Пламя Удуна

На ночлег остановились в деревне покрупнее и побогаче, на самом берегу озера Митрим. Впервые за время путешествия ночевать предстояло под крышей — не всем, правда, только избранным. Фингон ожидал, что солдат распределят по крестьянским дворам, но Готмог, как дальновидный командир, разделять отряд не стал, и их оставили ночевать в главной усадьбе, кое-как разместив в конюшне, на сеновале и в сенях. Эмиссара Владыки пригласили отужинать с «лордом». Готмог взял с собой пару своих офицеров и Фингону тоже небрежно приказал его сопровождать. Фингон сменил шляпу на цветной платок, который обмотал вокруг головы, надвинув на лоб. Так его уши были прикрыты, и косы не бросались в глаза. Он молчал и держался позади Готмога, где-нибудь поближе к стене и подальше от свечей, стараясь не выпрямляться во весь свой немалый по сравнению с людьми рост. «Лорда» звали Борган. Это был приземистый широкоплечий мужчина, и воин в нем чувствовался так явно, что Фингон с трудом подавил вспышку ненависти. Наверняка один из предводителей, один из тех, кто под командованием проклятого предателя Ульфанга ударил в тыл сыновьям Феанора. За какие еще заслуги его могли наградить богатыми землями в Митриме! Правил он в своих новых владениях железной рукой: слуги и крестьяне смотрели на него с опаской и ловили каждое его слово. Во дворе Фингон заметил вещь, абсолютно невозможную в те времена, когда здесь правили князья нолдор: столб для порки с железными наручниками на цепи. Ужин был роскошный, с изысканными блюдами из форели и другой озерной рыбы; когда-то ее обозами присылали отсюда ко двору государя нолдор. Но Фингону кусок в горло не лез — слишком явно здесь ощущалось, кто победители, а кто побежденные. За стол с гостями сел только хозяин и двое его сыновей. Жена его робко поприветствовала прибывших и исчезла в своих покоях — без сомнения, не желая показывать гостям разбитую губу и синяк под глазом. За столом прислуживали две пугливые девушки и юноша, тоже белокожие и светловолосые, как эдайн. Хозяева помыкали ими, как рабами. Когда был выпит уже не один кувшин вина, сын хозяина поймал за талию одну из девушек и силой усадил к себе на колени, нашептывая ей какие-то гнусности и пытаясь поцеловать. Бедная девушка чуть не плакала. У Фингона было стойкое ощущение, что в отсутствие посланца из Мордора тут творится и не такое непотребство. Он заскрипел зубами, глядя в свою кружку с вином и пытаясь уговорить себя, что вмешательство его ничего не изменит, только привлечет к нему ненужное внимание. Юноша что-то шепнул разбушевавшемуся сыну хозяина, одновременно потянув девушку за рукав — видно, пытаясь в меру сил ее выручить. Истерлинг, уже порядком набравшийся, заорал: — Руки прочь, подстилка! Думаешь, раз ноги раздвигаешь перед лордом, так все можно? Юноша уронил руки и густо покраснел. У Фингона дрогнула рука, и вино выплеснулось на стол. Его замутило. Мальчику же всего лет пятнадцать! Не может быть, чтобы... Тут хозяин наклонился к Готмогу и с похабной ухмылкой сказал: — Не желаете ли развлечься сегодня ночью, господин? Я могу послать Аррина постелить вам постель. Он мой пасынок, я женат на его матери. Аррин послушный мальчик, он знает, что стоит ему проявить неповиновение, и его драгоценная матушка пострадает. Этот Дом Хадора, знаете ли, боготворит своих женщин. Какая глупость, женщины ничем не лучше овец! Их единственное предназначение — рожать детей, предпочтительно сыновей, и возиться на кухне. Горячая ярость залила Фингона. Он сам не понял, как отшвырнул стул и оказался на ногах. Он не знал, что собирается делать — ударить хозяина, потребовать отпустить мальчика или еще что-нибудь такое же благородное и бессмысленное, — но так и не узнал. Готмог, так же мгновенно вскочивший, прижал его к стене, стиснув плечо, как клещами. — Только открой рот, и я пошлю тебя спать на конюшню, а в постель возьму этого мальчишку, — пригрозил он так громко, что слышали его все присутствующие. Фингон не покраснел, а побледнел так, что скулы свело, с трудом смиряя свою ярость. С Готмога станется выполнить свою угрозу. Страшно представить, что он сделает с мальчиком, пусть даже тот не в первый раз делит постель с мужчиной. Эру, какая мерзость! Истерлинги превратили Дом Хадора в слуг, рабов, наложников, жиреют на их труде, бесчестят их дочерей и сыновей! Он вспомнил гордую, прекрасную Морвен, супругу Хурина, и ее малыша Турина. Сколько ему было, когда он видел его в последний раз — семь, восемь? Что с ними сталось, не прислуживают ли они такому же черномазому истерлингскому «лорду»? Мысль его отрезвила. Чтобы узнать, нужно ехать с Готмогом дальше. Он с усилием разжал пальцы, стиснутые в кулаки, и перестал вырываться. — Спасибо, лорд Борган, но как видите, у меня есть свое развлечение, — с похабной ухмылкой сказал Готмог, задвигая Фингона себе за спину. — И оно очень ревнивое. Хозяин захохотал и крикнул: — Эй, Аррин, поди постели гостям в большой спальне. У мальчика тряслись руки, пока он менял белье на широкой кровати — видно, до конца не мог поверить, что огромный жуткий посланник из Мордора, которому он едва доставал до груди, его не тронет. Готмог никак не пытался рассеять его страхи — наоборот, следил за ним хищным взглядом, особенно когда мальчик наклонялся. Спектакль этот, по-видимому, предназначался Фингону, и тот молчал, хотя челюсти просто сводило от желания выдать что-нибудь презрительное. Стоило только мальчишке исчезнуть за дверью, как Фингон надменно спросил: — Неужели ты не собираешься положить конец этому разврату? Этому грабежу, рабству, насилию и пороку? Истерлинги издеваются над вверенным им населением без всякого стыда! — Горе побежденным, — усмехнулся Готмог холодно и зло. — Я назвал тебе способ, которым ты можешь освободить их из рабства. Их и себя. Всего лишь скажи «да» моему Владыке. Фингон стиснул зубы и покачал головой. — Единственный способ покончить с рабством — свергнуть Моргота. Ты это знаешь так же хорошо, как и я. — Ты забыл свое место, эльф. Пора тебе напомнить. Раздевайся. Фингон приподнял бровь, взглянул на Готмога с невыразимым презрением и не удостоил его ответом. Что он сделает — начнет гоняться за ним по всей спальне, выкручивать руки, пороть? Обеденная зала всего лишь чуть дальше по коридору, даже из-за закрытой двери слышался гул голосов и смех. Готмог не сдвинулся с места, только прислонился к стене и скрестил на груди руки. — Наш гостеприимный хозяин очень хорошо устроился, — заметил он светским тоном, и Фингон даже успел удивиться смене темы. — Удобно, знаешь ли, жениться на женщине с красивым юным сынишкой. Наверняка вдова кого-то из тех, кто полег в Нирнаэт Арноедиад. Так вот, женишься на вдове, угрожая продать ее сына в рабство, а сыну потом угрожаешь сделать что-нибудь с его мамочкой. Держу пари, он сам и штаны снял, и ягодицы раздвинул. Плакал, наверное, как же без этого. Я не увлекаюсь мальчишками, но будет интересно проверить, правда ли он такой послушный, как расписывает Борган. Фингон едва не заскрипел зубами. Это был дешевый и подлый прием. Но действенный. Он рванул на себе рубашку, стащил ее плеч, едва на обрывая пуговицы. Сбросил туфли, штаны, белье, лег на кровать ничком, задыхаясь от ненависти. Готмог какое-то время разглядывал его, потом подошел, расстегивая пояс и штаны, неторопливо влез на кровать. Небрежно раздвинул эльфу ноги коленом, навалился и вставил, наскоро смочив себе путь слюной. Фингон сильнее стиснул зубы, намереваясь вытерпеть унизительный и болезненный акт без единого стона. Было ясно, что балрог желает наказать его за наглость, показать ему, кто тут хозяин. Фингон забыл, с кем имеет дело. Через десять минут этой пытки он давился криками, зажимая себя рот. Демон распластал его по постели, придавив своим огромным горячим телом, и вбивал, вбивал в него обжигающе горячий член, неутомимо, как молотобоец бьет по раскаленному куску железа, придавая ему форму. Фингон уже кончил, даже не коснувшись собственного члена, а балрог продолжал терзать его тело, каждым неумолимым толчком напоминая, кто здесь раб, а кто господин. Когда он, наконец, оставил его и поднялся, Фингон остался лежать неподвижно, измученный, не в силах пошевелиться. Он кусал пальцы, боясь, что с губ сорвется непрошеный стон. Только когда Готмог вышел, нолдо со стоном сдвинул ноги и укрылся покрывалом. Боль прошла довольно быстро — когда балрог был в своем истинном обличье, он еще и не такое вытворял со своим пленником. Но унижение не проходило. Ночью Готмог снова явился, распространяя вокруг себя запах вина и табака, этого омерзительного зелья истерлингов. Он не был пьян и сам, кажется, не курил, просто одежда пропиталась запахом. Фингон только успел задремать; Готмог стащил с него покрывало и подмял его под себя. Он трахал эльфа долго, зло, зажимая ему ладонью рот — просто чтобы показать свою власть, а не заглушить крики, потому что Фингон только дышал глубоко, со всхлипами и смотрел остановившимся взглядом в темноту. Балрог кончил, изливая в него свое горячее семя, отвернулся и заснул. Поимел его, как вещь, и отбросил. Утром Фингон закусил губу и скривился от боли, сев на скамью к завтраку. А ему еще предстояло ехать верхом! Одна мысль вызывала холодную дрожь. Нолдо с трудом принудил себя поесть — плечи будто придавил огромный невидимый груз, мешая дышать, не то что есть. Он не отрывал глаз от своей тарелки, но все-таки видел, как Аррин, прислуживающий за столом, ходит с трудом, слегка прихрамывая. Фингон опустил голову еще ниже, чувствуя, как щеки заливает краска стыда. Помоги ему Эру не выйти во двор так же. И не вскрикнуть в голос, садясь в седло. Что ж, ясно теперь, почему его роль называется «подстилка». Именно так он себя и чувствовал.