Ineffable

Я сам себе напоминаю сбитый самолет Под мертвый корпус не течет Вода — он вмерз в лёд На черной взлётной полосе мне всё так же не везет, но Это всё не в счёт (Сметана band – Черные взлетные полосы)

У этой Костьи все тело в татуировках. Насте они кажутся нелепыми. Она шутит вечно шутки дебильные какие-то. Выглядит так загадочно с этой своей андрогинностью, крепкими сигаретами, мутками непонятными. Белле, очевидно, это кажется нереально крутым. Она смеётся с каждой ее шутки. Начинает пахнуть табаком. И хочет знать об этой Купер все. «Татухи бью» - бессовестная ложь. Но Кузнецова верит. И набивает сердце на безымянном. Рука правая. На неё обычно мальчики девочкам кольца надевают. У Беллы мальчиков не было и не будет никогда. У Беллы только Настя, которая непременно разорилась бы на пресловутое кольцо. А ещё есть Костья. И Петрова падает. Белое золото в ювелирке недостаточно белое. Как и гребаные гортензии. Те, которые «Бля, Насть, заебали твои веники». Давление падает, в глазах рябит, а пятна не разноцветные – чёрные. И только злость все красит в красный. Бить грушу скучно. Она не может ударить в ответ. А хочется, чтобы больно. Почувствовать кровь во рту или горячей струей из носа. Идёт на ринг. Обещала себе бросить. Многое вообще обещала. Но все равно целует в итоге кулак соперника, который наотмашь бьет по челюсти. А не Беллу. Зовёт ее куда-то снова. Не дослушивает голосовые, начинающиеся с «Мы с Кас...». Прозвище глупое, но чертовски ласковое. Обещает себе, что адрес спрашивает просто на всякий случай. Но каждый раз срывается и едет. Из зала с разбитой губой и стертыми костяшками. Кузнецова искренне радуется, что Настя приходит. Не замечает взглядов исподлобья на Костью, которая тоже особых проблем, кажется, не видит. Расспрашивает про фотки и подгоняет адрес какой-то заброшки, где виды «пиздец красивые, Петрух». Белла замечает и губу, и руки разбитые. Хмурится и дует на ранки с детской присказкой: «у кошечки заболи, у собачки заболи...». Вот бы на внутренности тоже распространялось. Вот бы болеть перестало вообще - Бля, ненавижу, когда тебе больно. Мне так страшно становится, пиздец. Я люблю тебя. Пообещай, что не будешь так драться больше, - тараторит. В ней говорит алкоголь. У неё отхода, поэтому и страшно. Но Петрова верит снова каждому слову и шепчет: «Обещаю». *** Сны всегда липкие, беспокойные. Их Настя не разбирает особо. Знает, что там всегда самолеты, огни. И Белла. Кузнецова смотрит глазами своими, синющими, внутренности выворачивает. Скалится, пальцы гнёт, а сзади разбиваются самолеты. Красиво. И так страшно. Телефон звонит так громко, кажется, что весь город, весь мир это слышит. Петрова ловит воздух ртом и трубку берет, не глядя. Знает почему-то, кто это. Голос на другом конце пьяный и жалостливый. Все просто: «приедь. забери. хуево». *** Больше похоже на притон, чем на модный пафосный клуб. Освещение зеленоватое, мерзкое какое-то. Стоит тяжелый, удушливый смог. Пахнет кальянным дымом и совсем немного - похотью. В самом центре - клетка. В ней, извиваясь, танцует смуглая девушка с курчавыми волосами. Сложные конструкции ремней и звенящих цепочек, звук которых теряется в какофонии голосов тусовки, но все равно ощущается Настей совершенно отчётливо, едва ли были способны скрыть достаточное количество кожи, чтобы это не выглядело вульгарно. Танец походит больше на конвульсии, на предсмертные попытки загнанного животного выбраться. Она на шест закидывает длинные ноги, а руки цепляются за метал в отчаянной попытке спастись. Когда взгляд цепляется за две знакомые фигуры, Петрова и сама ощущает себя диким зверем в тесной клетке. Ну конечно, она здесь с Костьей. Они тоже замечают Настю. Белла, ещё более бледная, чем обычно, в этой мутной зеленой дымке, машет ей рукой, второй - держит запястье Купер. Электричество под тонкими пальчиками Кузнецовой на чужой коже видно невооружённым взглядом. И ярость начинает клокотать во всем теле, причиняя боль. Она, как гиена, набрасывается на падаль остатков самообладания. Но исчезает, стоит Белле кинуться на шею, окружая своим запахом. Обнимать ее на улице, прижимать к себе, чтобы согреть. Заказывать такси одной рукой. Уточнять адрес Костьи, раскуривающей электронку, которая пахнет жженым карамельным попкорном и перебивает успокаивающий запах Кузнецовой. Придерживать им, пьяным и едва стоящим на ногах, дверь машины. И видеть, что Белла полу-лежит на Купер. Та смотрит в окно, отвернувшись, и гладит пальцами белую, с бледным уже засосом, оставленным Петровой, шею. Синие глаза блестят нездорово. Радужку почти не видно. Она пьяно хихикает, сдувая светлую прядь со лба. Купер на это едва заметно улыбается, как сама Настя часто. И Петровой хочется выть в голос, ведь она знает, что в такие улыбки, очаровательные и с ямочками, влюбляются. - Что ты пила? Ты не хочешь знать ответ. - Пару коктейлей, ром, кажется, с колой... - Это был виски, - на автомате поправляет Костья. - Какие-то кислые шоты, - продолжает Кузнецова, загибая пальцы, - ещё мдма-ашку... Настя чувствует, что сейчас рухнет. Купер перемещает руку ей на голову, гладит пару раз - хвалит. Молодец, мол, что сожрала колеса, а, может, что сказала об этом Петровой. Бросила, как ни в чем не бывало, поставила в один ряд с бухлом, словно ничего и не значит. Машину чуть заносит на скользкой дороге, как заносит саму Настю на этих чертовых взлетных полосах. Чёрных. Рейс Москва-Пиздец. Билет в один конец. А Белла все смеётся. И Настя себе напоминает сбитый самолёт.