Пламя Удуна

Они поехали обратно, и горы Эред Витрин вставали все выше на горизонте, как стены темницы, куда его запрут, чтобы больше не выпустить. Когда они перевалят через горы, пути назад не будет. В очередной раз Фингон скажет «нет», и может быть, Готмог поверит, что он не передумает. Да, конечно, как демон поверил, что Фингон никогда не ляжет с ним добровольно. Как поверил, что государь нолдор не смирится с унизительным пленом. Это было самое страшное: Фингон боялся не выдержать и сдаться. Впрочем, всегда оставался нож и высокое окно, как верно заметил Готмог. Он не мог смотреть спокойно на демона. Щеки заливал непрошеный румянец, когда он вспоминал, как верховный военачальник Ангбанда предлагался ему, как шлюха. И вовсе не делал над собой усилие — нет, искренне хотел. Фингона бросило в холод и сразу же в жар: может, Готмог хотел и тогда, когда был в своем истинном обличье, с этой огромной разницей в росте, в размерах... Как он будет вести себя снизу — покорно отдаваться или глумливо подначивать? Одно то, что он задумывался над такими вещами, вгоняло его в отчаяние. Никто не будет пытать его и травить варгами. Просто демон станет и дальше отравлять его плоть порочными ласками, его сознание — сладкими речами. В следующий раз даже не поставит условий, просто разляжется под Фингоном, и все: они больше не насильник и жертва, они любовники... Кровь бросилась Фингону в лицо: он представил, как Готмог говорит что-нибудь такое, интимное, публично — как его объездили ночью, например, и сколько раз, и каким жеребцом оказался король нолдор в постели. Он прижал ладонь к глазам. Морготу ведь даже не нужно формальное согласие. Можно просто объявить Фингона верховным королем Белерианда, дать ему покои в Ангбанде, отобрать слуг из числа пленников. Разослать шпионов, которые расскажут, что видели государя нолдор в Ангбанде, вполне довольного, милующегося с Повелителем балрогов. Отстроить Барад Эйтель и посадить там свой гарнизон. Вывезти пару раз его, Фингона, показать народу. Он что, будет кричать: «Не слушайте Моргота, меня держат в плену?» Острые камни на дне пропасти манили все больше. Потом он начинал злиться на свою трусость. Неужели внук Финве боится не устоять перед соблазнами плоти, перед посулами убийцы деда и отца? Что такого, что он делит постель с балрогом? Это не делает его предателем. Готмог куда больше него зависит от плотских желаний — поиметь его как следует, и он будет просить еще, и его верность господину пошатнется... Эру, как он от планов убить Готмога вдруг перешел к планам его поиметь? Еле слышный голосок нашептывал: почему бы перед смертью не попробовать, будет что вспомнить в Чертогах молчания. Фингона бросало в жар, а потом в холод от таких мыслей. Только представить, что Намо Мандос все это увидит. И представит на суд Манве Сулимо, кстати. Одно это отвращало от мыслей о самоубийстве. И вдруг... вдруг он попробует один раз, и ему захочется еще? Все, что до сих пор Готмог делал с ним, только глубже засасывало его в пучину порока и разврата. Фингон поклялся себе, что хотя бы эту черту он не перейдет. Лагерь разбили перед перевалом, чтобы выступить с рассветом. Ужин был обильным и сытным — припасы пополняли во всех деревнях, через которые проезжали. Фингон не налегал на еду, но мысль о последнем ужине приговоренного у него возникла. Он и в шатер вошел, как приговоренный, низко опустив голову, еле переставляя ноги. Пальцы, которыми он стал распускать завязки рубахи, не слушались. — Что же ты так боишься меня? — вкрадчиво спросил балрог, развалясь на постели. — Или ты себя боишься, мой государь? — Боюсь, что ты опять начнешь вертеть задом, как течная сука, — сухо отрезал Фингон. — Противно смотреть, знаешь ли. Готмог не разозлился, но глаза его сузились, и ухмылка стала несколько кривой. — Нет чтобы честь оценить. Я прежде никому не предлагал, — сказал он деланно-небрежно. — Вот и не надо. Или я вообще перестану тебя уважать. — Фингон сбросил обувь, стащил штаны и встал у края ложа обнаженный. Спросил раздраженно, зло: — Ну, как мне лечь или встать? Готмог, прищурившись, оглядел его, поиграл желваками на скулах и буркнул: — Да никак. Что-то я не в настроении. Фингон усмехнулся, ногой откинул покрывало. — Что, мужская слабость одолела? С примитивной смертной плотью случается. Я слышал, есть всякие травки, притирания. — Да ну, есть способы проще. Поработай ртом, и все получится, — балрог ответил ему таким же ехидным тоном и сдвинул покрывало на бедра. Он вправду даже еще не начал возбуждаться. Может, его тоже одолевали сомнения и даже страх, что поручение Моргота он не выполнит. — Что-то я тоже не в настроении, — сладко улыбаясь, сказал ему Фингон и скользнул в постель — не на самый край, вот еще, он вовсе не боится демона. Но не и вплотную к нему, не касаясь даже плечом. Будь он проклят, если хоть раз еще коснется Готмога сам, не по приказу, поцелует его или раздвинет ноги. Пусть Готмог делает, что хочет: принуждает, насилует, отдает балрогам на забаву. Те несколько дней уже не повторятся, когда Фингону казалось... А что, собственно, ему казалось? Что он приручил демона, или что демон приручил его? Все же странно было лежать голым в постели с Готмогом — и не касаться его, не чувствовать на себе его тяжелое тело, горячие толчки между ягодиц или вытекающее из задницы семя. Он отвернулся и обнял подушку, устраиваясь поудобнее. Может, вот так жертва надоедает насильнику. По возвращении в Ангбанд его сошлют в шахты, чтобы изредка извлечь оттуда, отмыть, дать Готмогу с ним позабавиться и отправить обратно. Не худшая участь, если подумать. — Сколько раз мне хотелось тебя придушить! — задумчиво сказал балрог за его спиной. — Я даже со счета сбился. Хотел — и не мог. Это так странно — хотеть убить того, кто в полной твоей власти, и не мочь. — Это называется совесть, — едко подсказал Фингон, не поворачиваясь. Готмог фыркнул. — Кого я только ни имел, а вот совесть еще не приходилось. — Он помолчал. — Что, Финдекано, больше не станешь соблазнять меня посулами власти и своей благосклонности? Так и будешь холоден и суров? — У тебя нет ничего, что мне нужно, демон, — процедил нолдо сквозь зубы. — Ничего. — Как насчет оружия? — Готмог шепнул ему в ухо, придвинувшись ближе. Фингон замер, напрягшись. Опять какой-нибудь трюк, обман, лживые посулы врага... — Я не шутил насчет поединка, — продолжал нашептывать демон, и от его горячего шепота по позвоночнику Фингона побежали мурашки. Это было очень соблазнительное предложение. — Я дам тебе меч, приму свой истинный облик. Скажи, что не хотел бы продолжить то, что мы начали в топях Сереха. Один на один, только ты и я. Правая рука нолдо сжалась, будто стискивая рукоять меча. Он был воин: как ему не хватало оружия в руках, упоения битвы, хотя бы отработки боевых приемов! Снова скрестить клинки с Готмогом — пусть понарошку, без щита и доспехов, без единого шанса убить его... Нет другой такой свободы, как свобода воина в бою! — Только сначала мне придется ублажить тебя как-нибудь по-особому, — не скрывая иронии, хрипло выдохнул он. Голос, как ни странно, слушался с трудом. — Только если сам захочешь, — смешок Готмога прошелся по его напряженной спине, как ласка. — Нет, я больше заинтересован в исходе поединка. Если я возьму верх, ты согласишься на предложение Владыки. Заключишь союз с Ангбандом. — А если я? — Фингон повернулся и взглянул на Готмога. Тот лежал на животе, опираясь на локоть у его головы, и даже не прикасался к нолдо. — Если я возьму верх? Готмог фыркнул: — Прости, Финдекано, я не верю в такую возможность. А чего бы ты хотел? — Тебя, — с вызовом бросил Фингон. Он знал, что это прозвучит двусмысленно, и хотел проверить реакцию Готмога. — Для этого совсем необязательно драться, — ухмыльнулся Готмог. — Я и так готов. Нолдо уточнил: — Чтобы ты принес мне вассальную клятву. — Ты же понимаешь, что у тебя нет шансов победить меня? — А ты понимаешь, что тебе придется убить меня, прежде чем я признаю поражение? Или ты предлагаешь пародию на поединок, с тренировочным оружием или до первой крови? — Нет, оружие будет боевое, иначе никакого смысла. — Готмог перевернулся на спину, заложил руки за голову с мечтательным выражением на лице. — Я хочу увидеть твой прежний огонь, Фингон Доблестный. Чтобы ты снова захотел жить. — Чтобы тебе слаще было меня трахать, — не сдержался Фингон. Готмог фыркнул и подмигнул. — Если уж перспектива поиметь меня тебя не возбуждает, то перспектива подраться точно возбудит. Я не переборчивый. — Я не поставлю свою честь на карту, — угрюмо сказал Фингон. — Пусть ставкой будет моя жизнь. — Ох, ну и пафосный же ты, Финдекано Нолофинвион. Умереть тебе не удастся, не надейся. Один раз я взял тебя в плен. Возьму и второй. Ты был так восхитительно невинен тогда — посмотрим, как ты дерешься, когда знаешь, что тебя ждет в случае поражения. — Если бы я знал тогда, я бы бросился на свой меч. — Отрадно слышать, что ты говоришь «бы». То есть я могу рассчитывать, что ты приложишь все силы к тому, чтобы убить меня, а не себя? Фингон сел, прожигая Готмога взглядом. Глаза его горели мрачным огнем. — Можешь твердо на это рассчитывать. Готмог улыбнулся Фингону ленивой, распутной улыбкой, будто тот пообещал ему ночь любви. Отвернулся и преспокойно уснул. А нолдо полночи не спал, ворочаясь с боку на бок, сжигаемый нетерпением и жаждой боя.