Пламя Удуна

Печальная правда о положении дел в Белерианде после поражения нолдор камнем легла на душу Фингона. Они поехали дальше, и Фингон уже не обращал внимания на красоту летнего дня или прелесть деревенского пейзажа. Он ехал, уставившись на луку седла, ощущая зияющую пустоту внутри, где раньше жила эстель, надежда. Тупая, тянущая боль между ног казалась лишь призрачным отголоском боли душевной. Он так мечтал о побеге, о том, чтобы собрать войско для новой войны. Но пусть даже ему удастся вырваться из Ангбанда — куда он пойдет? К брату, рискуя выдать местонахождение Гондолина врагу? Да он сам знал только общее направление, не больше. В Дориат к Тинголу? Даже в мирные времена Тингол принимал у себя только наследников дома Финарфина, кузенов Фингона. В Бритомбар или Эгларест? Но это не крепости, а верфи, и пусть они укреплены, войско там не соберешь и оборону не организуешь. Маэдрос наверняка жив и будет рад его видеть, но только он один, а не его братья. И что с владениями феанорингов, не захвачены ли они так же, как Митрим, Хитлум, Дор-Ломин? В начале путешествия у Фингона было ощущение, что он на короткое время вырвался из тюрьмы на свободу. Но оказалось, что это всего лишь иллюзия. Стены тюрьмы как будто раздвинулись, накрыв половину Белерианда, где теперь властвовал Моргот. Это только вопрос времени, пока тот раздавит оставшиеся крепости нолдор. Вечером в шатре он молча разделся и лег, не дожидаясь, пока Готмог прикажет. Здесь балрогу было нечем его шантажировать, но какая разница. Он и так мог сделать со своим пленником все, что заблагорассудится. Пусть езда верхом превратится в пытку — так Фингон, по крайней мере, не забудет, зачем его взяли в эту поездку. Новый способ мучить и издеваться, только и всего. Подумать только, он сам напросился, и балрог мастерски разыгрывал неохоту... Готмог сунул в него скользкие пальцы, вспомнив, наконец, о существовании смазки. Фингон невольно дернулся и прикусил губу. Не вскрикнул хотя бы, и на том спасибо. Было противно ощущать, что, даже несмотря на боль, плоть его жадно пульсирует, приветствуя неминуемое вторжение. — Перевернись, — приказал Готмог. Не открывая глаз, Фингон послушался. Сегодня, значит, его трахнут лицом к лицу. Пальцы вернулись, смазывая его, растягивая. Другой рукой Готмог заставил его раскрыть ладонь и обернуть вокруг члена. Фингон стиснул зубы — вот уж чего он не станет делать на глазах у демона, так это ублажать сам себя. Готмог медленно ввинтил в него пальцы, поглаживая изнутри, и Фингон приоткрыл рот и задышал чаще. Сжал свой член, просто чтобы отвлечься от болезненных ощущений в заднем проходе, от скольжения пальцев туда-сюда, как будто при сексе... Готмог начал трахать его пальцами: аккуратно, расчетливо, без остановки, без единого слова, и тело Фингона, напряженное, как струна, будто самое собой подавалось ему навстречу, и ладонь его будто сама собой двинулась вверх-вниз. Он застонал — не от удовольствия, от отчаяния, поняв, что хочет этого, уже давно хочет: плоти демона в себе, ритмичных толчков, кратковременного забытья, даруемого оргазмом. Это было так невыносимо унизительно, что из глаз его брызнули слезы — одновременно с тем, как его собственное семя брызнуло ему на пальцы. — Возьми в рот, — хрипло приказал балрог. Он встал на колени над Фингоном, приподнял его за плечи, так что член его оказался у самого лица эльфа. Фингон устало закрыл глаза и протянул руку. У него просто не осталось сил сопротивляться, отказываться, дерзить; он механически повторил все те движения, которые впервые освоил несколько дней назад. Где-то на периферии сознания застряла мысль: а тот юноша-человек так же устало-равнодушно ублажает своего хозяина — или плачет и давится, когда тот дергает его на себя за волосы? Когда его трахают в зад, ненавидит он каждую секунду происходящего? Или получает такое же унизительное, постыдное удовольствие, как эльф? Кончая, Готмог отстранился, и его горячее, пряное семя выплеснулось Фингону на приоткрытые губы, потекло по подбородку. Он поднял руку и устало вытер рот, все так же не открывая глаз. Готмог взял его за подбородок, вглядываясь ему в лицо, и Фингон даже не отстранился — молча ждал, когда его отпустят, и можно будет лечь и забыться сном. — А, ты так решил сопротивляться мне — разыгрывать безвольную куклу? — хмыкнул Готмог. — Посмотрим, надолго ли тебя хватит. Он провел большим пальцем по губам Фингона, поцеловал, слизывая следы собственного семени, и даже это простое прикосновение отозвалось легким эхом в теле эльфа. Стоит Готмогу поцеловать его еще раз, грубее, жестче, залезая языком в рот, а рукой между ног, и Фингон снова раздвинет перед ним ноги и снова кончит под ним. Раб, подстилка. Сколько лет он проведет, лежа под Готмогом каждую ночь, ублажая его всеми возможными способами, пока тот не потеряет к нему интерес? Может, юный Аррин каждый раз молится о том, чтобы надоесть хозяину, чтобы следующего раза не было, чтобы тот нашел себе кого-то другого... Губы его шевельнулись, беззвучно произнося два коротких слова, прежде чем он успел сжать зубы. — Что? — переспросил Готмог, наклоняясь ниже. Фингон лег на подушку и отвернулся. Балрог помедлил, шумно вздохнул и тоже улегся спать. Утром он разбудил Фингона, жарко дыша в ухо, целуя в шею, гладя в паху. Фингон опять покорно подставил ему задницу, покорно кончил, кусая губы и глядя в никуда. Странно — теперь, когда он хотел, секс превратился в механическое действо, нечто, что нужно перетерпеть, чтобы обрести кратковременное облегчение, краткий миг освобождения от уз. Но можно ведь освободиться навсегда. Обрести забвение навечно. — Убей меня, — снова прошептали его губы, почти беззвучно. Такой же постыдный момент слабости, как то первое «Не надо», сделавшее его уязвимым для балрога. В этот раз Готмог его расслышал. — Ушам не верю, — хмыкнул он. — Гордый король нолдор перенес страдания и пытки без единого стона, а теперь просит о смерти только потому, что ему понравилось трахаться с врагом. Вы, нолдор, такие зануды. Не ответив и даже не взглянув на него, Фингон принялся одеваться. Готмог, разумеется, решил, что Фингон уже почти готов принять предложение Моргота, просто хочет немного пострадать и помучиться рефлексией. Теперь он был уверен, что нолдо достаточно укрощен и запуган и не посмеет вернуться к разговору об измене. Он стал вести себя как ни в чем не бывало — гарцевать рядом с Фингоном, обращаться к нему, шутить. Нолдо отвечал устало и односложно. Он даже не прикидывался — просто все это превратилось для него в посторонний, неважный шум. Как-то раз он даже не услышал, что Готмог к нему обращается, пока тот не тряхнул его за плечо. — Извини, я задумался, — сказал он равнодушно. — Что ты говорил? Готмог сдвинул брови, посмотрел на него странно и отъехал в сторону, не продолжая разговор. Перед ними расстилался Хитлум — обезлюдевший, опустевший. Попадались заброшенные деревеньки, заросшие сорняками поля — куда делись жители? Угнаны в рабство или сами сбежали куда-нибудь на юг, подальше от истерлингов, орков и нолдор, оказавшихся такими неудачными сюзеренами? Дор-Ломин и усадьба Хурина лежали за горами Митрим, но до них было еще несколько дней пути. Готмог раньше Фингона сообразил, что государя нолдор в Дор-Ломине узнают хоть в шлеме и в полном доспехе. Они заночевали на заброшенном хуторе — слуги быстро убрались в единственной горнице, завесили выбитые окна, застелили кровать, вымели мусор. Раздеваясь на ночь, Готмог объявил: — Завтра воины останутся здесь, и ты вместе с ними. Надеюсь, нет нужды запирать тебя и заковывать в цепи? Фингон покачал головой. Место было открытое, до гор миль двадцать, до леса в другую сторону — не меньше. Верхом он будет как на ладони, и если его не смогут догнать, то просто пристрелят коня. Пешком больше шансов — разнотравье вставало до пояса. Но балроги не дремлют; как орлы, они видят с высоты своего полета даже мышь-полевку. И он дал слово — это самое главное. — Ты будешь скучать без меня? — спросил Готмог, устраиваясь между его ног. Фингон отвернулся, глядя в стену, и не ответил. Готмог втиснулся в него — жаркий, большой, твердый — и глаза эльфа сами собой закатились, а зубы прикусили губу, не пуская беспомощный стон наружу. Готмог толкнулся глубже и прошептал ему на ухо, как заклинание: — Будешь.