбуждение, как ведро воды заливает пламя костра. Он вскрикнул и слепо забился, повторяя: «Нет, нет!», пытаясь вырваться, оттолкнуть — он не знал, кого отталкивал в этот момент, знал только, что не может выдержать ни единого мгновения дольше. Выскользнув из-под балрога, он спрыгнул с постели и отбежал к окну, кутаясь в халат. Его трясло, холодный пот выступил на теле, и было невозможно согреться. К горлу подступала тошнота, к глазам жгучие слезы, и презрение к себе просто выворачивало душу наизнанку. Как он мог приравнять Маэдроса к своему палачу, как он мог оскорбить его подобными мыслями, как он мог вообще вызвать в памяти его образ в этом притоне разврата, в этой грязи... Фингон вздрогнул, видя приближающегося Готмога, уверенный, что тот швырнет его обратно на постель, чтобы завершить начатое. Он инстинктивно прижался спиной к стене, обнимая себя руками, все еще дрожа. И с удивлением увидел, что Готмог протягивает ему кубок с водой. Нолдо принялся пить, стуча зубами о край кубка, и тошнота отступила. Он смог хотя бы дышать ровнее. Готмог тем временем встал с другой стороны от окна, тоже прислонившись к стене, и молчал. Не было видно даже блеска его глаз. Фингон пошевелился, стискивая кубок в пальцах, и посмотрел на Готмога. Тот не спешил хватать его и волочь на ложе и вообще никак не проявлял нетерпения, хотя наверняка был все еще возбужден. И даже вопросов не задавал, что-нибудь вроде: «Что случилось?» Как будто Фингон мог ответить, что случилось. Он сам не знал. — Я слышал, люди могут лежать с теми, кого они не желают, и представлять на их месте кого-то другого, — сказал его собственный севший голос, неожиданно для него самого. — А! Вот в чем дело. Кого ты представил? — спросил Готмог мягко, без обычного ехидства. Фингон не знал, что заставило его ответить. Может быть, мучительное презрение к себе, которое он все еще ощущал. Пусть Готмог высмеет его, пусть унизит его словами, обзовет шлюхой, подстилкой... — Маэдроса. Готмог фыркнул, как будто это все объясняло, и ничего не сказал. Это разозлило Фингона. Он со стуком поставил кубок на подоконник. — Это твои чары, огненный демон? Ты сделал так, чтобы я не нашел утешения даже в мыслях? — Ты не из тех, кто находит утешение в мыслях, — ответил Готмог. Он протянул руку, и его цепкие пальцы сомкнулись на запястье Фингона. — Род Финве славится своей способностью творить красоту, созидать: Феанор с Сильмариллами, Финрод Фелагунд со своей арфой, Тургон со своим тайным городом, который, говорят, сравнялся в величии с Тирионом. Но ты и твой отец, вы никогда не витали в облаках, вы крепко стояли на земле: царствовали, строили, воевали. Это рука воина, не художника. — Другой рукой он раскрыл ладонь Фингона и погладил ее пальцами. — Ты никогда не станешь бежать от реальности, закрывать глаза на правду. Правда в том, что трахаю тебя я. И ты не можешь представить на моем месте никого другого. Он дернул Фингона к себе, обхватил за пояс и посадил на подоконник. Рывком раздвинул ему колени, стиснул бедра горячими пальцами, прижался губами к шее. — Ты никогда не отдал бы свое тело другу, брату. Равному. Но я победил тебя в бою, уничтожил твое войско, твою гордость, твою свободу. Я могу взять тебя силой, заставить кричать от боли. Я могу лишить тебя разума. Поэтому ты покоряешься мне. Мне, и никому другому во всей Арде. — Я покоряюсь палачу, насильнику, — упрямо прошептал Фингон, хотя от прикосновения балрога, от его жаркого шепота знакомая дрожь расползалась по телу. — На твоем месте мог быть кто угодно. — Давай, представь кого-нибудь другого на моем месте, — промурлыкал Готмог, раздвигая ему ноги шире, откидывая полы халата в стороны, гладя его бедра большими ладонями. — Саурона Гортхаура? Владыку Мелькора? Феанора, хочешь Феанора? Может сработать. Он положил руку на пах Фингона и принялся трогать, ласкать, и плоть нолдо отзывалась. Фингон попробовал отвести его руку, но Готмог прижал его запястье к решетке окна над его головой. Прижал второе, перехватил одной рукой, а другую поднес к губам и открыто, похабно облизал пальцы, впившись взглядом в глаза нолдо, ожидая, что он отведет их или закроет. Фингон не мог отвести взгляда. Он смотрел в эти горящие, как угли, глаза и с неумолимой ясностью понимал, что демон прав, что никто другой во всей Арде не смог бы расплавить его волю, сделать его таким же ковким, как раскаленный кусок железа под молотом кузнеца. Он ахнул в голос и запрокинул голову, когда Готмог всунул ему пальцы в зад, еще прежде смазанный и растянутый. Теперь глаза его закатились, но он знал, чьи руки держат его, чьи пальцы терзают его плоть, заставляя кровь кипеть от темного, постыдного жара, чьи бедра он обхватывает коленями, выгибаясь навстречу. — Скажи «нет», мой государь, — прорычал Готмог. Он сам дышал тяжело и терся о Фингона всем телом, загоняя в него пальцы глубже, раскрывая его, разогревая, готовя. Потом он направил свой член в его тело, и Фингон закусил губу. Он не мог позволить вырваться ни единому слову, из страха, каким оно будет, и будут ли это вообще слова, а не долгий протяжный стон... может быть, крик даже... Балрог поймал его за подбородок и прижался к его губам, раскрывая их силой, вталкивая ему язык в рот, вгоняя в него член одним сильным толчком, и Фингон скрестил ноги у него за спиной и позволил изначальному пламени пожрать себя, выжечь без остатка, оставляя лишь пепел изнеможения.