Ineffable

У маленькой Вики жизнь состоит из обшарпанных стен, грязных матрасов вместо кровати и попыток выжить. Когда другого не знаешь, это кажется вполне нормальным. Ты живёшь с осознанием, что чужого дядю в квартире нужно бояться. Он делает с мамой что-то странное, не заботясь о шестилетке в той же комнате. Ей шесть, и она впервые осознаёт, что женщиной быть страшно. Чужой дядя швыряет маму в стену и сваливает. Мама лежит, не шевелится, скрюченная. Вике кажется, что мертвая. На помощь не зовёт. Знает, что бесполезно. Только маму зовёт тихо, не плакать старается. Это привычка уже - как можно сильнее стискивать зубы, чтобы не кричать и чтобы дурацкая влага оставалась в глазах. Ведь детские истерики заставляют взрослых сердиться. Мама не отзывается. И Вика ложится с ней рядом на продуваемый с двух сторон пол, своими тоненькими ручками обхватывает ее талию, закрывает глаза и думает, что они так и останутся в этом моменте навсегда. Ей почти восемь, и единственный человек, который о Вике заботится, - соседка тётя Женя с тёплой улыбкой и очень грустными глазами. У неё дома телевизор и можно смотреть мультики. Она всегда кормит, рассовывает конфеты по карманам и приносит книги из библиотеки. На их кухне в коммуналке очень холодно. И ноги на полу в тапочках замерзают. Приходится поджимать их к груди и, положив голову на тощие коленки, наблюдать, как колдует тетя Женя, а запах разлетается, кажется, по всему этажу. Теть-женин муж приходит неожиданно, пошатываясь, и неповторимый аромат супа мешается с перегаром. Он орет что-то про деньги, говорит мерзкие слова, хватает женщину за руки. Денег у неё нет. Здесь их ни у кого нет - это Вика давно уяснила. Быть женщиной чертовски страшно. Ведь тебя может схватить за шею собственный муж. Глаза его в этот момент потонут в ярости и лицо напомнит жутких злобных карликов, чьи морды застыли навсегда на сероватых страницах каких-то страшных сказок. Вика думает, что сейчас гнев чужого взрослого дяди снова обрушится и на неё. Отвесит пощечину - синяк останется. Это пугает, конечно. Но не так сильно, как хрипящая в здоровенных лапах тетя Женя. Вика кидается к ним, лопочет что-то про отпусти-ей-больно-не-надо-пожалуйста. Оттащить его за рукав старается, но он отшвыривает, как котёнка. Злится ещё сильнее и, как пожар на хворост, обрушивается на женщину чередой ударов. Вике двенадцать исполняется в субботу. Она ждёт этот день с детским восторгом. Не потому что торт будет и подарки. Совсем нет: денег на еду даже не будет. Просто Кир заброшку крутую показать обещал. Кир вообще крутой: татухи сам бьет, на скейте гоняет, знает все открытые крыши города, а на закрытых - замки умеет взламывать. Но Вика ещё круче. Она в компании самая младшая, а к ней относятся, как к равной - делятся сигаретами и наливают пиво. По субботам с физкультуры, которая стоит в расписании последней, отпускают пораньше. Но она все равно задерживается в раздевалке. Поправляет юбку на потрёпанном уже сером сарафане и закидывает комично громоздкий рюкзак на тощие плечи. Учитель вырастает перед ней неожиданно, позвякивая ключами. В крохотном помещении довольно темно, поэтому лица его почти не видно. Он зашёл, вероятно, убедиться, что все ушли. Подвисает на пару секунд, а затем сосредотачивает взгляд на Вике. Только смотрит не на лицо - ниже, туда, где почти незаметно, потому что девочка только входит в пубертат, топорщатся лямки сарафана. Мужчина шагает в сторону, освобождая узкий проход. Вика спешит удалится, а на коже, как ожог, отпечатывается чужой взгляд. За плечо хватают резко, словно выверенным движением разворачивают и прижимают к стене, на долю секунды бросают взгляд на дверь, а когда убеждаются, что та закрыта, довольно хмыкают. - Тише, девочка, - и ладони, большие и влажные, спускаются на талию, затем падают на бёдра, не задерживаясь у подола даже на робкий миг, задирают юбку. Стоять, замерев, как зверёк. Зажмурить глаза, не дышать даже. Почти не понимать, что происходит. Только чувствовать, как липкая грязь, зловонная и словно нагретая на солнце, расползается по коже. Ощущать не человеческие прикосновения, а удары хлыста. Дверь открывается неслышно. Руки исчезают в одно рваное движение. Глаза открывать больно, и даже тусклая полоска света, которую впустила залетевшая сюда так внезапно девочка, обжигает радужку. Девчонка эта не заметила, как забыла пакет с кроссовками и как предотвратила что-то чудовищное. На встречу с друзьями Вика все равно идёт, только голову стыдливо опускает, словно весь мир знает о том, что произошло, и винит ее. Так всегда происходит: если ты женщина, вина всегда на тебе. Отстойно. Быть женщиной вообще пиздец отстойно. Кир все также крутой. Прыгает с высоты второго этажа, шутит самые смешные шутки и отдаёт Вике свою толстовку. Вот только тошнота ощущается явно, когда он, смеясь, рассказывает, как они телку в гараже трахнули. Дура, мол, сама приперлась к ним, а потом ломалась, как целка. И когда он в очередной раз привычным жестом хочет потрепать Вику по волосам, она непроизвольно дёргается и уворачивается. Дома мама уже спит в обнимку с очередным уродом. Сегодня у ее дочери день рождения. Девочка беззвучно плачет почти до полуночи, а потом вспоминает про своё законное желание. Берет спички, зажигает одну и, задувая, загадывает проснуться и быть мальчиком. Вика обстригает волосы ржавыми ножницами, которые в руке лежат неудобно, и пальцы от них ломят. Получается криво. Вика придумывает себе новое имя. Костя - звучит неплохо. Вика начинает говорить о себе в мужском роде. Для всех это остаётся незамеченным. Вика исчезает, вероятно, навсегда.