Пламя Удуна

Они сошлись в поединке так же, как и тогда, в Нирнаэт Арноедиад: яростно, молча, не обменявшись традиционным воинским вызовом. Морготовы слуги не соблюдали формальностей. Одно только различие было: Готмог скалился весело, хищно, и губы Фингона разъезжались в холодной, злой усмешке. Так же, как и тогда, Готмог был без огненного бича, с одной лишь секирой. Фингону непривычно было сражаться без доспехов, но вдруг это превратилось в огромное преимущество: он двигался легко, свободно, подныривая под руку Готмога, наносящую удар, без малейшего труда. Достаточно было чуть отступить назад, чуть прогнуться, и острие секиры со свистом пролетало мимо. Готмог был быстр, как лесной пожар, и не перегружен лишней плотью, как те же горные тролли. Но законы Эру Создателя никто не отменял: чем длиннее твое оружие, тем большую дугу оно описывает; чем тяжелее оно, тем труднее сдержать удар и сменить его направление. Крылья когда помогали балрогу, а когда мешали: он мог хлопнуть крылом с такой силой, что осыпал противника пылью и гравием, но не успевал отдернуть крыло достаточно быстро, и Фингону удавалось рубануть по нему мечом. Впрочем, крылья балрога не были плотью в настоящем смысле этого слова: под клинком они не кровоточили и не рвались, лишь расходились на мгновение, как густой черный дым, и смыкались заново. Но все же Готмог ощущал эту рану физически, и она его отвлекала, заставляла инстинктивно подобрать крыло. Один раз он попробовал сбить Фингона с ног ударом крыла, и тот внезапно зажал его рукой со щитом, повиснув на нем, и чуть не ткнул Готмога мечом в открывшийся бок. Демон взревел, стряхнул его и больше таких опрометчивых маневров не повторял, предпочитая складывать крылья и прикрывать ими бока и спину. Дымная броня балрога не обладала прочностью стали — клинок не отскакивал от нее, а увязал, не доставая до кожи. Но его огромные когти были как стальные ножи, и первый же удар когтистой лапы оставил на щите Фингона четыре глубокие борозды, пропоров кожаную обивку. Об этом Фингон забыл — что даже с голыми руками Готмог опасен для воина без доспехов. Беречься надо было не только от секиры. Хорошо хоть, рога не служат ему как оружие, подумал Фингон, усмехнувшись. Они все еще сражались не в полную силу — только прощупывали друг друга, изучали, проверяли крепость обороны, силу удара и насколько далеко каждый достает. Ни один даже еще не запыхался, и крови ни на ком не было, лишь у Фингона был разорван рукав рубахи — должно быть, не от лезвия секиры даже, а от одного из двух острых когтей, торчащих на сгибах крыльев Готмога. Они кружили друг вокруг друга, пригнувшись, настороженно выискивая, куда нанести удар. Фингон вытер пот со лба тыльной стороной руки с мечом и вдруг понял, что солнце уже высоко — а вылетели они едва с рассветом. Готмог выпрямился и подмигнул, опуская секиру: — Передышка, эльф? Секунду Фингон оценивал, не воспользоваться ли шансом и не броситься ли на противника. Нет, Готмог следил за ним пристально и секиру держал так, чтобы парировать ею удар, пусть и снизу. Нолдо тоже распрямился, опустил меч и кивнул. — Что-то я не вижу в тебе прежнего пыла, мой государь, — ухмыляясь, сказал Готмог и расправил плечи, красуясь. — Может, стоит все-таки назначить ставку? — Я сказал уже, что не буду служить Морготу Бауглиру, — холодно отозвался Фингон. Не отрываясь, он следил за движениями демона, подозревая подвох — следил не сколько за руками, сколько за ногами, ведь боевой выпад всегда начинается с ног. — Хоть десять поединков устрой. А пыл ты еще увидишь, это всего лишь разминка. Готмог посмотрел на него, наклонив голову. — Даже немного жаль, что я уже успел тебя развратить, Финдекано. Иначе сейчас предложил бы тебе отсосать, и ты бы кинулся на меня, очертя голову, бледный от гнева. — Я стал опытнее, — отозвался Фингон, не поведя бровью. — Я знаю теперь, что ты громче лаешь, чем кусаешься, пес Моргота. Готмог поднял брови с комическим удивлением, нисколько не задетый оскорблением. — Странная вещь, Финдекано, — пророкотал он, еле сдерживая ухмылку. — На секунду мне показалось, что ты перестал меня ненавидеть. Фингон постарался не отвести взгляда. Будь он проклят, если даст понять, как опасно близко это к правде. — А мне на секунду показалось, что бой тебя интересует больше, чем зубоскальство. Но я ошибся, пожалуй. Готмог сверкнул белозубой ухмылкой и налетел на него, как смерч. До сих пор Фингон разминался и прощупывал его оборону, но выходило, что Готмог до сих пор просто забавлялся с ним, как кошка с мышкой, не вкладывая и десятой доли своей мощи в удар. Теперь секира его обрушилась на щит Фингона с такой силой, что он пошатнулся и упал на одно колено, и левая рука его онемела чуть не до плеча. Он бросился плечом вперед, пытаясь в перекате достать демона мечом и одновременно вывернуть из его пальцев секиру, застрявшую в щите. Готмог вырвал ее, но парировать удар уже не успел, и Фингон полоснул его по ноге с такой силой, что не защитила даже дымная броня — он почувствовал, как клинок рассекает плоть, увидел кровь на клинке, первую кровь этого поединка, первый раз, когда ему удалось нанести рану балрогу! Готмог взревел и ударил его когтистой лапой, отшвыривая от себя. Плечо Фингона обожгло болью — когти демона начисто снесли рукав рубахи и вспороли кожу. Он легко вскочил на ноги, чувствуя, как горячая кровь течет по руке — раны неглубоки, почти что царапины, и рука левая, нет опасности, что рукоять меча, мокрая от крови, будет скользить в ладони. Он перехватил поудобнее меч и напал сам, быстрый и яростный, как ядовитая змея, метя противнику в колени, в бедренные жилы, в пах. Горячая кровь текла не только из ран, горячая кровь струилась в жилах, звенела, пела, стучала в ушах. Фингон больше не думал, не размышлял, он даже смотрел не глазами, а будто всем телом, и слышал так же — всем телом, щитом и мечом, о которые, гудя, ударялась могучая секира. Они кружились в вихре горячего воздуха, сверкая сталью, как молниями, сшибаясь с такой силой, что лязгали зубы и трещали ребра, едва не рыча, как звери. Схватиться в ближнем бою — только это могло дать Фингону победу. Раз за разом он подставлял щит под секиру Готмога, щепы летели в стороны, острый шип в центре был срублен начисто, и наконец, о благословенный момент — широкое лезвие врубилось в край щита и застряло в нем, и Фингон развернулся, вкладывая в движение всю свою силу, и выворотил секиру из пальцев Готмога. Отбросил ее в сторону вместе со щитом и кинулся на демона, уже видя, как клинок входит ему в живот на всю длину. Он забыл про когти балрога: со скрежетом они сомкнулись на клинке, остановив его. Край лезвия все же воткнулся балрогу в бок, глубоко, и тот вздрогнул, издав полустон-полувздох, до странности беспомощный — а потом вырвал меч из своего тела и из рук Фингона и откинул куда-то далеко. С яростным криком Фингон ударил его плечом и локтем в живот, стараясь попасть по ране, повалить балрога навзничь, почти уже коснулся его — но в этот раз он забыл про крылья. Готмог взмахнул ими и отлетел подальше, и нолдо проскочил по инерции несколько шагов, чуть не упав. Готмог захохотал: глаза его горели, как угли костра, черные крылья трепетали за спиной, волосы метались языками пламени. Лента огня выскользнула из его руки, разворачиваясь в огненный бич, и Фингон, разгоряченный боем, снова кинулся на него. И стена огня не остановила бы его в этот миг! Бич хлестнул его поперек груди — рубашка почернела, на коже вспух багровый рубец, но Фингон уже даже боли не чувствовал, только жар, горячку боя, жажду крови. Он отпрыгнул, сорвал с себя драную рубаху и кинулся на Готмога с другой стороны. От двух ударов бичом он увернулся, но третий достал его по ногам, спутал их и чуть не сбил на землю. Теперь Фингон задышал тяжелее, уворачиваться было нелегко даже с его эльфийской ловкостью — тем более что ловкость майя ее превосходила. Кончик бича то и дело обжигал кожу, с одной, с другой стороны, как жалящая пчела. Готмог был так близко — и так далеко, надежно защищенный пляшущей лентой огня. Фингон улучил момент и схватился за нее рукой, наматывая на запястье. В этот раз он почувствовал боль и заскрипел зубами, но изо всех сил дернул огненный бич к себе. Готмог не разжал пальцы, но качнулся и равновесие потерял. Фингон ударил его ногой в лодыжку, и Повелитель балрогов грянулся на колени. Фингон накинул ему на шею его же огненный бич и принялся душить. — Сдавайся! Подчинись мне! — успел он прорычать, прежде чем боль в сожженных ладонях стала нестерпимой. Пальцы Готмога сомкнулись на его запястьях, как стальные капканы, когти впились в кожу. Огненный бич развеялся струйкой дыма. Повелитель балрогов стоял на коленях перед королем нолдор — огромный, крылатый, растрепанный. Сквозь дымную броню проступала смуглая плоть, кровь и полосы сажи. — Сдаюсь, — прохрипел он, не отрывая взгляда от синих глаз нолдо, сияющих упоением битвы.