Spiel vorbei, Prinzessin

Иногда кажется, что твоя жизнь полностью пошла под откос. А и иногда это так и есть. Ну серьёзно, только мысленно выдохнешь что прошла очередной квест — на, получи следующий, ещё забористее. И если изменить своё шаткое положение и свалить с передовой я пока не могу и даже почти с этим смирилась, то разобраться с одним до хера самоуверенным козлом я всё ещё надеюсь. Продолжаю накидывать вариантики, как можно убрать Шнайдера из отряда Вилли. Самый идеальный вариант, конечно, — что он подорвется на мине или словит шальную пулю. Ещё можно нарыть какой-нибудь компромат. Сложно, да. Но при желании любую неосторожно брошенную при свидетелях фразу, можно повернуть против человека. Спасибо их бесноватому фюреру. Но тут и мне следует соблюдать осторожность — если перегнуть, Шнайдер может слететь с катушек и тоже меня слить. И потом… Я конечно ненавижу его, но реально сдавать под пытки — тоже как-то…перебор, наверное. Что ещё остается? Бегать за ним как неадеквашка, устраивать идиотские сцены ревности, контролить — короче, задушить «любовью». От такого любой нормальный мужик сбежит быстрее пули. План-то хорош, но в моем случае тоже невыполним. А делать что-то надо — в последнее время Шнайдер беспокоит меня всё больше и больше. Слава богу ума хватает не зажимать меня на глазах у всех, но это не лучше. Пристально смотрит, когда думает что никто не видит и мне не нравится, что я вижу в его глазах. Неужели реально думает, что я за эти недели воспылала к нему неземной страстью? В постели хорош, гад, спорить не буду, но… Но я жду-не дождусь когда вернётся Фридхельм, и я смогу бросить короночку «Добби свободен». Лишь бы не выкинул какой херни. Нет ничего хуже, когда такой вот мудак с уязвленным самолюбием пытается вдогонку подгадить. Как же, тупая курица посмела бросить его, такого распрекрасного. От этих мыслей становится совсем тошно и я пытаюсь как-то успокоить нервы. Пойду-ка прибью дощечку на крыльце. А то кто-то недавно знатно растянулся, запнувшись. Были бы мозги, получил бы сотряс. Не хотелось бы оказаться следующей. — Положи, пока не отбила пальцы. О, нарисовался, герой-любовник. — Крыльцо само себя не починит, — не оборачиваясь отвечаю, надеясь что он свалит. Потому что для вечернего визита как бы ещё рановато. — Давай сюда, говорю, — он отобрал у меня молоток. — Я бы давно уже починил его, но ты же вечно ноешь, чтобы я поменьше светился здесь. — Вот и не светись, — привычно огрызаюсь я. — Я прекрасно справилась бы и сама. Да и Фридхельм уже вот-вот вернётся. Шнайдер сердито сопит и лупит по несчастному гвоздю так, словно хочет пробить портал в другое измерение. Пусть себе бесится. Не всё же ему меня бесить. — Или вон кого-нибудь из парней попрошу. Раз пока не получается нарыть ответный компромат, значит будем изводить, чтобы психанул и свалил. Не мазохист же он в конце концов, терпеть постоянные подъёбки. — Так и будешь маячить над душой? — рычит он сквозь зубы. Ой, да пожалуйста, можно подумать мне прямо охота стоять рядом с тобой. Ухожу в дом, и захлопываю дверь, от души жалея что нельзя запереть её на замок. Потому что — а смысл? Этот озабоченный гад и в окно, если приспичит, пролезет. Замечаю письмо Фридхельма и торопливо заталкиваю в блокнот. Я так и не успела его дочитать. Это уже реально напрягает — Шнайдера стало как-то слишком много в моей жизни. Мало того, что таскается сюда как на работу и я вижу его рожу в штабе, в казарме — так ещё и в мысли мои пролез. — Дай йод. Опаньки, всё-таки прибил себе пальцы. А нечего молотком, как хером наперевес размахивать. Глядишь, конечности целее были бы. Достаю аптечку, выдаю ему пузырёк и роюсь, чтобы найти бинт. Шнайдер проливает йод в неловкой попытке обработать палец, и матерится сквозь зубы. — Дай сюда, — вздыхаю я, отбирая злосчастный пузырёк. — Ничего ж ты, криворукое ебанько, правильно сделать не можешь. — Разве? — он подвигается ближе, почти зажимая меня к стенке. — А, ну да, — небрежно вспоминаю, — трахаешься сносно. И на том спасибо. — Да что ты? — осклабился он, хватая подол моей юбки. — А кто недавно тут кричал и стонал подо мной? Как же бесит! Примитивный самец с соответствующим интеллектом! Да, я конечно стебу его безбожно, но хоть бы раз попытался нормально мне ответить! С хера сразу под юбку лезть? Вот почему я никогда не рассматривала таких альфа-самцов всерьёз. Зароманиться, конечно не в таких вариантах как сейчас, ещё нормально, но долго на одном сексе не протянуть. Я рефлекторно сглатываю, когда он снова ловит мой взгляд, который всего секунду назад был направлен в сторону его паха. А что, только тебе можно на меня пялиться? Демонстративно вскидываю подбородок, что вызывает у него усмешку. — А тебе настолько это нравится, что готов до конца войны бегать за моей юбкой? — зеркалю его усмешку, чувствуя жгучую необходимость хоть как-то задеть его. — Ты слишком высокого о себе мнения, — ухмыляется он, обхватывая меня за подбородок и до боли сжимая. Я морщусь от этих ощущений, но не пытаюсь вырваться. — Ну признай, что я стала для тебя больше, чем просто желанной игрушкой. Ты одержим мною, ты на мне повёрнут, зациклен, — усмехаюсь, привставая на носочки, чтобы выдохнуть это почти ему в лицо. Его глаза неотрывно смотрят в мои, а взгляд заметно мрачнеет. Я прекрасно знаю, как опасно дразнить мужика, не имея хоть какой-нибудь страховки, но не могу остановиться. Меня несёт, побуждая дальше играть на его эмоциях, как он со мной, балансируя на нервах, что вот-вот порвутся… — Если это не так — докажи, — предлагаю, глядя ему в глаза и чувствуя его жаркое дыхание на своих губах. Может удастся взять «на слабо»? — Уходи прямо сейчас, и с завтрашнего дня мы даже не смотрим в сторону друг друга… — Заткнись, — рычит Шнайдер, подаваясь вперёд, чтобы заткнуть мне рот поцелуем. Его прикосновения привычно жёсткие, грубые, настойчивые. Он целует меня почти с животной жадностью, надавливая ладонью на затылок, чтобы не посмела отстраниться. Свободной рукой соскальзывает вниз по спине, а затем сжимает задницу, прижимая меня к своему паху, чтобы могла ощутить его твёрдый член через ткань. По привычке пытаюсь отстраниться, но куда там. Его пальцы давят на рёбра, подбираются к груди, зажимают соски, перекатывают, поглаживают костяшками. С губ срывается негромкий стон, и я крепче цепляюсь за его плечи, потому что колени начинают предательски дрожать. Шнайдер отрывается от моих губ, смещается ниже, вылизывая и прикусывая кожу шеи. Инстинктивно запрокидываю голову, открываясь его ласкам, избегать которых уже больше нет сил. Он коленом раздвигает мои ноги, грубо дергает вниз трусы и у меня вырывается судорожный вдох, когда он проскальзывает внутрь сразу двумя пальцами. Дрожу от удовольствия, которое медленно расползается по разгорячённому телу. — Кончишь только тогда, когда я разрешу, — рычит он мне на ухо, проводит языком по шее, чем только усиливает дрожь. Я невольно закусываю нижнюю губу, сдерживая стон. — А не будешь слушаться — подолью тебе в утренний кофе те капли. Вот тогда-то ты за мной и побегаешь, принцесса. — Только попробуй, — шиплю я сквозь зубы. — Пожалеешь. Он лишь усмехается и прибавляет к двум пальцам ещё один, двигая ими так, чтобы большой палец сверху касался клитора. Соблазн послать его к чёрту и поддаться желанию велик, но я точно знаю, что он не шутит. Пытаюсь сосредоточиться на этих мыслях, чтобы игнорировать прикосновения Шнайдера и тот жар, который кажется уже невыносимым. Он тем временем проталкивает язык в мой рот, и я стону ему в губы, дергая руками, чтобы не то оттолкнуть его, не то прижать еще ближе. Пытаюсь думать о самых несексуальных вещах — сразу вспоминается жирное брюхо нашего школьного физрука и потные горячие ручонки, которые он норовил пристроить девчонкам на задницу или коленки, якобы помогая взобраться на канат или поддерживая через брусья. Фу-у, мерзость, но вроде помогло. Открываю глаза, тут же сталкиваясь с взглядом Шнайдера. Неотрывно смотрит на меня, словно бы подмечая малейшие перемены. — Ты сегодня такая послушная, — шипит он, слегка отстраняясь. Я отчётливо ощущаю, насколько он и сам возбужден, но словно не обращает внимания на то, что его стояком вот-вот можно будет пробивать стены. Эта мысль вызывает у меня лёгкую усмешку, что помогает отвлечься ещё хотя бы на пару секунд. — Посмотрим, надолго ли… Шнайдер будто уловив мой настрой, продолжает двигать во мне пальцами, но с каждой секундой проникновения становятся всё жёстче и грубее. Удовольствие нарастает, вот-вот грозясь обрушится на меня лавиной, которую мне теперь придётся сдерживать. Напряжение в теле возрастает до предела, и я чувствую, как разум горит огнём, когда я пытаюсь воспротивиться этому. Когда мне кажется, что я уже близка к разрядке, Шнайдер меняет темп, двигая рукой медленнее, а затем снова быстрее. Он задевает самые чувствительные точки, но намеренно избегает прямого воздействия на них, превращая каждое свое действие в пытку. — Хочешь кончить? — спрашивает он, наматывая на кулак волосы и запрокидывая мою голову. Мне остаётся кивнуть, потому что напряжение в теле становится невыносимым. — Ну тогда попроси меня, — вкрадчиво шепчет он. Так легко сдаться? Потешить его самолюбие? Да! К чёрту эти грёбаные игры с контролем! Я, в конце концов, не железная. Чем скорее мы оба кончим, тем быстрее он свалит в казарму. — Пожалуйста… — шепчу, ловя тёмный от желания взгляд. Шнайдер хватает меня за локоть и коротким рывком тянет к кровати, сдёргивает мешающие трусы и возится, бряцая пряжкой ремня. В игры он со мной на выдержку играть собрался, а у самого вон чуть ли не тремор и терпелки не хватает, чтобы нормально раздеться. Он снова обхватывает меня рукой за подбородок, прижимаясь поцелуем к губам. Снова вталкивает в меня пальцы, чередует лёгкие прикосновения к набухшему клитору со скользящими и вкручивающими. — Хочешь меня, принцесса? — он ухмыляется, приподнимая одну бровь. — Да-а-а… — выдыхаю, зная, что правильный ответ всего один. Точнее не тебя, а твой член, о котором ты похоже благополучно уже забыл как им пользоваться! Будто прочитав мои мысли, он закидывает мою ногу себе на бедро и убирает пальцы, заменяя их своим членом, который двигается во мне так жёстко и резко, что, кажется, вот-вот полетят искры из глаз. — Для той, кто любит пожёстче, ты сильно ошиблась с выбором парня, — прикусывает мочку, срывая новый приглушенный стон. — Стоило сразу прийти ко мне — я бы с радостью драл тебя так, как ты заслуживаешь. А заслуживаешь ты часто, — отстраняясь, извлекает член почти до конца, и тут же толкается обратно, — и грубо. Он продолжает прожигать меня взглядом, меняя угол проникновения, двигаясь то медленнее, то быстрее, из-за чего удовольствие снова начинает нарастать. Ненавижу свое тело за то, с какой легкостью оно принимает любые выверты Шнайдера. Сука, растекаюсь как подтаявшее мороженое и делай со мной что хочешь. — Кончай, — велит мне всего за секунду до того, как последние силы покидают меня. Оргазм оказывается столь сильным, что слёзы текут из глаз, и я ещё крепче прижимаюсь к Шнайдеру, который сжимает мою талию, не позволяя отстраниться. Осознание этого кажется странным и даже мучительным: каково это на самом деле — быть одним целым со своим врагом? С тем, кто делает мою жизнь ещё более невыносимой, кто преследует даже в мыслях, не оставляя ни на миг. Смотреть в его глаза, чувствовать его силу и бесконечное желание, которое передается мне через грубые прикосновения и болезненно приятные поцелуи. Эта мысль вспыхивает в потоке других и тут же гаснет, когда Шнайдер вдруг резко отстраняется, чтобы кончить мне на бедро.

***

— Что случилось? — я вышла из бани развесить постиранную форму и наткнулась на Сашку. — Ничего, — буркнул он, отворачиваясь. — Что это? — я настойчиво развернула его, заметив здоровенный фингал. — С мальчишками подрался, — нехотя ответил он, и с детской обидой посмотрев на меня, добавил. — Они говорят что моя мамка к фашистам переметнулась, раз тебя жить пустила. — Ну так не обращай на них внимания. Хреновый конечно совет, но а что ещё сказать, если тебя хейтят толпой? — Ага, не обращать, — Сашка сердито шмыгнул носом. — Петька меня сегодня ударил по башке дохлой кошкой. Я вздохнула, пробормотав. — Ох, малыш, в моей жизни есть человек, который бьёт меня по башке дохлой кошкой каждый день. — И не надоело тебе возиться с этими сопляками? — услышала я насмешливый голос. — Представь себе нет, — вяло огрызнулась я. Шнайдер подошел ближе, и присвистнул, заметив синяки на мордашке Сашки. — Кто это его так? — А ты как думаешь? Мальчишки лупцуют за то, что его семья поселила у себя оккупантку. — Ну так пусть не будет хлюпиком и сдаст сдачи, — проворчал Шнайдер. — Предлагаешь одному отметелить целую толпу? — хмыкнула я. — Легко тебе говорить, когда сам не был в его шкуре. Шнайдер неопределённо усмехнулся и поднялся. — Пойдём покажешь мне их. — Что ты задумал? — подозрительно прищурилась я. — Собираюсь доходчиво объяснить этим засранцам, чтоб не трогали его, — нехотя ответил он. — С ума сошёл? — подорвалась я. — Пацан и так опальный, а если ты ещё за него впряжешься, ему потом вообще не жить. Шнайдер остановился, видимо раздумывая над моими словами. — Ладно, давай так, — он кивнул на Сашку. — Будешь переводить ему. — Что переводить? — Покажу ему элементарные приемы, — Шнайдер встал в боксерскую стойку и начал неторопливо разминаться. Поначалу я не верила в эту затею, да к тому же не могла въехать за каким хером это нужно Шнайдеру. Но надо признать, он проявил несвойственное ему терпение и под конец «тренировки» даже умудрился кое-что добиться от своего ученика. — Ну что, заслужил я полноценное свидание? — усмехнулся он, натягивая китель. — Даже не мечтай, — протянула я. Должен же хоть немного соображать или тестостерон совсем мозг заменил? — Подожди, ты всё это затеял только для того, чтобы струсить с меня свидание? — Нет, — буркнул Шнайдер. — Просто я слишком хорошо знаю, как быть маленьким изгоем. — Ты? — недоверчиво рассмеялась я. — А что тебя так удивляет? — Да ничего, просто такого самоуверенного типа еще надо поискать, — и если мерить по здешним меркам, он вполне себе катит на мажора. А что — живёт в столице, богатенькие предки. Не совсем, конечно, элита, но всё же. — Мой отец женился вопреки воле деда. Тот прочил ему в жены дочку владельца мясной лавки, за которой давали хорошее приданое. Отец же встретил в кинотеатре провинциалочку, которая приехала на пару дней — и влюбился без памяти. Она не могла оставить больную мать и молодожёнам пришлось поселиться в деревне. Дед был жутко разгневан и несколько лет отказывался признавать невестку. Однако бабушка так любила единственного сына, что уговорила его простить его. Когда мы переехали в город, я как раз должен был пойти в школу. Размечтался, что найду новых друзей, а эти маленькие засранцы постоянно дразнили меня за неправильный выговор, — Шнайдер невесело усмехнулся. Нда уж, неожиданно. Впрочем чему удивляться — самые злопамятные обычно бывают жертвы буллинга. — Поначалу мне крепко доставалось, но я, в отличие от всяких неженок, не жевал сопли, а научился себя защищать. Несколько разбитых носов и шишек — и через полгода уже никому не приходило в голову обозвать меня свинопасом. Так что это закон жизни, принцесса: не хочешь прослыть слабаком и слюнтяем — бей первым. Ну да, я поняла. Тонкий такой намек размером с бревно. — Насилием ничего решить нельзя, — из принципа возразила я. — Да что ты? — гаденько ухмыльнулся он. — Ну тогда ответь мне, почему даже «Карл» не побоялся врезать мне, вместо того чтобы жевать сопли в уголке? — Ну тебя к чеёту! — психанула я. — Тестостероновый павлин с маленьким мозгом! Впрочем, на войне другим сложно выжить. Нужно быть недалеким кретином не думающем о завтрашнем дне, который выживает на инстинктах. Иначе просто сойдёшь с ума. — В соседней деревне обнаружили сигнал радиосвязи, — Вилли бесстрастно окинул меня взглядом. — Поедешь с остальными. Спрашивается — на хера? — Посмотришь по обстоятельствам — может заметишь что подозрительное. Побеседуй с местными. Ну да, так они мне всё и рассказали. Впрочем я уже давно воспринимаю эти боевые задания неприятной формальностью, которую выполняю на отъебись. Перед гаражом уже собрался боевой отряд — Мориц, Бартель, Каспер, ну и куда ж без него — Шнайдер. — Удачи, парни, — Кребс похлопал по спинам парней. — И будьте осторожны. Заметив как прищурился Шнайдер, увидев меня, я быстро плюхнулась рядом с Каспером. — Дашь порулить? — На обратном пути, лады? Один из немногих бонусов здесь — можно вовсю гонять, не заморачиваясь на всякие светофоры и алчных гаишников. — Эхх, дома меня такая красотка ждёт, — мечтательно протянул Каспер. — Это которая с роскошным бампером? — Ага, — довольно кивнул он. — Перед уходом на фронт я раздобыл двигатель от настоящей гоночной машины. Да так и не успел обкатать. — Возьмешь на тест-драйв? — усмехнулась я. — Не думаю, что Фридхельм даст тебе сесть за руль, — добродушно поддел Каспер. — Там же серьёзные гонки. — Ты же знаешь я смогу его уговорить, — похоже я окончательно подсела на адреналин. — Вы там за дорогой совсем не следите? — раздражённо проворчал Шнайдер. Ой, точно. Откуда здесь взялись детишки? — Что вы здесь делаете? — Ягоды собираем, — пацаненок показал корзинку. — А вы не проедете тут, тётя. — Это ещё почему? — я же специально смотрела карту. Всё верно мы едем. — Так тут вон деревья повалило недавно, — охотно подсказал его товарищ. — Вы едьте по вон той. — А почему не по этой? — я указала налево. Там тоже должен быть объезд в Ивановку. — Так там же болото. Что-то смутно-тревожное шевельнулось внутри. Всё же я неплохо знаю историю своей страны. Но если пацаны реально шарились, чтобы набрать немного ягод, а я озвучу свои подозрения — им конец. — Может вернёмся? — осторожно спросила я. — Не хотелось бы ехать по незнакомой дороге. — Совсем сдурела? — рявкнул Шнайдер. — Ты нашему лейтенанту что будешь говорить? Что мы дружно испугались хуй знает чего и повернули назад? — Ладно, поехали! — психанула я. Хер его знает как правильно. Правильно было бы не переходить на сторону немцев, тогда и сомнения бы не мучили. — Завтра же суббота, значит нас опять отпустят в город, — монотонно гундел сзади Бартель. — Найдешь себе девочку пожопастее, снимаешь напряжение и перестанешь пугать тут всех своей мрачной рожей… Чем дальше мы ехали, тем больше меня преследовало ощущение что мы вот-вот станем героями эпичной сцены военного фильма. Из тех, когда «по-красоте» устраивают засаду для немцев. Нет, ну его к чёрту, не хочу я погибать. Пацанов придется скорее всего слить, но, блин, я не мать Тереза. — Тормози! — Рени, не психуй, — огрызнулся Каспер. — Тормози говорю! — я толкнула его, перехватив руль. Машина, вильнув, резко ушла в сторону. Невольно зажмуриваюсь, чувствуя как нас подбрасывает вверх. Ударяюсь о стекло и инстинктивно обхватываю голову руками, пытаясь укрыться от дальнейших ударов. Похоже мы вылетели в кювет и перевернулись. Машина тяжело ударяется об землю, вибрирует, но это лучше, чем подорваться на растяжке. «Весело» будет, если окажется что я ошиблась. А в следующее мгновение тишина оглушительно взрывается. — Мы попали в засаду! Машину трясет от ударной волны и я чувствую дикую панику — если в нас сейчас запульнут Молотовым, она станет братской могилой. — Нужно выбираться, — пробормотала я. — Никто не хочет помочь? Давно бы уже вылезла сама, если бы к раскуроченной двери не прижало. — Сейчас, — засуетился Каспер. Он пристроил меня за искорёженным бампером и сунул в руки свой пистолет. — Продержишься? Я тупо кивнула. Не представляю как буду стрелять в партизан, но видимо придётся. Потому что жить я всё ещё хочу. В голове жутко шумело, я чувствовала каждый ушиб. Болело одновременно всё и везде. Но, судя по тому что я могу свободно двигаться, переломов вроде нет. Где-то совсем рядом развернулась ожесточённая перестрелка. Но сколько раз мне хватит ловкости и скорости, чтобы избежать шальной пули? Судя по звукам, там орудует пулемёт. А ебашит эта херня дай бог. Я похолодела при мысли, что парней всех перебьют. Что мне тогда делать? Я осторожно выглянула из импровизированного убежища. Тело. Ещё одно. Вроде бы русские. Никого из ребят не вижу. А, нет. Похоже Мориц тяжело ранен или убит. Отсюда и не поймешь. Если стрельба чуть поутихнет, может рискну пробраться, чтобы перевязать его. В машине должна быть аптечка. И кстати, в любом случае она не помешает. Блин, ну куда она могла завалиться? Уловив шестым чувством чье-то присутствие, я обернулась. В нескольких шагах от меня стоял мальчишка, который отправил нас в засаду. Ну и чего теперь? Рука всё ещё сжимала пистолет, но, блядь! Он же ещё совсем ребёнок. Лет десять, не больше. Я не могу! Пока я тупила, мальчишка нацелил на меня пистолет. Надо бы попробовать разговорить его, он же совсем мелкий. Всё-таки я не солдат, а девушка… Прогремел выстрел и я зажмурилась. Что? Не попал? — Ну и долго ты ещё собиралась жевать сопли? — чья-то рука зло ухватила меня за шиворот, бесцеремонно вздёргивая вверх. Шнайдер, тяжело дыша, бесцеремонно встряхнул меня, видимо ожидая какой-либо реакции, и наконец, со злостью прорычал. — Когда-нибудь кто-то из них тебя точно пристрелит. Я продолжаю молчать. Слёз, как ни странно, тоже нет. Лишь вечером в бане накрывает какой-то отчаянной истерикой. Господи, почему ж всё так хуево-то? Беззвучно рыдаю, понимая что проклятая война перемелет мою душу; сожрёт, не позволит остаться собой. Что мои попытки балансировать в этом мире — сплошные предательства — к своей стране, к любимому человеку, к самой себе. Со злостью хватаю кувшин с травяным отваром, который оставила для меня мать Сашки и со всей дури запускаю им в бревенчатую стену. Всегда подозревала, что успокаивающий чай работает только разве что если выплеснуть его кому-то в лицо. Действительно, становится чуть полегче. Бросаю испачканную в крови и грязи форму в таз, решая постирать её завтра и бреду в дом. Может удастся хоть немного поспать. — Какого чёрта ты не поехала в больничку с остальными? — бурчит Шнайдер, окидывая мрачным взглядом мою опухшую от слёз и ушибов моську. — Отвали, — в тон отвечаю я и плюхаюсь на постель. Гнать его надо отсюда, вот только даже на это нет сил. Какое-то время мы пялимся друг на друга, и я понятия не имею, чего он от меня хочет. Как будто бы… не секса. Взгляд для этого тяжеловатый. — Расскажи, — роняет Шнайдер, глядя на меня исподлобья. — Что? — спрашиваю непонимающе. Он дёргает плечом, как если бы сам слабо представлял, о чём хочет поговорить. О глобальном потеплении? Следующие слова мне так сложно соотнести с его личностью, что я зависаю. — Что у тебя на душе, типа? Зачем тебе? Я же тебе никто. Истеричка, с которой, наверное, неплохо трахаться, так что моя душа — это последнее что может его интересовать. — Хули случилось, Шнайдер? Сколько раз мы ругались — просто не перечесть. Сколько раз меня блевать тянуло от его шовинистских заявочек, а он кривился, слушая мои словесные пассажи, больше подходящие механику, а не девушке из приличной семьи. А теперь вдруг решил побыть моим — кем? Парнем? Другом? Психотерапевтом? — Тихо… Гладит по спине. Проходится пальцами между лопатками и поправляет сползшее одеяло. Чего он вообще до него доебался? — Не психуй. «Не психуй», ага. Я не психую. Психовать уже просто нечем — нервной системе пришел кердык. — Я не… — собираюсь спорить, но голос словно трескается, ломается, и я затыкаюсь. Затыкаюсь и позволяю ему продолжать гладить. — Психуешь, — утверждает он, а я невольно жмурюсь, надеясь, что так он куда-нибудь сдрыснет, если с силой распахнуть глаза. Не собираюсь я ничего ему рассказывать. Фридхельму могла — и то далеко не всё. Фридхельм бы сейчас меня понял, как это жутко — когда вынужден убивать в себе человека. — Всегда говорил, что девчонкам не место на фронте, — грубовато поглаживает мою макушку, — но ты ж упрямая, как чёрт. Отвечать опять же бессмысленно. — Ну чего ты молчишь, хоть пореви, легче станет. Вы, девчонки, все так устроены. Утешитель, блядь. Не собираюсь я при тебе реветь, ясно? И не отцепится же, пока не выдам хоть что-то. — Ты сегодня вроде как спас меня, — горло сжимает болезненным спазмом, а перед глазами снова возникает картина — абсолютно недетский взгляд на детском лице. — Хотя можно было и не убивать пацана. — Самое странное спасибо, которое я слышал, — усмехается Шнайдер. — Ты, если что, тоже вроде как спасла меня, так что в расчёте. — Я спасла не только твою задницу, — шмыгаю носом, отгоняя непрошеные слёзы. — Так что я круче. — Кто бы спорил, — хмыкает он и притягивает ближе, ероша волосы. И как бы абсурдно сейчас это ни прозвучало, но впервые рядом с ним мне…почти уютно. Обманчивое ощущение конечно, но размышлять над этим я не хочу, поэтому просто закрываю глаза, желая чтобы этот кошмарный день наконец-то закончился.

***

— Сочувствую, Эрин. — Файгль полчаса назад вернулся в штаб, коротко рассказал Вилли, что у убитых партизан был найден план новой диверсии и отдал приказ принять соответствующие меры. — Похоже вам снова досталось. — Повезло ещё, что машина не въехала в растяжку, — Вилли испытующе взглянул на меня. Знаю я чего ты опять так смотришь — парни наверняка рассказали о моем «подвиге». — У меня просто сработала, ну… наверное интуиция, — нехотя ответила я. — Моя бабушка утверждала, что каждый шестой человек обладает этим чувством «предвидения», — подключился Файгль. Ага. Особенно если ты попаданец из будущего. — Как бы там ни было, Эрин заслужила отдых, — он с намёком кивнул Вилли на мои ссадины. Этому естественно и в голову не пришло дать мне выходной. — Разумеется, — кивнул Вилли. — Ты можешь идти. — Нет уж, — я поморщилась, выглянув в окно. — Подожду, пока кончится ливень. Лето заканчивается, так что вряд ли этот дождик будет тёплым. А заболеть я не хочу. К тому же у Шнайдера срабатывает чуйка, как только я возвращаюсь из штаба, а я не хочу его сегодня видеть. Припрётся, конечно, но чем позже — тем лучше. — Пойду отдам распоряжения часовым, — Вилли последние минут десять с сомнением поглядывал в окошко, но дождь всё не думал заканчиваться, так что придется кому-то помокнуть. Свежий воздух из открытой двери обдал неприятным, почти осенним холодом. Ну его, не пойду даже на перекур. Я зябко поёжилась. — В такую погоду хорошо сидеть у камина и пить глинтвейн, — улыбнулся Файгль. — Было бы славно. Вот же садюга, всю душу растравил. Глинтвейн в своей прошлой жизни я нежно любила, но здесь это из области фантастики, так же, как и коктейльчики вроде «Мохито». — В таком случае составите мне компанию? — Файгль, словно фокусник, извлек из ящика стола бутылку вина. — Без специй и фруктов оно конечно не то, — вздохнула я. — Значит будем пить так, — Файгль выудил из буфета стаканы и аккуратно разлил в них вино. Я боялась, что это очередная французская кислятина, но оказалось неплохое полусладкое. Чем-то мое любимое «Киндзмараули» напоминает. Однажды мои девчонки завалились ко мне с целым букетом винных бутылок. Я бросила очередного козла и валялась тогда с депрессухой. Понятное дело, нахерачились мы знатно и кому-то пришла в голову светлая идея отправиться гудеть дальше. Когда тебе чуть за двадцать, «депрессии» отлично лечатся отвязным загулом. Ну и завалились мы, дурашки, по незнанию в клубешник, где любая девушка могла попробовать себя в искусстве стриптиза. Подруженьки мои видимо были потрезвее, а я-то зализывала сердечные раны. Так сказать имею полное право отвязаться по полной. В общем в тот вечер я лихо отплясывала на барной стойке. Да, и топлесс тоже. Ещё и лифчик на люстру эффектно забросила. А что, их там целая коллекция висела. А потом чуть не подралась с охранником, «да вы охирели, знаете сколько он стоит», когда мне объяснили, что «сувениры» заведение не возвращает. Мда, до сих пор жалко лифон «Agent Provocateur», купленный с первой премии. — О чём вы задумались, Эрин? — вырвал меня Файгль из ностальгии. — Вспомнила кое-что, — я отпила новый глоток. — Как говорят англичане: за окном — rain, на душе — pain. — Вот это как раз неправильно, — назидательно выдал гауптман. — На войне нельзя жить воспоминаниям. Они будут тянуть вас назад, вызывать сожаления об утраченном. Ну научи как справиться с фронтовыми буднями, философ доморощенный. — Мой отец часто рассказывал, что пережить жаркие деньки на Западном фронте ему помогала мысль: первое что он сделает после войны — это поведет нас с братом на рыбалку. — Ну это вполне понятно, что он хотел вернуться к своей семье. — Тут смысл не именно в этом, — оживленно стал объяснять Файгль. — Нужно поставить цель или мечту сделать то, чего не делал раньше. Хмм, ну не знаю… Я даже не задумывалась об этом всерьёз. — Я например, возьму сынишку и мы отправимся в зоопарк, — я прикинула, что мелкий у него родился примерно в то время, когда их забросили сюда. — А потом мы пойдем с женой в одно из этих новомодных заведений, где играют джаз. Кто бы мог подумать, что педантичному зануде гауптману нравится джаз? Хотя почему бы нет? — Итак, Эрин, что вы сделаете когда кончится война? Не знаю, я уже зареклась что-либо загадывать. Тут не до этого — живой бы остаться. — Неужели у молодой, красивой девушки нет совсем никакой мечты? Ну почему же нет? Я хочу, чтобы белобрысый мудила чудесным образом исчез из моей жизни. Чтобы наконец-то вернулся Фридхельм. Чтобы я смогла убедить его свалить, пока не поздно, куда-нибудь в Швейцарию. Ну, как вам мои мечты, герр гауптман? — Когда закончится война, я вернусь в Берлин и устрою грандиозный шоппинг. Куплю самое шикарное платье в салоне Коко Шанель и туфли на шпильке, а потом отправлюсь на концерт… — тут получается нестыковочка, потому что я не разбираюсь в их музыке от слова совсем, — Греты Дель Торес. Даже почти не соврала. По крайней мере насчет грандиозного шоппинга. Я всё ещё надеюсь, он у меня когда-нибудь случится. Файгля нисколько не смутили эти незатейливые девичьи радости и он отсалютировал мне стаканом. — Почаще напоминайте себе это, когда снова начнете хандрить. А кое-что мы можем устроить прямо сейчас. Интересно. Я о-о-очень сильно удивлюсь, если он вытащит сейчас из загашника маленькое чёрное платье. — Где же она? — гауптман открыл чемодан, в котором хранились пластинки и начал что-то искать. Никак решил нас музычкой порадовать? Надеюсь хоть не военные марши зарядит. Файгль запустил патефон и я сразу узнала знакомую песню, которую наизусть выучила, пока лежала в госпитале. «Сердце мое, лишь для тебя бьётся и считает каждый час, как обнимешь меня…» Прямо в тему, мысленно вздохнула я. — Разрешите пригласить вас, — Файгль протянул мне руку. Ой бли-и-ин, это ж совсем не мое, танцевать под треки из тридцатых. — Боюсь показаться неуклюжей, — виновато предупредила я. — Сто лет уже не танцевала. А чего это его, кстати, на танцульки-то потянуло? Винишко сказывается или по жёнушке заскучал? Бедняга Файгль не сделал пока ничего, что могло бы дать мне повод окрестить его похотливой козлиной, но после общения со Шнайдером вера в мужчин в очередной раз пошатнулась. Но тут похоже всё чисто. — Вы зря опасались, танцуете отлично, — Файгль разлил по стаканам остатки вина. — К тому же, после училища меня сложно этим испугать. — Поясните пожалуйста, — попросила я. — Понимаете, в военном училище нас отпускали на выходные домой. И разумеется все парни тут же бежали приглашать девчонок в кино или на танцы. А вот танцевать умели не все. Ну и более опытные обучали новичков за скромную плату в виде пива или сигарет. Хотела бы я посмотреть, как эти казановы танцуют медляк друг с другом. Прямо этюд в голубоватых тонах. Но тс-с-с, в армии великого Рейха такого быть не может. — Я рад, что вы наконец-то улыбаетесь. — Простите, но, да, это смешно. Вроде того, как подростки учатся целоваться на помидорах. Да ла-адно, что, никогда так не делал? Кажется я открыла скромняшке гауптману новые горизонты. В его глазах явно читалась бегущей строчкой: «А что, так можно было? Моя жизнь никогда не будет прежней». Ну раз пошла такая пьянка, режь последний огурец. — Давайте, колитесь, что ещё вытворяют нынче юные курсанты? Подглядывают за поварихами? Ну а что? Сам поднял тему. А мне прямо требуется хоть немного поднять себе настроение. — Поварихой у нас работала фрау Кельц, и подглядывать за ней никому не приходило в голову, — Файгль красноречиво обрисовал силуэт, в котором легко угадывался Шрек. — А вот медсестра, фройляйн Хильда пользовалась популярностью. — Разумеется вы вели себя как джентльмен? — усмехнулась я. — Не всегда, — «покаянно» вздохнул Файгль. А неплохо мы посидели. Файгль по-джентльменски проводил меня и даже не сделал попыток напроситься в гости, вполне целомудренно чмокнув в щёчку и поблагодарив за замечательный вечер. Никогда бы не подумала, что он оказывается не такой уж зануда. Я не стала зажигать свет. Дождь и пара бокалов вина навевали приятную сонливость. Да, пожалуй лягу спать. Но сначала попью водички. Я вздрогнула, услышав чьи-то тихие шаги. Фридхельм? Но он бы не стал подкрадываться вот так. — И о чем это вы весь вечер болтали с Файглем? — наглая ладонь по-хозяйски скользнула на живот. Чёртов Шнайдер! Совсем охерел, что ли, поджидать меня здесь? — Можно со спины не подходить? — интересуюсь с ядовитой вежливостью, а он, вместо того чтобы отодвинуться, притискивает меня ближе. — Ты не ответила на мой вопрос. Медленно оборачиваюсь и упираюсь поясницей в кухонный шкафчик. — А должна? — пихаю его ладонью в грудь в безуспешной попытке отодвинуть. — И вообще, чего ты тут забыл? Я устала и хочу спать. — Я хочу тебя… — Удивил… — старательно утрамбовываю в одно слово весь свой сарказм, но ему как-то по боку. — Не на время. Вот это да. Вот это уровень юмора. — Вот оно значит как, — киваю я и вроде как задумчиво выдаю. — Мы с ним расстанемся, я стану сукой и тварью, он недельку пострадает и успокоится. И всё. Я вся твоя. Люби — не хочу. От абсурдности этих слов меня передергивает. Но вот этому самоуверенному гаду этот бред не кажется абсурдом. — Ну типа того. Меня накрывает ощущением захлопнувшейся двери. Всё. На хер. Эту паутину что опутала и его, и меня нужно было рвать намного раньше. И единственно правильным сейчас будет — поставить жирную точку. — А теперь послушай меня. — Лицо Шнайдера остается непроницаемым. — Мы с тобой никогда не трахались. Не сосались. И вообще ничего не было. Никогда! — последнее слово выплевываю с такой злостью, что саму аж дёргает. — Круто, — отзывается Шнайдер и вроде как покладисто кивает. — Значит, холодный нейтралитет? — Это называется «холодная война», — поправляю я. — Посмотрим, — бросает вполне миролюбиво. — Не посмотрим. — Тогда прощальный секс? — привычно насмешливо выгибает бровь. Чёрт с тобой. Если это поможет тому что ты реально отвалишь от меня, будет тебе прощальный секс. Я вздрагиваю, когда он придвигается ещё ближе. Обхватывает пальцами подбородок, заставляя смотреть прямо в глаза. Сколько раз я уже смотрела на него так? Сколько раз думала, что больше не позволю этого? Сколько раз — в точности, как сейчас, — все мои заслоны рано или поздно падали? Упрямо сжимаю губы, и он впивается в них своими, раздвигает языком. Почти ласково касается моей шеи, проводит пальцами ниже. Вдоль ключицы. Над грудью. Другой рукой ведет по бедру, дразняще останавливаясь на границе кружевной кромки чулка. Краем сознания улавливаю тихий скрип двери и резко замираю, шестым чувством понимая, что тот пиздец которого я так боялась, случился. — Фридхельм… Смотрю в его глаза, в которых крутится безумный калейдоскоп — недоверие, презрение, боль. Дышать становится тяжело, грудь сдавливает тупой болью. — Че-ерт, — нехотя отстраняется Шнайдер и я обрываю резким. — Свали. Словно в тумане наблюдаю как он бросает на Фридхельма вызывающий взгляд и, не дождавшись реакции, наконец-таки сваливает. Ну слава Богу, хотя бы обошлись без эпичной драки. «Это пока обошлись», — скептически поправляет внутренний голос. Бросаю осторожный взгляд на Фридхельма и сердце снова предательски ноет. В кино по-другому показывают — там растерянные герои терпеливо выслушивают слезливые объяснения «почему я так поступил». Там неверным женщинам положено плакать и заламывать руки. В кино всегда есть ощущение, что вся эта херня как-то обязательно наладится, а сейчас я чувствую лишь как что-то лопается трескается, ломается между нами. Окончательно и навсегда… Мне настолько мерзко сейчас, что хочется вылезти из своего тела и залезть обратно только когда всё это уляжется. Но в том-то и дело, что бегать и прятать голову в песок больше нельзя. Я должна иметь мужество поговорить с Фридхельмом, уж этого он заслуживает. Достаю из пачки сигарету. Пальцы ощутимо подрагивают, пока я безуспешно чиркаю одну за другой спички. Фридхедьм подходит ближе и достает зажигалку. Меня накрывает дежавю — сколько раз он подносил её к моей сигарете таким знакомым жестом. Курево притупляет ощущения и начавшуюся истерику. Я могу хотя бы спокойно стоять, не дурея от всплесков адреналина. Фридхельм по-прежнему молчит. Как, собственно, и я. А что говорить-то в подобных ситуациях? Я в таких никогда не была, да и не думала что окажусь. Наверное нужно рассказать с чего это всё началось, о своей боли, своем страхе. А потом пойдут вопросы, которые он может вполне справедливо мне задать. Почему скрыла? Почему не попросила разобраться с этим мудаком раз и навсегда? Не знаю? И все это так «хорошо» укладывается во внутренний диалог, что в реальность переносить его уже не хочется. А смысл? Всё уже сделано. — Почему? — вскидываю глаза от глухого вопроса. — Почему именно он? — Шнайдер вычислил, что я лгала Штейнбреннеру и грозил донести ему что я русская, — наконец решаюсь я. Говорю ровно, даже отстраненно, будто о чужих людях. Мне так проще. — Он потребовал за свое молчание спать с ним. Я не хотела, чтобы ты знал. Для чего? Чтобы переложить на тебя ответственность? Сделать ещё хуже? Чтобы ты меня жалел? Я думала…со временем разберусь. Фридхельм видимо настолько в ахере от сказанного, что не сразу отвечает. — И как ты собиралась с этим разбираться? Серьёзно думала, что никто об этом не узнает? Нет. Не думала. Я просто хотела, чтобы этот ёбаный сюр как можно быстрее закончился. Сердце похолодело при мысли, что кто-то ещё мог оказаться в курсе и рассказать Фридхельму. Полный пиздец, который никак не укладывается в голову и собственное мироощущение. — Фридхельм… я не знаю, что ещё сказать. Ни о какой любви или увлечении тут не идет речь. Я просто не хотела делать тебе больно. Возможно это было неправильным решением, но я не знаю какое было бы правильным. Я знаю лишь, что люблю тебя и ты …нужен мне. — Если действительно любишь, — тихо отвечает он, — почему не подумала, что даже о таком мне бы хотелось узнать лично от тебя, а не вот так? Хочу ответить, но слова словно рассыпаются. Сейчас я чувствую лишь его боль. Её так много, что мои собственные нервы не выдерживают, рвутся. Мои пальцы дрожат до боли цепляясь за край столешницы. — Мне было мерзко. И ещё страшно, что я впутаю тебя в новый скандал, — даже сейчас не могу признаться, что угроза разоблачения куда масштабнее, чем он может подумать. — Я не хотела, чтобы ты… чтобы тебя коснулась эта грязь. Не хотела чтобы ты знал, что меня только что трахал другой мужик. Чтобы ты почувствовал, что несмотря на злость и стыд мне это понравилось. Чтобы я успела забыть и отойти от этого и всё было бы как раньше — всё это я пытаюсь и не могу сказать. Моя рука тянется к его, чтобы почувствовать хотя бы крохотную близость. — Фридхельм… пожалуйста… Жалкий шёпот. Просьба даже не о прощении. О понимании. — Эрин. Он осторожно убирает руку. — Я не могу… так… Как — объяснять, конечно, не надо. И это наверное самое страшное из того, что можно услышать в такой ситуации. Он уходит. Пока ещё не физически, но морально. Сейчас вот-вот окончательно захлопнется дверь, которая разделит нас насовсем. Насовсем, навсегда — колотится в висках паника, которая застилает всё. Не хочу в это верить. Отчаянно хочу, чтобы осталась хотя бы призрачный шанс, чтобы он не отказался от меня навсегда. Страх настолько силен, что я цепляюсь за его ладони, дёргаю к себе. — Не уходи, — не узнаю свой вымученный голос. — Не уходи сейчас… я знаю тебе просто нужно время подумать. Я виновата, да и возможно ты меня не простишь, но мы решим что с этим делать. Я люблю тебя. Он ничего не говорит, просто смотрит, наблюдая за моим срывом. В глазах читается что-то среднее между болью, напряжением и густой, вязкой тягой и это дает мне надежду… Фридхельм дожидается, пока я договорю, а потом перехватывает мои запястья. Непривычно крепко, уверенно и отдирает от себя. — Эрин, это всё что угодно, но не любовь — когда один человек творит за спиной у другого подобные вещи. Это ведь не первый раз, когда ты ничего мне не говоришь. Вспомни ту девчонку, которой ты вколола морфий. Я мог бы простить тебе Шнайдера, но я не могу больше тебе доверять. А без доверия не бывает любви. Мне нечего ему ответить. Каждый по своим силам решает, что и каком количестве прощать любимому человеку, и прощать ли вообще. Я просто смотрю как он подхватывает брошенный у порога ранец, открывает дверь и, не оборачиваясь, выходит. В голове та самая ядерная зима, а внутри — выжженная земля.