Гроза на безоблачном небе

      Саске не мог вырваться из непрерывного кошмара. Он давно лежал на больничной койке в светлой палате, пропитанной запахом медикаментов, но в его ушах до сих пор стоял звук скрежета катаны и крик матери. А перед глазами все было алыми от крови. Кровь-кровь-кровь. Она заливает пол, она заливает катану. Ему кажется, что он может ощутить её запах.       Алый диск луны и черный силуэт брата, его холодные глаза, в которых сверкает шаринган. Его лицо в брызгах крови. Луна и чернота неба. Фрезии матери у дома в брызгах крови. Некоторые цветы безжизненно лежат у куста, их лепестки растоптаны.       Кровь, повсюду кровь и смерть. А после тишина, такая оглушительная тишина. Пытаясь разорвать её, пытаясь вырваться из этого тягучего, обволакивающего кошмара, Саске кричит. Душераздирающе кричит не своим голосом, но лишь в своей иллюзии, с которой не способен вырваться. В реальности, он на больничной койке, его лицо не отражает ни мысли, ни чувства, а губы неподвижны. Крик не вырывается с его уст. А во сне он вопит, пытается закрыть уши ладонями, пытается закрыть глаза. Но вновь и вновь видит смерть, кровь, Итачи.       Слышит на повторе скрежет катаны, шум крови, что заливает все, впитывается в дерево пола, оставаясь там навечно. Не вымыть никогда. Дом теперь всегда будет вонять смертью. Кровью его родителей. После, слова брата, что он ничтожество. Крик матери, а после вновь тишина. Разрывающая ушные перепонки тишина.       Он физически ощутил чье-то присутствие и это было невыносимо. Хотелось, чтобы все исчезло. Весь мир, все люди. Саске хотел остаться в полной тишине. Он не хотел ни слышать, ни видеть, ни ощущать. Это присутствие было настолько невыносимо, что вырвало его из плена кошмара.       Он тяжело открыл веки. Они казались налитыми свинцом. Над ним склонялась женщина. Саске знал, что находится в госпитале, а эта женщина — медик. У неё было отвратительно-сочувствующе выражение лица. Натянутая улыбка, полная жалости. Её доброта и жалость вызвали ярость.       Учиха резко сел, отталкивая её от себя. Его взгляд был полон такой животной ярости, что женщина больше из-за неё, чем от силы толчка, отступила. Смотрела удивленно, взглядом невинного щенка, которого пнули, когда он пытался ласково потереться об ноги. Вскрикнула, прижав руки к груди, выронив все, что держала. Это звонко ударилось об пол.       Глаза Саске пылали адским красным огнем шарингана. Его взгляд был обжигающим, холодным, навевающим ужас. Томоэ вращалась, а мальчик сжимал в кулаках одеяло, которым его укрыли. Он сбросил его, не отрывая взгляда от женщины. Она испуганно отступила, опустив взгляд. — Я зайду позже, — бросила отрывисто, выскочив с палаты. — Саске-кун! — воскликнул Рэйдан, подлетев к кровати.       До этого он сидел на полу, опираясь спиной об стену. Он знал, что ничем помочь не может, но и как Саске, когда умерла его мать, сидел рядом, молчал, надеясь, что присутствие человека принесет облегчение.       Иногда, смотрел на лицо Саске, пока тот спал. Бросал короткие взгляды, каждый раз поджимая губы, когда понимал, что Саске не проснулся. Пытаясь развлечь себя, крутил в руках боевые иглы. Они были холодные и тонкие, нагревались от его пальцев. Он перекатывал их меж пальцев, иногда они звонко ударялись друг об друга.       Рэйдан в ласке проводил по их гладким бокам. Прикасался к острому кончику подушечками пальцев. Когда женщина, пришедшая проверить Саске, вскрикнула, отскочив, он выронил их. Они звонко упали на пол, покатившись. Одна уколола палец, но Рэйдан этого даже не почувствовал. Бинт на подушечке мизинца напитался каплей крови, впитал её в себя, кровь расцвела цветком.       Хаякава подскочил к кровати Саске, вглядываясь в лицо друга. У того были широко распахнутые глаза, а взгляд пуст и холоден, он смотрел так, будто не узнавал его. У Рэйдана сбилось дыхание. Он не мог узнать Саске. Лицо того ожесточилось, всего за одну ночь, казалось, тот стал другим человеком. Будто того, старого Саске больше не существовало. Был теперь только этот, в душе которого не осталось ничего кроме черноты.       Он отбросил эти мысли, стыдясь их. Это был тот же Саске, просто полный ужаса и горя. Рэйдан опустил взгляд, стараясь не столкнуться глазами с шаринганом. В этот момент, он вспомнил те слова про дьявольские глаза Учих. Саске молчал, не говорил ни слова. Только тяжело смотрел.       Рэйдану казалось, что это испытание. Выдержишь взгляд — можешь остаться. Сможешь принять всю боль — будешь рядом. Трусливо уйдешь — больше никогда не сможешь приблизиться. Рэйдану хотелось убежать, скрыться и спрятаться, но он сжимал кулаки, загнанно дыша, мужественно оставаясь стоять, хотя тело пробивала дрожь.       Он не смотрел в глаза Саске, но физически ощутил, когда шаринган растворился в чёрной радужке. Краснота исчезла, а Учиха устало выдохнул. В его теле будто не осталось сил, и он безвольно привалился к подушке. Но продолжал молчать. Кулаки разжались, и руки Саске остались безвольно лежать на кровати, будто мальчик больше не мог их контролировать.       Рэйдан подобрал иглы. Они тихо позвякивали в его руках и этот звон напоминал пение колокольчиков на ветру. Это был единственный звук, что разбивал тишину палаты.       Рэйдан сел на подоконник. Окно было распахнуто, и через него залетал ветер. Он играючи перебирал волосы Рэйдана, трепал их. Саске смотрел в потолок пустым взглядом, слушая чужое дыхание и позвякивание игл. Шепот ветра.       Хаякава направлял в металл чакру, заставляя иглы едва заметно перемещаться по ладони. Наблюдал за этим, хмуря брови. Вглядывался так внимательно, что казалось, думал — оторвет взгляд и вся магия исчезнет. Они едва перемещались, один край не больше чем на сантиметр. Дрожали в его руках. Мальчик щурился. Солнце опускалось к горизонту, окрашивая небо в оранжевый. И последние лучи заходящего солнца падали на его лицо, ослепляя.       Саске закрыл глаза, погрузившись в себя. В душе — пустота. Совершенно ничего. Полная тишина, ни одной мысли. Оглушительная тишина внутри. Знал лишь, что прошло много времени от того, что солнце зашло, а на небе начали зажигаться первые звезды.       Дверь скрипнула, и мальчик открыл глаза. Тяжело повернул голову, холодным взглядом глядя на зашедшую женщину. Уже другая, в белом халате и с подносом в руках. Она бросила лишь короткий взгляд на Саске, вздрогнув от его немигающего взгляда. А после перевела взгляд на Рэйдана, будто нашла в этом что-то безопасное. Тут же нахмурилась и заговорила с ним. — Время посещений закончилось. Рэйдан спрыгнул с подоконника, невинно-глупо улыбаясь. Театрально приложил руку ко лбу. — Я болен, госпожа! Вы только попробуйте — у меня же жар! Как вы можете выгнать из госпиталя больного ребенка? Хаякава наигранно кашлянул, а после громко шмыгнул. Женщина лишь ещё яростней нахмурилась, поставив поднос на тумбочку рядом с кроватью Саске. — Если болеешь — иди в палату, а не на подоконнике сиди! — Свежий воздух очень полезен для здоровья! Ой-ой, голова закружилась. Я, пожалуй, прилягу на койку. Вы только попробуйте, госпожа, у меня же лихорадка! Ох, до другой палаты не дойду! Женщина заскрежетала зубами, упряма в своей непреклонности. — Саске-кун, — со вздохом обратилась она к Учихе, резко повернувшись к тому лицом, — я принесла тебе ужин. Поешь. Тебе нужно. — Убирайся, — тихо, но твердо сказал, глядя на женщину. Его голос не дрогнул, он был глухим, каким-то сухим, вызывающим дрожь. Голос ребенка не должен быть таким. Она открыла рот, силясь что-то сказать, но закрыла его и вылетела с палаты, хлопнув дверью. Рэйдан же цокнул языком, подходя ближе. Нагнулся над подносом, заглядывая в тарелки. — Саске-кун, только посмотри, что тебе принесли! Может, поешь? Рэйдан выпрямился, качнувшись с пятки на носок, стараясь скрыть неловкость. Улыбался натянуто-широко. — Ты тоже убирайся, — зашипел, как настоящая змея, Учиха. Прожигал друга непреклонным взглядом. — Нет, я с тобой останусь, — устало вздохнув. Прикусил язык, остановив очередную попытку защитно отшутиться. Прервал себя, оставив внутри шутливое: «Саске, ну я же болею!». Знал, что сейчас его попытки отшутиться, подурачиться, лишь сильнее разозлят Саске. — Я сказал — убирайся! — гаркнул Учиха. Схватил стакан, что стоял на подносе и бросил его в стену за спиной Рэйдана.       Тот замер, напрягшись, как натянутая струна. Но даже глазом не моргнул. Напряженно вглядывался в Саске, окутанного яростью. Казалось, ещё секунда и он зарычит от злости, что накрыла его с головой. — Уходи! Свали! Убирайся! — шипел, прожигая Рэйдана взглядом, — Ты мне не нужен!       Крепко сжимал кулаки, казалось, лишь последней здравой мыслью удерживая под контролем шаринган. Шумно дышал, побледневший от ярости. — Убирайся! — вновь гаркнул. Рэйдан отступил на шаг, опустив голову, пряча глаза за челкой. — Ты мне не нужен!       Хаякава резко поднял голову, вглядываясь в лицо Саске внимательным, спокойно-болезненным взглядом. Его глаза посветлели — от слез, что он пытался сдержать. Радужки казались бело-молочными, как утренний туман. — Но ты мне нужен! — воскликнул. Его нижняя губа дрожала, и он прикусил её до боли, сжал кулаки и вновь опустил голову.       Было непривычно, странно и страшно показывать свою уязвимость. Но ведь Саске друг, близкий друг, единственный. А, значит, он должен быть честным, когда это требуется. Разделить его боль и показать ему это. Не скрывать за улыбкой боль за Саске, что раздирает сердце.       Учиха замолчал, казалось, ярость иссякла и осталась слабость, которую он пытался побороть. Сжимал губы, стараясь сдержать всхлипы. Глядел на Рэйдана — лицо разглядеть не мог. Лишь его напряженная фигура. — У меня никого не осталось, — шепнул Саске, едва слышно, будто вовсе не хотел этого говорить, — потому что я слабый. Я не смог их защитить.       Рэйдан, с натугой, будто все его тело протестовало против этого, посмотрел на Саске. На его губах была уязвимая улыбка. Она едва держалась, уголки губ дрожали. Глаза застилали слезы.       Капли слез сорвались, цеплялись за его ресницы. Катились по щекам, омывая их. Но на губах продолжала держаться улыбка. Губы дрожали, но Рэйдан старательно её удерживал, несмотря на слезы. Саске замер, глядя на него. — Ты сильный, Бусинка, и продолжай быть сильным. А мне, позволь, быть слабым за тебя, позволь мне плакать за тебя.       Саске отрывисто кивнул, будто не смог остановить этот порыв. Улыбка Рэйдана стала более искренней, какой-то благодарной. Он упал на колени перед койкой. Уткнулся лицом в простынь, всхлипывая. Его плечи дрожали, а слезы оставляли на ткани мокрые пятна.       Учиха глядел в стену пустым взглядом. Ярость иссякла, осталось только горе и легкая благодарность. Постоянный зуд внутренней боли. Скользнул рукой по кровати и накрыл своей ладонью ладонь Рэйдана, сжал её. Под пальцами ощущались бинты. Они раздражали своей шероховатостью, ощущением, что это не кожа. Усердно делал вид, что таким образом успокаивает Рэйдана, держа его за руку. На самом деле, сам нестерпимо хотел прикоснуться к кому-то, ощутить чье-то живое тело.       Рэйдан отстранился, вытянув свою руку из руки Саске. Солнечно улыбнулся, хотя лицо было влажным от слез, на щеках розовые пятна, а ресницы слиплись от влаги. Он вытер лицо предплечьем, натирая то бинтами, от чего розовых пятен стало ещё больше. — Фу, размазал по твоей кровати сопли. Саске хмыкнул, но промолчал. Ярости не осталось, спокойствие и доля грусти. Мыслей не было.       Рэйдан, казалось, ответа не ждал. Завалился на соседнюю койку, растянувшись по ней, шумно потянувшись. Позвонки в шее хрустнули, и он театрально застонал, хватаясь за неё. — А ты все-таки поешь, а то я все съем! — сказал, повернув голову к Учихе. Тот промолчал, глядя вперед, и Рэйдан отвернулся со вздохом, — вот дьявол, правда температура поднялась! Я же болею. Ты как хочешь, а я буду спать! Не мешай мне, так что тоже иди спать.       Хаякава едва не засмеялся от мысли, что говорит сам с собой. Саске и раньше игнорировал его разговоры, но хотя бы хмыкал. Или косился недовольным взглядом, а, бывало, обзывал тупицей. Теперь вовсе его не слушает. А спать, на самом деле, не хотелось. Но Учихе нужно было, но тот слишком упрямый. Скажи ему прямо — принципиально будет смотреть в потолок или стену, борясь с дремой.       От того Рэйдан развалился на койке, ещё раз потянулся и раскинулся звездочкой. Замолчал, глядя в потолок. В палате стремительно темнело. Небо за окном почернело. Луны видно не было, лишь тусклые, будто прикрытые туманом, звезды.       Они молча лежали, а комната все больше и больше погружалась во мрак. Саске медленно моргал, будто с каждым разом, открывать глаза все тяжелее. Но почему-то не спал.       Рэйдан отвернулся, закрыв глаза. Едва слышно, будто вовсе не для Саске, а для самого себя, запел колыбельную. Не помнил, где её слышал, но слова складывались в предложения сами собой, а в голове нежно наигрывала мелодия. Его голос был тихим шепотом, напоминал шум листвы на легком, весеннем ветерке. — Спи, спи, спи. Ты уже засыпаешь. Пойдем, я уложу тебя. Я спою тебе песенку. Я так рад, что ты со мной. Я пожелаю тебе спокойной ночи. Мы увидимся снова, как только взойдет солнце. Спи, спи, спи. Засыпай скорей. Мы любим тебя. Засыпай скорей. Мы любим тебя.*       На этот раз, когда Саске моргнул, глаз открыть не смог. Веки были чудовищно тяжелыми. Он, как лодка на волнах, дрейфовал между сном и явью. И к его уставшему сознанию едва доносились слова. Не мог их разобрать, лишь мотив, легкий приказ: «спи». Голос Рэйдана вплетался в сон, погружая Саске все глубже и глубже в дебри Морфея.       На этот раз Саске не снилась кровь и родной квартал. Не снился Итачи. Когда он открыл глаза во сне, он был на цветочном поле. Море голубых маленьких цветочков, кое-где озерца красных маков. Они все колыхались на легком ветерке, разнося свой приятно-сладкий аромат. А там, где заканчивалось поле, начинались горы. Они тянулись, невероятные в своем гордом величии. Зеленые, поросшие травой. Их верхушки скрывались в тумане.       Возле них, там, где соединялось поле и горы, стоял маленький деревянный домик. Крошечный, уютный, состоящий полностью из дерева. С его трубы поднимался дым и Саске знал, что там пахнет свежеиспечённым хлебом и медом. А ещё парным молоком, разлитым по большим деревянным кружкам.       Цветы колыхались, и их шепот сливался с едва слышными словами Рэйдана. Саске слышал мягкий, теплый голос, напевающий: «Спи, спи, спи. Я спою тебе песенку». Он хотел бы спросить, где он услышал эту колыбельную, но сил и желания не было. Было лишь спокойствие. Саске повел ладонью, оглаживая цветы. Они были высоки, практически дотягивались вершинами до его коленей. Их мягкие лепестки щекотали кожу, дарили умиротворение.