Гроза на безоблачном небе

      От чего-то Рэйдан ощутил, что что-то не так сразу же, как зашел в свой двор. У него не было предчувствия или же страшных снов, не было каких-то предвестников. Он ступил на территорию своего дома и услышал оглушающую тишину. Ветер все так же раздувал листву, а воздух был пропитан теплом от заходящего солнца. Сверчки допевали свои песни, но Рэйдану показалось, что весь его дом погружен в тишину.       Он не бежал. Каждый шаг был тяжелым. Под ступнями твердость камней, которыми выложена дорожка. Рэйдан даже не заметил момента, когда выронил свой рюкзак. Когда только зашел во двор? Или же когда шагал по дорожке? Он не знал. Под ногами заскрипели половицы, когда он зашел в дом. Они были ярко-оранжевыми от падающих лучей заходящего солнца.       Он приблизился к комнате матери. Даже через закрытые сёдзи, он почувствовал запах благовоний и запах лекарственных трав. Его мать всегда пахла лекарственными травами, по крайней мере, в воспоминаниях Рэйдана. Лишь несколько недель назад к её запаху прибавились какие-то сладковатые ноты, чем-то смутно напоминающие запах белладонны. Такой же обманчивый.       Сёдзи раздвинулись. Рэйдан замер, глядя в комнату. Его отец сидел на коленях подле матери. Привычно прямая спина, горделивая осанка. И пустой взгляд. Плотно сжатые, до белизны, губы. Под глазами чернота усталости и горя.       Удушающе пахло благовониями из-за одной едва тлеющей палочки. Запах горчил своей сладостью на корне языка. А Рэйдан подумал, что неужели никто кроме него не ощущает этого отвратительного запаха.       У окна стоял монах. Тот повернулся к мальчику, как только услышал, что сёдзи открылись. Поджал губы, будто старался не выпустить слов. Лишь глядел. Так долго понимающе глядел, что Рэйдану захотелось накричать на него. Да что он вообще знает и понимает? Талдычат о перерождении души, но какое это имеет значение для ребенка, который лишился матери.       Она лежала на своем футоне. Бледная, уставшая, какая-то вся иссохшая. Её руки были сложены на животе и были тонкие, как тростинки. Кожа плотно обтягивала кости, совсем прозрачная, обескровленная. Губы матери были бело-синими, кажется, даже волосы высохли. Их копна казалась слишком тяжелой для смертельно уставшей женщины. — Ока-сан, — едва слышно шепнул Рэйдан.       Он сделал несколько шагов и упал на колени. Это должно было быть больно, но он не ощутил. Потянул руки к женщине, но замер, будто не решился прикоснуться. Хотел взять её за руку, но почему-то было страшно.       Он знал, что её век будет недолог, но знать — это одно, а внезапно осознать, что больше не будет ласковой улыбки и мягкого «воробушек» произнесенного самым родным, самым любимым голосом, совсем другое. Тем, который теплый, как весенний мед. — Ока-сан, — вновь шепнул.       Опустил голову, свернувшись клубочком, опершись лбом в колени. Плотно зажмурил глаза, чувствуя жжение от подступающих слез. Ресницы намокли, слипаясь. Мальчик, уже почти парень, сжал кулаки, чувствуя, как ногти болезненно впиваются в ладони, оставляя красные следы полумесяцы. Закусил нижнюю губу, стараясь подавить желание всхлипнуть.       Почувствовал ладонь на своем затылке, пальцы, что вплелись в волосы. Замер как-то испуганно, будто вовсе отвык от прикосновений, а после, отшатнувшись, неловко и громко упал, нарушив тишину комнаты. Рука отца, что должна была подарить утешение, лишь ввергла в ужас.       Рэйдан проглотил комок слез. Он не может плакать. Всему виной его слезы, его кожа и кровь. Вся его суть виновата в том, что матери больше нет. Он не может позволить себе плакать.       Поднялся на ноги, колени немного дрожали, но мальчик игнорировал это. Развернулся спиной к отцу, матери и монаху. Чувствовал их взгляды на своей спине, они жгли где-то промеж лопаток, но не обернулся. Рванул с комнаты. Лишь бы быть подальше. Уйти. Убежать. Скрыться. Уберечь все, чему он может когда-либо причинить вред.

***

— Как жаль, такая молодая. — Она ещё долго прожила. — Такая красивая. — Бедный мальчик, остался совсем один. А отец? Что отец? Ци.       Саске стоял рядом с Итачи. Упрямо смотрел вперед, не глядел по сторонам. Взгляд замер на надгробной плите. Голоса пришедших окружали, давили, казалось, они сдавливали его металлическими обручами.       Ближе всего к свежей могиле стоял муж покойной. В черном кимоно, привычно гордый и холодный. Плотно сжимал губы, кивал и благодарил на слова скорби и сочувствия. На вопросы о том, где же Рэйдан отвечал, что для мальчика это стало потрясением и он слег с болезнью. Пришедшие понимающе кивали.       Это не был первый раз, когда Саске надевает похоронное кимоно, но в этот раз это было особенно удручающе. К его ужасу, не из-за того, что он ощущал сочувствие к матери Рэйдана. В глубине души он понимал, что так лучше. Она и так долго боролась за жизнь, буквально вырывая каждый свой болезненный вдох из лап смерти. Он был в ужасе от того, что даже не мог представить, как теперь Рэйдану жить. Его сердце было полно сочувствия к другу. — Давай, — Итачи едва ощутимо подпихнул его в спину.       Саске бросил короткий взгляд на брата, а после пошагал в сторону надгробной плиты. Помялся несколько секунд, а после положил цветы. Они были ярко-красными, до боли в глазах. Лепестки все ещё полные жизни, крепкие. Саске низко опустил голову, чтобы никто не увидел его лица. — Не волнуйтесь, Хаякава-сан, — шепнул, едва размыкая губы, — я сделаю все возможное для Рэйдана.       Шел назад к своему брату, не понимая своего порыва. Зачем обещать что-то умершему? Тем более, если не уверен, что сможешь выполнить обещание. Это было импульсивным порывом, будто мальчик вовсе себя не контролировал, но это казалось правильным.       Он посмотрел в глаза старшему брату и в них увидел понимание. Тот всегда все знал. Неизвестно как, но, казалось, даже сейчас, знал о глупом обещании. И на его, казалось бы, невозмутимом лице, едва читалось понимание и одобрение. Даже доля гордости и неиссякаемая печаль. Итачи всегда был так добр. Особенно для этого мира. Каждая потеря для него, как собственная. — Что я должен делать? — спросил Саске, когда они выходили из ворот кладбища. Люди медленной вереницей брели. Молча тянулись печальными призраками, уходя. Унося с собой запах земли, цветов, камня надгробной плиты и печали. — Ты сам должен принять решение. — Я должен быть рядом, — Саске смотрел на брата с уверенностью, будто вовсе не искал одобрения. Лишь предупреждал о своих планах. Итачи мягко улыбнулся и кивнул, потрепав младшего брата по плечу.       Он ушел вперед, не оглядываясь. А Саске постоял на месте, обернулся. Кичиро стоял у могилы, глядя на неё прямым, пустым взглядом. И что-то в его фигуре и лице выдавало, что он не стремится возвращаться домой.       Это придало Саске большей уверенности, и он практически побежал в сторону дома семейства Хаякава. Лишь у ворот замялся в неуверенности. Те были открыты, но неизвестно, есть ли там Рэйдан. Позволив себе лишь несколько секунд сомнений, Саске переступил черту, ограждающую территорию особняка от улицы.       На территории было тихо. Его шаги казались оглушающе громкими. Скрипнула половица, когда он поднялся на террасу. Бывал несколько раз в этом доме, но каким-то чудом, запомнил, где комната Рэйдана.       Он не был частым гостем. Все же в своей комнате Рэйдан позволяет себе расслабиться. Снимает бинты и одежду. Неосознанно покрывает ядом все пространство вокруг, даже стены его комнаты пропитались ядом от его дыхания.       Сёдзи в комнату Рэйдана были открыты. Он сидел спиной к ним, привычно сутулился. Он молчал, не двигался. Сидел на коленях в черном кимоно, сложив руки на коленях ладонями вверх. Так сильно сутулился, что через ткань кимоно можно было заметить намек на линию позвоночника. Саске шагнул в комнату. Под его ногами скрипнула половица, но Рэйдан все так же молчал и не двигался.       Учиха присел на колени в метре от друга, ткань его кимоно зашелестела. И это был единственный звук, что разнесся по этой практически полностью пустой комнате. Даже их дыхание было каким-то беззвучным. Саске внимательно глядел на Рэйдана, от того заметил, как его тело на долю секунду напряглось, а после вновь расслабилось. Это был единственный знак, что он знал о его присутствии. Саске оглядывал комнату, вглядывался в Рэйдана.       В комнате было круглое окно, оно выходило на толстое, старое дерево. Его ветки тянулись вширь, а крона зеленела. А дальше — забор. Над забором виднелась оранжевая полоса заходящего солнца.       Саске перевел взгляд обратно на комнату. Невысокий столик, заставленный учебниками, пергаментами. Но, тем не менее, комната казалась какой-то необжитой, неуютной. Будто была не домом, а перевалочным пунктом. Но пахло в комнате Рэйданом. За столько раз, что мальчик нарушал личное пространство Саске, он успел запомнить запах. Мед и можжевельник.       Перевел взгляд на Рэйдана. Его ладони не были покрыты бинтами. И без них они казались болезненно-белыми, уже многие года не видели солнца. Даже на таком расстоянии, если присмотреться, можно было разглядеть синие ручейки вен, что тянулись на запястьях. Темно-фиолетовые сосуды кое-где просвечивались через кожу ладоней. Лицо было полно безучастности. Застывшей маской. — Тебе не страшно, Саске-кун? — спросил Рэйдан. Он повернул голову, немного наклоняя её к плечу. Так глядеть было едва ли не его особенностью. Каждый раз взгляд казался игривым, каким-то шкодливым. Рэйдан улыбнулся. Правда, как-то холодно-иронично, болезненно, будто старался за улыбкой скрыть свои чувства. Даже глаза не выдавали фальшивость этой улыбки. — Почему я должен бояться? — А вдруг, я и тебя случайно убью.       Саске поднялся. Как-то тяжело и устало, будто неразумные детишки его достали. Подошел к Рэйдану, тот глядел на него снизу вверх. А после Учиха звонко щёлкнул Рэйдана по лбу. — Прекрати говорить глупости, тупица. Если самому страшно, сделай все возможное, чтобы научиться это контролировать.       Рэйдан задрал голову, чтобы смотреть в лицо Саске. Заулыбался, но теперь его улыбка не отдавала такой обреченностью, от неё не щемило сердце. Все так же была печальна, но на дне глаз уверенность и благодарность. — Ничего мне не страшно! Рэйдан вытер нос тыльной стороной ладони, а Саске брезгливо поморщился. — А платок зачем, тупица? — Зачем мне платок? Я могу об тебя вытереть! Саске-кун, подойди ближе, я хочу высморкаться в твое кимоно. — Тупица! Саске нахмурился, шлепнув Рэйдана по макушке. Тот захохотал, слегка откинувшись назад, наваливаясь на локти. Было облегчением видеть, что Рэйдан вновь смеется. — Давай, иди уже домой, Саске-кун, — театрально надув губки, протянул Рэйдан, махнув на друга рукой, — а то дорогой нии-сан будет беспокоиться.       Саске недовольно фыркнул и это чем-то напоминало, как молодые кошки пшикают шипением, будто плюются, ещё не научившись полноценно шипеть. Рэйдан повеселел от этого сравнения, присмотрелся к Саске, старясь в чем-то ещё, в повадках Учихи уловить схожесть с семейством кошачьих. Вспомнилась изящная черная кошечка с гордым нравом, что любила сидеть на заборе, наблюдая умными глазами, упорно делая вид, что до людей ей дела нет. — Не дуйся, тебе правда пора уже. Завтра в академии встретимся.       Саске замялся, выискивая что-то взглядом на лице Рэйдана. Будто пытался отыскать истинные мысли, эмоции, разглядеть подтекст. Или же просто Саске, по детской доброте душевной, был обеспокоен. Он открыл рот, будто хотел что-то сказать, но сжал губы, как и кулаки, и кивнул. Попрощался коротким «до завтра» и выскользнул из сёдзи. Оставил их открытыми.       Рэйдан повалился на спину, закрыв глаза. Лежал на полу, растянувшись, расставив руки в стороны. Перед глазами чернота, а шаги Саске отдаляются. Половицы скрипят все тише. А после и вовсе затихли. И как бы Хаякава не прислушивался, слышал лишь шепот ветра, что перебирал листву. Не прикрытыми бинтами ладонями ощущал шероховатость древесины пола. Это стало непривычно. На губах легкая, немного дрожащая улыбка. Приклеенная, казалось, намертво.       Резко, как-то раздраженно выдохнул, закрыв ладонями лицо. Все ещё улыбался, надавливая подушечками пальцев на закрытые веки так, что в черноте плясали белые круги. Они напоминали мальчику чем-то взрывы звезд, правда, он не помнил, откуда он знал о них. Когда вот так закрыты глаза и видишь белые всполохи, вспоминается, как совсем давно, будто во сне или в прошлой жизни, он видел картины белых взрывов.       Резко сел. Рэйдан вовсе в последнее время стал излишне дерганным, резким, будто пытался этим прерывать собственные мысли, убегать от них, не давал им достигнуть своего сознания. Оторвал ладони от лица и открыл глаза, те немного болели, а солнечный свет казался излишне ярким.       Поднялся с пола и заправил короткую прядь темных волос за ухо, но та тут же скользнула по ушной раковине, вновь падая на лицо, мешая. Но отрезать волосы Рэйдан не хотел. У него и так были короткие волосы, едва длиннее мочек ушей, но безбожно непослушные, густые. Как ни режь — все равно будут мешать.       Дом окружила тишина, а Рэйдан мычал какую-то мелодию себе под нос, чтобы хоть как-то разрушить эту оглушающую тишину. Откуда он знает эту мелодию тоже не вспомнит. Если не сосредотачиваться на ней — кружится в памяти, только пытаешься припомнить что-то о ней, схватить мысль за хвост, как та ускользает.       У них в особняке, хотя это был лишь номинально особняк, была библиотека. Маленькая, лишь несколько стеллажей и один стол. Практически заброшенная, потому что отец давным-давно перенес книги и свитки, что ему нужны на регулярной основе, к себе в комнату. Даже не помнил, что здесь находится. Раньше, иногда Рэйдан забегал сюда. Любопытно проходился меж стеллажей, чихая от пыли, что, казалось, оседала в легких. Как-то благоговейно наблюдал, как крошечные пылинки парят танцующе в воздухе в свете, что падал с окна.       Иронично, но именно это место стало его убежищем после смерти матери. Забился в угол библиотеки, обложившись книгами. Построил башни из книг про контроль чакры и ядовитые растения. Почему-то казалось, что если выучить все про яды, симптомы и действие, все, вплоть до того, на какой секунде начинается жжение, то сможет изобрести яд против себя самого.       Эти башни стояли у угла, обласканные его пальцами, которые, казалось, не знали, на каком переплете остановиться. Слишком много нужно знать — слишком мало времени. Он сел в углу, прижавшись к нему спиной, подтянув к себе колени, и вытащил одну из самых потрёпанных книг. Она была тяжелой, что на весу держать неудобно. Пришлось опереть об собственные колени.