Пламя Удуна

На следующий день они поехали вдоль речки, оставив лес на другом берегу. Фингон наконец узнал окрестности, и настроение у него испортилось. Речка носила имя Ривил и впадала в Сирион в долине между Эред Витрин и Эхориатом, а в месте их слияния были топи Сереха. Там он принял свой последний бой. Прежде здесь никогда бы не проехали в открытую прислужники Врага, разве что большим войском. После того, как оскверненный Сауроном Тол-Сирион был низвергнут, темных били везде: на берегах Сириона, в отрогах Эред Витрин, в Бретильском лесу. Фингону казалось тогда, что его крепость Барад Эйтель сторожит весь Север, запирает Врага в его логове. Много он понимал... Снова вдруг накатили злость и отчаяние последней битвы, когда предали истерлинги, пали стяги сыновей Феанора, и топи Сереха замостили трупами нолдор и эдайн. Сейчас он бы многое сделал иначе: иначе расположил войска, поставил других людей командовать, а проклятых балрогов утопил бы в могучих водах Сириона! Он прожег гневным взглядом спину Готмога, ехавшего впереди. Демон будто почувствовал его взгляд — обернулся и растянул губы в ухмылке. Он не был сейчас тем воплощением зла, разившим его товарищей в битве и мучившим его самого. Но внутри-то он не изменился. Под прекрасной оболочкой прятался все тот же опасный безжалостный враг. Мысль эта привела Фингона в еще большее раздражение. «Прекрасная оболочка», подумать только! Все та же нечесаная рыжая грива, высокие скулы, кожа не белая, а будто опаленная солнцем, как у крестьянина-смертного. Широкие плечи, мощные бедра — никакого изящества. Ноги, впрочем, красивые, длинные, как у породистого жеребца... Фингон вспомнил, как загорелась в мозгу картинка с участием вот этих самых ног, и ему захотелось убивать. Мало демону тела, ему надо и в голову ему залезть! И почему ему приходится напоминать себе, что перед ним враг, неужели он забыл хоть на минуту? Фингон зажмурился от стыда и опустил голову. Забыл. На два дня. Начисто. — Ты что это рожи корчишь? — поинтересовался Готмог, придержав коня и поравнявшись с ним. — Голову напекло? Фингона буквально душил какой-нибудь резкий ответ. «В этой примитивной оболочке тебе и память отшибло? Или ты способен проезжать над могилами друзей, не моргнув глазом?» Или вот еще: «Вспоминаю, как чуть тебя не убил, милях этак в десяти отсюда». Мечты, мечты, тогда он только слегка задел балрога в бок, жалкая царапина, но он воспрянул духом и поверил, что сможет хотя бы ценой собственной жизни убить демона... Стоп, но разве сейчас у него не больше шансов? В следующий раз он ведь даже словом связан не будет. Фингон криво усмехнулся и сказал с изрядной долей откровенности: — Я не подумал, что куда бы ты меня ни привез, мне там не понравится. Митрим вот за теми горами — он ведь захвачен, да? И Хитлум? Ты говорил, его превратили в пепелище, но ты лгал, я помню. — Хитлум цветет и пахнет, что ему сделается. Его отдали истерлингам в награду за предательство, — пожал плечами Готмог. — Моя бы воля, я бы их всех перевешал, а не давал рабов и землю. — Моргот отдал им мой народ в рабство? — с тихой яростью переспросил Фингон. — Что за чушь, Финдекано, кто им отдаст ценных пленников? — Готмог глумливо подмигнул. — Ценные пленники только для избранных. Фингон вдохнул и выдохнул, слишком хорошо понимая, что демон его просто дразнит. Надо же, удар попал в цель, про свое жалкое положение он тоже ненадолго забыл. — И много нолдор Хитлума в Ангбанде? — спросил он вполне таким светским тоном, будто они говорили о погоде. Готмог смерил его недоверчивым взглядом, как будто удивленный, что Фингон не приходит в ярость и не проклинает его последними словами. — Мало, — сказал он наконец, и слова его звучали, как правда. — Кто не погиб в бою, ушел вместе с Тургоном. Женщин и детей ты задолго до битвы отослал на побережье. Тех, кто остался в Хитлуме — слуг, оружейников, мастеровых — угнали работать в шахтах и кузницах, повышать боевую мощь Ангбанда. Истерлинги измываются только над смертными, кто остался — Дом Хадора и прочий сброд. — Он помолчал и добавил вдруг: — Ты, я вижу, присмирел. Неужто правда смирился со своим положением? Может, начал находить в нем некоторую приятность, а? — он усмехнулся похабно и подмигнул. — Конечно, начал, — сказал небрежно Фингон. — С тех самых пор, как могу приказать тебе лечь и раздвинуть ноги, и ты слушаешься. — И он улыбнулся балрогу так сладко, что аж тошнило. — Мечтай-мечтай, — рассмеялся Готмог, но заткнулся и тему развивать не стал, снова выехал вперед. Фингон хотел задать ему в спину вопрос, который с недавних пор вдруг его заинтересовал. Но не знал, как спросить. «Тебя когда-нибудь трахал мужчина?» Пошло и грубо, в стиле самого Готмога. Как это вообще формулируют, чтобы прилично? И возможно ли вообще говорить приличными словами на подобные темы? Сверля глазами спину Готмога, он мстительно представил, как его трахает Моргот. Желательно в своем нынешнем обличье, а не в прежнем приятном и располагающем, в котором Темный Вала разгуливал по Валинору. Может, потому он так предан своему Владыке — потому что когда-то они были близки. А может, Моргот подчинил его себе пытками и насилием. А впрочем, с проклятого демона сталось бы с самого начала подмахивать и просить еще. Фингон представил балрога беспомощным и покорным... и закусил губу чуть не до крови, потому что по телу прокатилась волна жара. Нет ничего невозможного. Сам Темный Вала носил цепи и клялся в покорности Повелителю Арды. Так что придет очередь и Готмога. Если ты бессмертен, терпение у тебя в крови. Фингон стиснул зубы и поехал дальше, стараясь не хмуриться слишком сильно. Эред Витрин, горы Мрака, вставали все выше, закрывая горизонт. Они двигались к истокам Сириона, и Фингон выискивал взглядом знакомые вершины. За ними лежал Хитлум, стонущий под властью чужеземцев, наверняка разоренный войной и поборами. Фингон вглядывался в черные громады скал, будто пытаясь пробуравить их взглядом. Он не сразу понял, чего не хватает в привычном пейзаже, а когда понял, сердце пропустило два удара. Белых башен Барад Эйтель, твердыни нолдор, выстроенной еще его отцом, больше не было. Когда они подъехали ближе, Фингон разглядел наконец почерневшие развалины, теряющиеся среди черных скал. Должно быть, дракон своим огненным дыханием спалил крепость, или ее подожгли при осаде. Дубовые балки сгорели, и каменная кладка осыпалась — а может, ей помогли осыпаться таранами. Только часть стены главной башни осталась торчать, как одинокий кривой зуб во рту шамкающего старика. Горе накрыло Фингона такой оглушающей волной, что все звуки летнего вечера отдалились и стихли. Забыв обо всем, он тронул коня вперед и поехал к развалинам крепости. Никто его не остановил. Когда дорога кончилась у бывшего рва, засыпанного бревнами и камнями, он спрыгнул с Костерка и привязал его. Механически, краем сознания отметил, что последовал за ним только Готмог, и тот держался на почтительном расстоянии. Солдаты и слуги остались далеко позади — вероятно, раскидывали лагерь. Ему было все равно, они все не существовали для него в тот момент. Только глухая, могильная тишина разрушенной крепости; закопченные от жара камни, бывшие когда-то белыми; трава, пробившаяся сквозь плиты крепостного двора; то тут, то там из мусора выглядывает проржавевший шлем, сломанное древко копья... В топях Сереха он видел, как вокруг умирали друзья и соратники, как захлебнулось тщательно подготовленное наступление, как огромное войско лучших бойцов Средиземья разбилось о мощь Ангбанда. Это был кровавый день, кровавый и славный, о котором будут слагать легенды и петь песни. Но теперь бывшего государя нолдор окружала пустота, тишина. Между грудами камней гулял ветер, трепля его косы. Ни единой живой души; ни единой целой стены. Слава нолдор рассыпалась в прах, и на развалинах ее выросла трава. Шорох гравия под ногами, и Готмог сказал за его спиной: — Знаешь, ты ведь мог бы получить свои владения обратно. И отстроить свою крепость заново. — Всего-то и надо, что присягнуть Морготу, да? — задыхаясь от горечи, прошептал Фингон. Не было сил даже на гнев. — Вообще-то нет, — сказал Готмог медленно, вкрадчиво как-то, и Фингон развернулся к нему, будто его тянуло магнитом. Похоже, балрог ждал этого вопроса, был готов к нему. О Эру, так вот зачем Готмог привез его сюда! Подтверждая его догадку, Готмог продолжал, глядя ему в глаза: — Ты по-прежнему будешь суверенным государем своей земли, верховным королем нолдор Средиземья. Вы заключите договор с Владыкой Мелькором, как равные.