Пламя Удуна

Время будто остановилось. Готмог смотрел ему в глаза, тяжело дыша, будто бы побежденный. Но пальцы его по-прежнему стискивали запястья нолдо, так что кости едва не трещали. Он выпустил одну руку Фингона, а за вторую легко, еле заметно потянул к себе. Фингон запрокинул ему голову и впился губами в глумливый рот демона. Вздрогнул, застонал от боли в руках, от того, как мгновенно нахлынуло возбуждение — или оно давно уже нахлынуло, когда они дрались, когда он поверг балрога на колени, держал в ладонях Пламя Удуна, вековечный огонь? Они целовались, задыхаясь от боли и страсти, и Готмог стаскивал с него штаны, полосуя их когтями. Этого не могло быть — и все-таки было. Фингон даже не понял, как они оказались на земле, в обнимку, оба голые, распаленные, но через минуту чудовищно огромный, чудовищно горячий член балрога вошел между его ягодиц, как убийственный клинок, и они принялись трахаться так же яростно, как сражались, так же рыча и сшибаясь телами, так что лязгали зубы и трещали ребра. Фингон сунул пальцы в рану на боку Готмога — тот взвыл и кончил в него, содрогаясь, и эльф, скалясь, облизал с пальцев кровь и сомкнул их на собственном члене, яростно работая рукой. В какой-то момент балрог, похоже, залечил ему ожоги — ладони больше не были содраны до мяса, и ожог поперек груди уже не отзывался режущей болью. Фингон кончил, запрокинув голову так, что косы хлестнули по ягодицам, и упал на широченную грудь балрога. Довольно много времени прошло, прежде чем кто-то из них заговорил. — В этот раз ты украл у меня победу, — сказал Фингон тихо, устало, ощущая себя вымотанным донельзя. — Ты здорово дрался, — отозвался Готмог. Оправдываться он явно не собирался. — Пару раз даже задел меня. Прежде никому не удавалось. Фингон сел на бедра Готмогу и зашарил по его боку в поисках раны — нащупал только затянувшийся шрам. Вздохнул, кривясь. Разочарование было отрезвляющим, горьким. Теперь, когда возбуждение улеглось, он снова мог мыслить ясно — и так же ясно увидел, что балрог ему подыгрывал, поддавался. Лживая тварь! Перед тем, как выдохнуть свое сладкое «сдаюсь», он мог распороть Фингону живот, переломать руки, да что угодно с ним сделать. Не захотел, вот и все. А Фингон даже меч не смог бы тогда подобрать. Он задумчиво посмотрел на ладонь — поперек протянулся заживший розовый рубец, будто бы месячной давности. Пальцы все равно сжимались неуклюже, без гибкости — пройдет какое-то время, прежде чем он сможет нормально держать оружие. — Я не украл победу, я тебе ее подарил, — сказал ему Готмог, ухмыляясь. — Я бы предпочел другой подарок, — тихо ответил Фингон. Готмог зарычал и стиснул его талию, как клещами — но уже без когтей, только пальцами с острыми ногтями. — Я не могу тебя отпустить! — рявкнул он. — Не могу убить, не могу забрать с собой в Ангбанд, потому что да, да, ты прав, Владыка убьет тебя, живой ты опасен, даже в роли моей подстилки! И я — я не буду служить тебе, потому что у тебя сил не хватит меня нагнуть, жалкий ты эльф! Даже Феанор, ваш огненный дух, ваш лучший боец, не устоял против меня в поединке, и ты не устоишь! — К оркам поединки и правила, мы должны встретиться в настоящем бою, на войне! — отчеканил Фингон, упираясь в могучие плечи балрога, наклоняясь к нему низко-низко, как будто для поцелуя. — Чтобы никто никому не делал скидок и одолжений. Готмог облизал губы, глядя на Фингона жадно, страстно. — Гондолин, мы должны встретиться в Гондолине. Я возьму город и возьму тебя, — пробормотал он, прежде чем прижаться губами ко рту Фингона. Он поставил его на колени и локти и трахнул еще раз, и Фингон подмахивал так, что сбил колени и задницу в кровь, но боль была ничто, она только придавала остроты происходящему. Потом Готмог ублажал его ртом, а Фингон наматывал его волосы на руку и дергал, вгоняя член глубже, выгибаясь под его горячими губами. Они не могли насытиться друг другом до вечера. Когда горизонт запылал всеми красками заката, Готмог оттолкнул эльфа и отвернулся. — Уходи, пока я не передумал, — глухо сказал он. Шатаясь, Фингон встал и разыскал штаны. Штанины были разодраны, но хотя бы чресла можно прикрыть. Рубашку он тоже нашел, но там же и бросил — она превратилась в окровавленные, обугленные лохмотья. Он сел рядом с лежащим Готмогом, обнял колени и принялся, как он, глядеть на раскаленный шар солнца, укатывающийся за горизонт. — У меня есть еще просьба, Готмог. Точнее, две. — Готмог не стал возмущаться, только фыркнул, и Фингон продолжил: — Аррин. — Кто? — изумился тот. — Аррин, мальчик из усадьбы Боргана. Ты должен что-нибудь сделать для него. — Взять его в Ангбанд, что ли, в солдаты? Да с ним там будут вытворять то же самое. — Отправь его в Дор-Ломин, в дом Хурина. Там он хотя бы будет в безопасности. Готмог пошевелился и сел, потирая подбородок. — Хмм, это вариант, пожалуй. Но ты же понимаешь, Финдекано, я пошлю его туда шпионить. И, вполне возможно, он будет так благодарен, что согласится. — Это будет уже на его совести, не на моей, — ледяным тоном отозвался Фингон. — И еще — Гвейтлин. Мой слуга в Ангбанде. Отпусти его тоже. — Что-нибудь еще, мой государь? — саркастически вопросил Готмог. — Коня, свиту, подарки? Фингон обернулся и наградил его суровым взглядом. Готмог выдержал его несколько мгновений, а потом скорчил гримасу и неохотно кивнул. — И еще одно... — начал нолдо. Готмог застонал и картинно закрыл лицо руками. — Я хочу, чтобы ты... — Фингон запнулся, не зная, как сказать. — Я хочу, чтобы меня нельзя было узнать. Огнем или когтями... — Он сделал неопределенный жест в районе лица. Фингон не боялся боли, но он понимал, о чем просит: о том, чтобы потерять свою личность и вместе с ней — положение, происхождение, родичей. Великие Валар, он ведь даже брату не посмеет признаться, тот ведь немедленно будет настаивать, чтобы Фингон принял корону. Нет, если он придет в Гондолин, то безвестным изгнанником. Он ждал, что Готмог будет протестовать — в конце концов, сколько раз он говорил, как ему нравится «это красивое личико». Но Готмог прищурился, отрастил боевые когти на правой руке и взмахнул ею резко, быстро. Фингон против воли зажмурился. Боли не было, но голова вдруг стала легкой, и волосы его, заплетенные в косы, посыпались на плечи. Демон взял его лицо в широкие ладони, впился в него пальцами, будто в кусок глины, и вот тогда пришла боль: будто кости черепа сминались под стальной хваткой балрога, и кожу палило огнем. Фингон едва удержался от крика. Схватился за лицо, когда демон выпустил его, ожидая найти открытые раны. Но кожа была чистой, неповрежденной. — Шрамы сам можешь добавить, если очень захочешь, а я не стану портить красивую вещь, — сказал балрог с ухмылкой. — Не беспокойся, тебя мать родная теперь не узнает. Ну разве что некое отдаленное сходство есть, так что готовься отвечать, в каком колене ты родич Фингону. Он провел большим пальцем по губам нолдо, и тот приоткрыл губы. Готмог его поцеловал, но уже не жадно, а нежно. Эру, огненный демон и нежность! Немыслимая, сумасшедшая ситуация. Он же отпускает Фингона только затем, чтобы проследить за ним и открыть местоположение Гондолина! По крайней мере, так Готмог скажет Морготу. Фингон притянул балрога за шею к себе и поцеловал — грубо, гневно. — В следующий раз я тебя убью, — сказал он с убийственной уверенностью. Как клятва. Готмог издал смешок, от которого мурашки пробежали у Фингона по позвоночнику. — Умеешь ты мужика завести, — протянул он лениво, пошло. Фингон подобрал меч и зашагал прочь, не оглядываясь, не обращая внимания на сгущающуюся тьму. Стоило промедлить еще пять минут, и он бы до утра никуда не ушел. Или до завтрашнего вечера. Или никогда. Час или два еще горели щеки, и дыхание прерывалось, и в паху жгло от одной мысли, что захлопают черные крылья, балрог собьет его с ног и повалит на землю, чтобы снова поиметь. Фингон не знал, боится или хочет этого. Он заплутал среди холмов и наконец свернулся клубком под кустом, дрожа от ночной прохлады и сырости, голодный — последний раз он ел больше суток назад, и то не особенно много. Проснулся Фингон один в бескрайнем море высокой травы и долго всматривался в небо, ища там крылатые силуэты. Их не было — или он не мог их разглядеть. Но Фингон все равно соблюдал осторожность и старался идти ночью, а днем отсыпаться. Дойдя до речки Ривил, он наклонился над водой и вздрогнул: оттуда смотрело незнакомое, измученное лицо, обрамленное неровными черными прядями. Губы искусаны, глаза запали. Демон не солгал — некоторое, весьма отдаленное сходство было, но только если знать о нем, искать специально. Он перешел вброд Ривил и углубился в лес, растущий по его берегам, двигаясь в сторону Эхориата, но не прямой дорогой, а зигзагами. Лето шло на убыль, ночи становились холодны, и пришлось сплести себе плащ из травы, как крестьянину. Фингон питался стеблями дикого камыша, щавелем, лесными ягодами. Его часто мучила жажда, ведь у него не было никакого сосуда, в который можно было набрать воду, и приходилось пить даже из грязной лужи. Он исхудал, лицо и руки покрылись царапинами от колючих веток. Если бы даже демон не изменил его внешность, мало кто узнал бы в нем государя нолдор. И эльфа вообще, если уж на то пошло. Когда его надежно укрыли скалы предгорий Эхориата, он наконец решился позвать Торондора. Ответа не было, и закатные небеса не прочертил знакомый росчерк крыльев. Может быть, король орлов больше его не слышит? Он уже построил себе нечто вроде шалаша из сухих веток, чтобы хоть как-то укрыться от холода, и тут раздалось хлопанье огромных крыльев. «Готмог!» — была его первая мысль, за которую он готов был себя возненавидеть. Но это был Торондор. Уже стемнело, но темнота не мешала гигантскому орлу разглядывать стоящего перед ним человека. — Как странно, — проклекотал Торондор. — Ты умер и вернулся из-за моря с другим лицом, маленький брат? Фингон сделал шаг вперед, и Торондор склонил к нему шею. Нолдо вжался лицом в мягкие перья. — Твой маленький брат умер, погиб в великой битве. Я всего лишь пленник, сбежавший из Ангбанда. Изгнанник без роду и племени. Все, что я хочу — защищать Гондолин и служить Тургону, верховному королю нолдор. Торондор опустил крыло, чтобы нолдо смог взобраться к нему на спину. Он оттолкнулся от земли и полетел стрелой сквозь ночь, над невидимыми в темноте горными пиками.