Пламя Удуна

Фингон вынырнул из сна, как из глубокого колодца, яростно моргая. В подвале было темно, хоть глаз выколи. Прежде чем упасть спать, он не забыл засыпать песком угли очага. Как ни плотно прилегает к стене потайная дверь, сквозь щели могут пробиться отблески огня и запах дыма, и убежище его будет раскрыто. Что-то его разбудило — звук снаружи? Захватчики обшаривают руины? Нет, звук донесся изнутри. Фингон прислушался и снова услышал его: тяжелый болезненный вдох, напряженный выдох. Готмог пришел в себя, похоже. Пока он лежал без сознания, дыхание его было медленным, еле слышным. Хорошо, что балрог ранен в грудь — не сможет набрать воздуха, чтобы закричать и позвать на помощь. Но странно, что он даже не попробовал. Готмог пошевелился и тихонько застонал. Брякнули цепи — кажется, он пытался приподняться повыше. Фингон скользнул к нему, стиснул его талию, рывком усадил у стены. Ослабил узел цепи и снова затянул, сильнее, чтобы не было слабины, поднимая балрогу руки выше. Готмог был слишком слаб, чтобы сопротивляться. Он только закусил губу и задышал чаще, когда Фингон взялся ощупывать повязку на груди — не пропиталась ли кровью. Нет, похоже, кровь удалось остановить. Ему хотелось взять Готмога за горло, встряхнуть и зарычать: «Почему ты меня спас?» Но Готмог ответил бы вопросом на вопрос: «А почему ты спас меня?» Фингону было нечего ответить. Точнее, там, на площади, он был переполнен яростью и гневом, он искренне верил, что будет срезать с Готмога кожу по кусочкам, мстя за убитых товарищей. И вот Готмог, Верховный военачальник Ангбанда, в его власти: беспомощный, слабый, скованный. Делай с ним все, что хочешь. И все, что Фингону хочется, это узнать, почему смертельно раненый балрог истратил последние силы на то, чтобы вытащить из воды своего убийцу. Не мог же он не понимать, что сам выбраться уже не сможет? И даже если сможет, то истечет кровью, так и не насладившись победой. «Я возьму Гондолин и возьму тебя», — вспомнилось ему. Ни то, ни другое Готмогу не удалось. Он выбыл из схватки до того, как пали последние защитники Гондолина. И сам он был теперь в руках своего бывшего пленника. Немного страха, отчаяния, боли пойдет огненной твари на пользу. Вглядывается ли он в темноту, пытаясь рассмотреть выражение лица Фингона, прочесть на нем свою судьбу? — Финдекано, решайся уже быстрее, убить меня или поиметь, — шепнул балрог хрипло. — А то я прямо слышу, как у тебя мозги скрипят. Фингон занес руку, чтобы хлестнуть его по щеке, напомнить, кто тут хозяин — и замер, похолодев. Словно в ответ на шутку Готмога, из-за стены донесся громкий скрип и скрежет — раскрылись ворота кузницы, и ее заполнил топот ног, бряцанье оружия, грубые голоса орков. Победители грабили город. Молниеносно Фингон зажал Готмогу рот и локтем другой руки придавил шею, не сильно, но так, чтобы в любой момент усилить нажим и перекрыть доступ воздуха. Один звук, один шорох привлечет внимание врагов, даже несмотря на шум, который поднялся в кузнице. Орки переворачивали и ломали лавки, гремели железными заготовками, рассыпали сложенные дрова, взрезали мешки. Губы Готмога шевельнулись под пальцами Фингона. Улыбка — одна из тех ленивых, насмешливых улыбок, которая так часто играла на его губах. Глумится, тварь. Даже в таком беспомощном положении глумится, угрожает. В любой момент демон может закричать, и как ни зажимай ему рот, крик все равно услышат. Фингон втиснул Готмога в стену, прижал всем телом — плечом, бедром, коленом, всовывая его балрогу между ног. Готмог вздрогнул и задышал чаще. Его горячее дыхание обжигало пальцы Фингона, прорываясь между сомкнутых губ. И тело его не было уже холодным, как у лягушки — оно пылало. Не собирается ли балрог сделать рывок к свободе? Не собирается ли закричать? Готмог слегка раскрыл губы, но кричать не стал. Вместо этого он вдруг принялся облизывать пальцы нолдо горячим быстрым языком. Фингону мгновенно стало жарко. Дыхание сбилось, кровь застучала в ушах с такой силой, что грохот и шум в кузнице доносились как будто с расстояния в несколько миль. Как завороженный, он чуть ослабил хватку и провел пальцами по губам Готмога, и тот отвечал ему, вбирая его пальцы в свой большой горячий рот, посасывая их в самой что ни на есть откровенной манере, игриво прикусывая зубами. Готмог выгнулся, прижимаясь к Фингону пахом. Это было немыслимо, но у него стоял. Еще более немыслимо, у Фингона стоял тоже. Пережитая горячка боя, опасность обнаружения вдруг переплавились в яростную жажду жизни, пламенный приступ вожделения. Фингон закусил губу и уткнулся Готмогу в плечо, чтобы не издать ни звука. Он не смел даже тереться о своего пленника, чтобы не шуршала одежда, не брякали цепи, только вздрагивал, глубже всовывая пальцы ему в рот и представляя, что это совсем не пальцы. Готмог тихо застонал — не так, как недавно стонал от боли, а как-то иначе: жалобно, умоляюще. Фингон вздрогнул, боясь, что услышат в кузнице — и понял, что там уже никого нет, звуки переместились дальше, через два дома как минимум. Они по-прежнему не видели ничего в темноте, но ощущали друг друга всем телом. Фингону не надо было видеть голодное, беспомощное выражение на лице Готмога, когда он всунул ему мокрые от слюны пальцы между ягодиц. Балрог застонал громче и раскинул колени, обнимая талию Фингона, и Фингон рванул пряжку ремня и через секунду уже трахал его, яростно кусая губы, чтобы удержать рвущийся с них победный крик. Готмог был такой тесный, зажатый — и в то же время шелковый, нежный, плоть его принимала Фингона послушно, растягиваясь с каждым толчком. Он всхлипывал, метался, цепи его звенели. Фингон прижал его скованные запястья к стене, впился губами в его губы и вбивал, вбивал его в стену, насаживая на свой член. Он замер, содрогаясь — Готмог шепнул ему в острое ухо: «Мой государь», — и Фингон кончил с такой силой, что, казалось, его ударили между глаз тяжелым боевым молотом, и семя его излилось горячим потоком, клеймя Готмога как его пленника, слугу. Вассала. Любовника. Перед глазами, казалось, пляшет багровое пламя. Нет, не казалось! Нагое тело балрога слабо, еле заметно светилось в темноте! Фингон протянул руку и сдвинул повязку с мощного предплечья. Так и есть, рана на смуглой коже уже затягивалась. О чем он думал, когда пытался заковать в цепи пламя Удуна? — А что, все подданные так приносят вассальную клятву дому Финголфина? — промурлыкал огненный демон. — Или это был такой новый вид пытки, а я не понял? Фингон захохотал бы, но сил не было. Он-то, в отличие от Готмога, не мог черпать их из изначального пламени. Он привстал, быстро привел в порядок одежду и застегнулся. Цепко схватил Готмога за волосы, задрал ему голову назад, вглядываясь в темные провалы глаз с багровыми отсветами. — Если ты только попробуешь перекинуться в свой истинный облик, я сломаю тебе шею, — прорычал он, сгребая пламенную шевелюру в кулак, выворачивая пленнику шею так, что хрустнули позвонки. — Я... не смогу, — тихо, с трудом выговорил Готмог, растеряв свою веселость. — Еще долго. Пока раны полностью не заживут. Свободную руку Фингон положил ему поверх повязки на груди и безжалостно надавил. Готмог вздрогнул от боли, закусил губу, задышал чаще. Нолдо выпустил его и встал, глядя на него сверху вниз. — Так ты признаешь себя моим пленником? — спросил он так холодно и надменно, как только был способен, стараясь, чтобы вопрос прозвучал как риторический, без малейшей тени сомнения. — Даешь клятву служить мне и выполнять мои приказы? Готмог звякнул цепями, подобрал под себя ноги и встал, пошатываясь, на колени. Низко опустил голову, так что огненных искр в глазах стало не видно. И молчал. Фингон приподнял ему лицо за подбородок и, склонившись, сказал на ухо: — Что, так тяжело признать поражение? Подчиниться? Дрожь прошла по большому горячему телу балрога. Он закрыл глаза и шепнул еле слышно: — А ты заставь меня. Фингон хищно усмехнулся. О да, огненный демон еще будет кричать у него в плену. Просить пощады, умолять. И раз за разом сдаваться, признавая поражение. Он наклонился и накрыл рот Готмога властным, уверенным поцелуем.