Пламя Удуна

Неизвестно, к каким методам прибегали балроги, чтобы вернуть утраченный самоконтроль — может быть, носились на своих крыльях до изнеможения по ночному небу, или крушили скалы огненным бичом, или устраивали небольшой локальный пожар, мили на две-три в окружности — но утром Готмог снова был похож на человека. Точнее, на эльфа. Он спокойно сидел у костра с солдатами, ел и пил, смеялся даже, не обращая ни малейшего внимания на нолдо, вышедшего из шатра. Фингон всю ночь проспал некрепко, опасаясь, что где-нибудь под утро балрог ворвется в шатер, все еще злой, и поимеет его грубо и больно, чтобы доказать, что он все еще тут хозяин и вовсе не проявил слабость. Но Готмог даже за одеждой, оставленной в шатре, не явился — взял, видимо, другую смену у слуг. Он как будто отказывался признавать, что его пленник вообще существует, что само по себе свидетельствовало, как сильно нарушен его душевный покой. «Давай-давай, — подумал Фингон злорадно. — Делай вид, что меня здесь нет. Посмотрим, сколько ты выдержишь». Являя собой такую же картину показного спокойствия, как Готмог, он пожелал присутствующим доброго утра и уселся у костра завтракать. За все утро он не дождался от своего пленителя ни слова, ни даже взгляда. Когда слуги подвели их оседланных лошадей бок о бок, Готмог вскочил в седло и поехал вперед, не оглядываясь. Если бы к Фингону несколько раз не обращались слуги, он мог бы подумать, что стал невидимкой. Нолдо подумал, не поравняться ли с Готмогом и не завести ли разговор. Однако нейтральные темы на ум не шли, а поднимать вчерашнюю было бы неразумно. Разговор кончился бы одним из трех способов: или Готмог изобьет его огненным бичом, как обещал, или снова выйдет из себя и перекинется... или, гм, сдерет с него одежду и изнасилует. Все три перспективы воодушевления не вызывали. Фингон постарался успокоить себя мыслью, что балрогу нужно время, чтобы решиться всерьез обдумать подобное предложение. Измена своему сюзерену не рождается просто так, потому что тебе предложили. Она должна укорениться, пустить ростки и расцвести, а на это нужно время. Само то, что Готмог отказывается разговаривать с Фингоном и даже смотреть на него, очень явно говорит о том, что он все еще думает о сказанном вчера ночью. Нет, пусть поварится в собственных мыслях еще. Если он сам не заговорит, Фингон еще вернется к разговору. В удобный момент, когда балрог будет управляемым, уязвимым. Во время секса, да. На мгновение Фингон прикрыл глаза, чувствуя отвращение к самому себе. Он слышал, что женщины иной раз используют мужское желание на пользу себе, просят о чем-то в момент близости или позже. Для женщин это нормально, у них ведь нет других рычагов власти. Но он ведь предложил Готмогу военный союз, как один правитель другому! И все равно вынужден добавить к сделке свое тело тоже. Эру, да неужто у верховного военачальника Ангбанда нет никаких амбиций, нет гордости, только желание валяться в кровати с пленным эльфом? Ну что ж, сейчас Готмог очень явно демонстрирует, что способен не думать о сексе целый день. Интересно, что он будет делать вечером? Проведет ночь у костра с солдатами или опять унесется на крыльях прочь? Или все-таки сдастся своей похотливой природе и придет в постель? «Если он придет, — подумал Фингон, — я его вознагражу. Не буду дразнить, издеваться. Покажу ему, как отдаются по доброй воле. Пусть даже это притворство, ложь. Но... если бы он вправду перешел на мою сторону... Если бы перестал быть врагом... Слушался бы приказов...» От одной мысли по телу его пробежала волна жара, и в паху свело. Эру, представить только, как Готмог убивает для него орков, гигантских варгов; может быть, складывает к его ногам голову дракона... Нет, Фингону не придется прикидываться возбужденным. Он прижал ладонь к своему пылающему лицу. Хорошо, что демон на него не смотрит. Готмог не сказал, куда они направляются, но это было очевидно и так. От Барад Эйтель можно было или вернуться назад в долину Сириона, или ехать дальше через перевал в Митрим. Они поехали через перевал. Дорога была достаточно широка, чтобы не приходилось балансировать на краю пропасти. Даже в самых узких местах могли проехать бок о бок три конника или телега с припасами. Но за горными дорогами нужно присматривать: чинить их, убирать осыпавшиеся камни, мостить трещины. Всем этим новые хозяева Митрима, похоже, пренебрегали. В одном месте солдатам даже пришлось разбирать недавнюю осыпь. Поэтому переход через перевал был куда более медленным и утомительным, чем когда Фингон проезжал тут со своим войском. Холод тоже мешал, хоть слуга и вручил ему шерстяной плащ. Мерзли руки, сжимающие поводья, и ветер пробирался под одежду, высасывая тепло тела. Солдаты кутались в одеяла и плащи, и на Готмога, ехавшего впереди в одной рубашке, холодно было даже смотреть. Не раз и не два Фингон подумал, будет ли кожа демона горячей на ощупь или просто теплой. И вздрогнет ли он, если коснуться его холодной ладонью. Но, конечно, он не решился. Да и как бы он смог, если состояние дороги по большей части заставляло их ехать друг за другом гуськом. Несколько раз далеко внизу открывался вид на Митрим, похожий на россыпь драгоценностей на блюде: бирюзовая гладь озера, изумрудная зелень лугов, серебряная лента реки, поля золотой пшеницы. Но Фингон слишком устал, чтобы любоваться видами. Уже стемнело, когда они наконец спустились с гор на равнину и разбили лагерь. Слуги даже не ставили шатер, не варили похлебку. Все обошлись хлебом и сыром, запивая их подогретым вином. Выпив свою кружку в один присест, Фингон завернулся в плащ, улегся у костра и мгновенно уснул, не заботясь даже, где собирается спать Готмог. Наверняка тот устал не меньше, а может, все еще дуется на эльфа — как бы там ни было, этой ночью ему точно не до глупостей. Засыпая, он все-таки успел подумать, что был бы не прочь прижаться к теплому боку и широкой груди. Утром они все еще не разговаривали. Готмог был занятым и серьезным, что-то обсуждал с солдатами — скорее всего, построение для более эффективного конвоя. Если взглянуть на эту землю с точки зрения захватившего ее врага, опасность все еще сохраняется. Наверняка кто-то из людей еще прячется в лесах, отказываясь подчиняться новым хозяевам. Да и сами истерлинги, как слышал Фингон, не чужды кровавого ремесла разбоя. Словно в насмешку, утро было теплым и солнечным, а раскинувшиеся вокруг пашни и луга так же мирно зеленели, как в те времена, когда Митрим был вотчиной Фингона. Война обошла стороной этот щедрый край: ни развалин, ни сожженных домов, ни обломков оружия, как в Барад Эйтель. Фингон не знал, радоваться или печалиться этому факту. В Митриме не осталось воинов, только крестьяне и ремесленники, а они, конечно, не могли организовать хоть какое-то сопротивление захватчикам. Весело сияющее солнце и пасторальные картины не помогли нолдо стряхнуть уныние. Безрадостным взором он смотрел вокруг, не понимая даже, почему на душе так тоскливо. Вероятно, потому, что прежде он был господином этой земли, ответственным за ее благополучие, а теперь ему не принадлежал даже самый тощий колосок в поле. Не потому же, что балрог все еще вел себя так, будто забыл о его существовании, и уделял внимание чему угодно — колосящейся пшенице, стадам пестрых коров, гонимых через дорогу, только не Фингону! Оказалось, впрочем, что Готмог не прикидывается занятым. Какая-то миссия от Владыки у него все-таки была — скорее всего, изучить положение дел во владениях истерлингов. Может быть, найти повод отобрать их, с Моргота станется. В первой же деревушке к дороге согнали тех, кто не был занят на полевых работах, и Готмог, не слезая с седла, отрывисто и надменно задал несколько вопросов: как их устраивает новая власть, не скучают ли они по старой, всем ли довольны. Фингон слышал не все — перед деревушкой один из слуг передал ему широкую шляпу, затеняющую лицо, и почтительно уведомил о желании Повелителя, чтобы благородный господин эльф держался позади, вместе с солдатами. Фингон нехотя повиновался и даже собрал косы под шляпу. Вряд ли местные крестьяне могли узнать в нем блестящего короля нолдор, проезжавшего по этой дороге в сверкающих доспехах с огромным войском, но рисковать все равно не следовало. Эльфа-нолдо в нем было довольно легко узнать. А вот и новая власть: с некоторым опозданием услышав о визите, подоспел смуглый толстый хозяин лена. За ним спешила худая замученная женщина с пирогом и кувшином вина. Женщина была из дома Хадора — жена, наверное, хотя в ее браке наверняка мало было доброй воли, если хозяин вообще тратил время на свадебные обряды. Фингон обратил внимание на смуглого детину с плеткой, в начищенных сапогах, не заляпанных навозом и пылью, среди босых крестьян. Из сапога высовывалась рукоять плетки — надсмотрщик. Готмог идиот, что ли? Кто ему скажет правду под зорким взглядом новых хозяев? Краем глаза он заметил, как один из солдат спешился и помог вытащить ведро воды девушке у колодца. Все внимание было приковано к надменному эмиссару Владыки Мордора во главе процессии, а даже если кто-то обратил внимание на солдата, то увидел бы, как тот всего лишь наполняет флягу и флиртует с миловидной крестьянкой. Возможно, Готмог не такой уж идиот. В телегу с припасами загрузили пару корзин со снедью — Фингон уже не сомневался, что слуги воспользовались возможностью и задали пару невинных вопросов между делом: а хорошо ли коровы доятся, а что там грибы и ягоды в лесу, в таком духе. Можно узнать, например, что местные жители не ходят в лес, боясь разбойников, или их не пускает хозяин деревни, чтобы не разбежались. В следующей деревушке сцена повторилась. Фингону даже стало интересно: выполнял ли раньше Готмог подобные миссии? Неужели прямо в своем истинном облике? Не может быть, крестьяне бы пугались его до обморока. Скорее, это что-то новое и неиспытанное для него. Не оскорблен ли он таким поручением от своего Владыки, достойным больше управляющего, чем военачальника? Или, наоборот, только ухватился за него со свойственным ему азартом и страстью к новым впечатлениям? Жаль, что нельзя спросить. Фингон удивился, поняв, что ему действительно жаль. Этак он еще и скучать начнет по своему пленителю! Какая пошлость. Он закусил губу, принял скучающий вид и отвел глаза от рыжей шевелюры, пламенеющей во главе процессии.