Выбрось книги, иди на улицы

(щелкает колесико диктофона) Эд: Тусить вместе с Шастом мы начали очень давно, еще когда снимали квартиру в Лондоне за тридцатник в месяц. Это было до того, как мы оказались в Нью-Йорке, сильно до того. С деньгами в то время была полная засада, мы питались исключительно овсянкой, как ебучие лорды, ага? Только у нас реально тогда не было кэша ни на что, кроме блядской овсянки. А зарабатывали мы тем, что сдавали кровь или фотографировались для всяких дешевых газеток, для местной прессы. Как-то у них вышла статья с моей фотографией, они написали, что я сексуальный маньяк-убийца, убил четырнадцать детей, заснял это дело на пленку и показал ее в сарае в Манчестере в полночь. А под снимком Шаста подписали, что он убил своего любовника за то, что этот самый любовник хотел жениться на его сестре, а он не хотел, чтобы сестренка вышла замуж за педика. Хаха, врубаешься, дядь? История была абсолютно ебучая, потому что этот снимок увидели вроде как Тохины предки или кто-то из книжного клуба его маман, в общем в любом случае поднялся большой кипиш, то есть его реально отловили и чуть не отправили в дурку... Но бля и история с психушкой все равно ведь даже близко не сравнится с теми американскими событиями. Говорю вам, даже близко. Антон: Вся штука по поводу меня и Эда заключалась в том, что мы ненавидели хиппарей больше, чем что-либо и точка. Хотя нет, забудьте, больше, чем хиппарей мы ненавидели ебучих позеров. А еще родителей. И правительство. И может быть королеву. Блядь! Ладно, забыли, окей? Давайте переиграем. Можно заново записать? Где блядь тут нажать перезапись? Левая кнопка? Сверху? Снизу? Ага. Ага. Так вот. Вся правда по поводу меня и Эда заключалась в том, что мы ненавидели всех. Но особенно ебучих полицейских.       Их останавливают на улице. Еще бы! Один только их внешний вид наводит на подозрения. Оба высоченные, тощие как велосипеды, бледные, с волосами зачесанными то ли в иглы немытого дикобраза то ли в ершик для унитаза. Слева идет Эд, на его футболке написано «Всем мое будущее видится слитком золото, но чем больше мы приближаемся, тем больше оно напоминает кусок угля». Это Антон написал, и не то чтобы они так невъебенно тащатся от Clash, все же Пислолеты гораздо круче, а просто Эд и сам напоминает кусочек угля со всеми его татухами. Антон втайне завидует Эду, потому что он во всем этом прикиде смотрится просто отпадно, органично – даже когда носит бандану в заднем кармане или плюет на асфальт, он это делает как звезда. Сам Антон так не умеет, хотя и очень хочет – он вообще-то выглядит отстойно и, хотя быть отстойником сейчас фишка, но это вряд ли тот случай: все портят даже не футболка на булавках и не узкие штаны облепившие бедра как куриная кожа, даже не волосы неясного цвета, с водянистыми разводами - проплешинами собственной соломы, которую он так пытался выкрасить в черный цвет (и плохо, надо признать) какой-то краской под названием «Глубокая ночь», обнаруженной на нижней полке стеллажа в женском отделе магазина «Бутс». Но больше всего портит, что идет он шатаясь, потому что метровые ноги так и норовят запутаться в подтяжках, которые уже хочется натянуть на плечи, наплевав на то, что будешь похож на деда... Именно когда Антон снова путается в подтяжках и едва не валится на дорогу, именно тогда он слышит это насмешливое. — Задержитесь, сэр. «Сэр» звучит как укол, как язвительная шутка. Разве такого, как Антон, можно было назвать «сэром» на полном серьезе? Полицеский. На вид около тридцати. Бачки и интересная стрижка — длинные волосы сзади и заметно короче спереди и по бокам — придают ему сходство с каким-нибудь футболистом с Кингз-роуд, который изо всех сил старается угнаться за модой. Антон едва не матерится прямо тут. Поели нахуй такос. Ну все. И хотя у них c Эдом нет 2-х мешков травы, 75 таблеток мескалина, 5 марок мощнейшей кислоты… но за что упечь их, конечно, всегда найдется. Антон видит напряженный взгляд Выграновского – то как он резко тянется рукой к карману. Видит и понимает, дела у них не очень. Антон уже в красках представляет себе как из этого кармана выпадают какие-нибудь спиды или бензедрин. Но полицейский медлит обыскивать их не спешит и за шкирку не хватает, он отчего-то молчит, стоит расставив кривоватые ноги и подбоченившись, буравит Антона взглядом, ждет. И Антон с неохотой тянется за паспортом. Все же правильно он понял? Эти гоблины же проверяют паспорта? Или что вообще полицейские делают, кроме как садят тебя в тюрягу? Побледневший Эд тем временем усердно трясет карманы. Делает вид, что тоже ищет документы, а на самом деле пытается незаметно выкинуть дурь. Если честно прием на полнейшего лоха, но полицаю отчего-то и правда нет дела, хотя казалось бы тут каждый бы догадался, но Бачки явно не догоняет или догонять не хочет, а лишь с улыбочкой открывает толстый синий паспорт Антона на странице с фотографией и как следует вглядывается. Бледный долговязый юноша, стоящий перед ним, имеет мало общего с физиономией на снимке. Это снимок из прошлого Антона — прошлого, в котором он был счастливым обладателем ублюдской стрижки под горшок и мешковатой одежды, играл в школьном КВН, жил дома с мамой и папой и видел сны наяву. В тот период Шаст еще только собирался начать жить. Когда солдафон захлопывает его паспорт, у Антона горят щеки. — Приехали издалека, сэр? — интересуется тот, его водянистые глазки бегают по Антону, буквально с ног до головы. — Из Лондона. — Из Лондона? Там должно быть просто чудесно в это время года, — взмахивает руками бачки. Очень остроумно блядь. Бивис и Батхед курят в сторонке. Полицай же снова вытягивается по стойке смирно, чего-то ждет и Антон понимает – все. Поигрались - время расчехляться, ставки сделаны господа. Уж лучше он, чем Эд. И он сбрасывает с плеч дорожную сумку, демонстративно щелкает заедающей молнией и протягивает. В глазах Полицая проскакивает на секунду удивление. Он че не ждал, что они так быстро сдадутся или чего? Ну Антону скрывать нечего. Он резко пожимает плечами и кидает рюкзак буквально в руки закона. Уже через секунду полицай не кажется таким растерянным, напротив – мягкие руки во всю бегают в чемодансе Антона, прочесывают отсеки и кармашки - кочерыжки пальцев буквально роются в его грязном белье. Полицай извлекает из недр футболку с надписью «Боже, храни королеву», серебристый диктофон, запасную упаковку батареек, микрофон и пару трусов. Как часто говорила мама Антона: никогда не знаешь, когда прижмут. Бачки пробираются тем временем в самую глубь, и Антона невольно передергивет. Там лежат вещи, которые для него очень много значат. Вот его экземпляр их журнала двухнедельной давности и Полициай с полным безразличием пробегает глазами по разделу новостей и заголовкам, которые явно ни о чем ему не говорят. «Новая роза DAMNED». «Распад Бахмана и Тернера», «Фэнни разогреет „Ридинг“?». Он быстро пролистывает, даже не взглянув на его (Антона!) заглавную статью на развороте, но задержав внимание — будто в этом была фишка! — на разделе объявлений. — «Шедевры от Грязного Дика — собери коллекцию». — вслух читает человек с бакенбардами, искривив лицо в улыбочке... Эд тем временем пытается протянуть полицейскому свой резко найденный паспорт, но тот даже не смотрит. Снова лезет в сумку Шастуна. На этот раз извлекает из нее незаменимые кассеты с записью недавнего интервью с легендарным Джонни Роттеном — Антон тогда словил его как раз после того как Пистолеты поматерились на кабельном! С бесценными кассетами обращаются так, словно это были какие-нибудь безделушки, которые в рекламных целях раздают при покупке бензина. И Шасту буквально хочется врезать по этой самодовольной морде. Ну или хотя бы заорать. — Какова цель вашей поездки, сэр? — спрашивает наконец солдафон, вручая ему обратно рюкзак. — Я журналист. Девять месяцев работы — а ему все еще доставляет невыразимое удовольствие произносить эти слова. Антон: Я тогда еще только начинал печататься в журналах и помню испытывал эйфорию всякий раз, когда видел свое имя в начале статьи, особенно если рядом с именем красовалась фотография размером с почтовую марку… Ну то есть понимаешь, пусть мы и начинали делать это из-за халявного пива, но дело было совсем не в нем. Эд: Дело было просто в халявном пиве и все тут. Антон: До того, как все началось я был таким, врубаешься – потерянным. Не знал, куда себя пристроить и чем заниматься в жизни. Я был обычным. Даже придурком, типичным, модненьким придурком. Даже стыдно вспоминать, каким я был. Все гнался непонятно за чем. И все поддерживали, хвалили. "Великое будущее". (смеется, смотрит в сторону) Знаешь на самом деле музыка существует не для того, чтобы спасти мир, она существует для того, чтобы спасти твою жизнь. Эд: Некоторые группы были реально ничего, можно было кайфануть. Честно, это Шаст все начал, мне вообще-то тогда еще бейсбол нравился и девушки мне в отличие от него давали, хаха. Но он таскал меня по этим подвалам и гаражам и я тоже плотно встрял. Только все равно не понял, почему именно журналисты. Мне это казалось идиотской мыслью. Шаст сказал: «Ну, если мы будем журналистами, люди решат, что мы крутые и все такое, и захотят тусоваться с нами». До меня опять не дошло. Тогда он сказал: «Если у нас будет журнал, мы сможем бухать на халяву. Все будут нас угощать». Это до меня дошло. Я сказал: «Ладно, замечательно, так и поступим». — Журналист? — переспрашивает полицай с тенью подозрительности в голосе. Будто настоящий журналист обязан ходить в костюме и галстуке, носить с собой дипломат, быть в преклонном возрасте или что-нибудь вроде того! — Ну… и о чем же вы пишете, сэр? Антон улыбается. Заканчивается еще один летний день 1977 года, и что-то особенное чувствуется повсюду. Это что-то витает в воздухе, обитает в клубах, доносится из каждого радиоприемника. Все вдруг снова хорошо, как и десять лет назад, в шестидесятые, когда Антон был еще ребенком, а его родители считали «Битлов» милыми ребятками. О чем он пишет? Он пишет о том, как все меняется. Все, начиная с причесок и заканчивая штанами, а также то, что в этом промежутке. О чем он пишет? Да, это хороший вопрос! И уже готовясь ответить, Антон вдруг осекается, будто подавившись. Напрягается. Рука полицейского все еще лежит на его руке. Антон набело сжимает ремень рюкзака. Медленно сглатывает слюну. Но слюна возвращается. Антон ощущает, как она обратно подступает к горлу липким тошнотворным комом. Забивает, затапливает рот. Он вдруг понимает, что все это время, все эти пол ебучих часа, полицай ни разу не обратился к Эду. Ни единого гребаного разу… Он даже не взял Эдин паспорт. Он сказал «Задержитесь, сэр» и сэр было в единственном числе. Все это значило и могло значить одно. Полицаю нужен именно он, Антон. Сердце отстукивает с бешеной скоростью. Весь мир враз становится будто ватным. Нереальным. Люси в небе блядь с бриллиантами. Как? Как его предки могли достать его даже в Америке? Откуда у них американский блядь полицейский?!... Бачки тем временем крепче сжимают его запястье и Антону хочется просто заорать во всю глотку, он не хочет в дурку, он блядь не хочет в дурку. Антон не дебил, понимает, зачем его ищут, если один раз пролетел над гнездом кукушки, то… — Отъебись от него. Ты только посмотри, они же англичанин. Антон резко поворачивается – парень, который только что позволил себе обозвать на ты полицейского, явно старше их. Бледный цвет лица от многих бессонных ночей и бог знает чего еще, под глазами синяки, футболка с каким-то непонятным крестом (он что миротворец или типо того?), дырявые на коленках джинсы. Секунду они с полицаем буравят друг друга взглядом. — Пойдем. — нетерпеливо бросает парень бачкам будто делая одолжение и кивает головой за угол. И полицейский тут же уходит за ним. Сергей Матвиенко: Помню, я тогда только купил новую тачку и ехал по Пятьдесят третьей стрит и Третьей авеню и увидел Арсения, который там стоял. На нем была черная куртка с буковой А, та самая, в которой он на обложке нашего первого альбома, так что ошибиться нельзя было. Он просто стоял, так что я понимал, зачем он здесь. Я знал, что тут снимаются мальчики-геи. Так что я был в шоке, когда увидел там своего блин лучшего друга. То есть «Ебать-копать! Это же Арс стоит. Он и правда этим занимается». Поз: Конечно, я знал эту историю, как Шаст познакомился с Арсением, ну и... что сказать, со стороны Арса это было весьма... альтруистично. (молчание)… Блин, ребят, вот мне правда обязательно про это говорить? Ну вот обязательно? То есть, никто же не будет отрицать - это же пиздец полный. Антон: Он блин спас наши задницы. Во всех смыслах. Окс: Антон и Арсений? Я считаю, это о-о-очень лиричная история. Тогда все было наперекося-я-к, понимаете, все было с ног на голову. Они были как... в "Скованные одной цепью". Вы смотрели? Когда они возвращаются, Антон на секунду ловит ленивый взгляд удаляющегося полицейского, он ухмылется и сворачивает за угол, а парень тем временем подскакивает к Антону и Эду. Глаза у него лихорадочно блестят, а по щекам проступает небольшой румянец. — Вы чего тут забыли вообще? Вы на углу 53 и 3, чуваки! Вы вообще не врубаетесь что ли? Антон: Чувствую себя полным бараном на самом деле. Можно я не буду про это вспоминать, а? Стыдоба блядь. Ну то есть мы пошли туда, потому что вроде как говорили, там можно купить неплохие дешевые такос. — Так вы что... реально не догоняете? Парень прыснул. Антон ощущает, как уши начинают краснеть и плавиться как куски жареного сыра. А этот чувак тем временем разглядывает их и ситуация его явно забавляет. — То есть... Вы что, реально англичане что ли? А я думал, опять какие-то амфетаминовые фрики с Фабрики. Англичане, мозг в овсянку. Он не перестает смеяться, но протягивает руку для знакомства. — Арсений. — коротко представляется, потом еще немного думает и добавляет — Можно Арс. А вы что это на себя нацепили? Так сейчас в Англии модно? — Он опускается к бедрам Антона и ловко хватает его подтяжки, рассматривает с интересом, пока его голые колени едва не касаются асфальта. Антон словно завороженный смотрит на тротуар и эти прорези в джинсах (они ровные, это не рванина, Арсений наверное сделал их лезвием) и ощущает, как кровь приливает к щекам и все это отчего-то так волнительно. То есть! То есть внутренне сам себя поправляет - не волнительно, нет, а просто... Антон ощущает как лицо покрывается пятнами, как барабанит сердце, как клокочет внутри горячее кипяченое раздражение. Эд: Сейчас я понимаю, что он типо реально интересовался, но где ты увидишь чувака, который будет на полном серьезе спрашивать «это модно?». Конечно мы решили, что он над нами ржёт. От былой симпатии к этому Арсу не остается и следа. Он за кого их держит? За модников или что? Эд тоже ощущает настроение Антона, вспыхивает. Подскакивает. — Это блядь не модно, это панк, усекаешь, дядь? Панк блядь родился в Англии. Арсений хихикает. Смотрит на Эда с такой снисходительной полуулыбкой. — Да ладно? И Шаст вдруг понимает, в этой фразе осознает, что-то этот Арсений знает. Что-то, о чем они все поют и пишут. Что-то, что ему, Антону, самому еще только предстоит.