Но они украшают землю...

«Вы, люди, убиваете леса, но они украшают землю, они учат человека понимать красоту и внушают ему чувство величия…» Пьеса «Леший», Антон Чехов

***

Восточные Карпаты, 1847 Меховая подкладка плаща была двухслойной, и он возблагодарил Господа, или каких там других богов, наблюдающих за ним сейчас, за это небольшое утешение. Теперь, когда деревня проходила через огромные трудности, такая вещица считалась бы неуместной, но мать сшила ее и подарила ему шесть лет назад, когда времена были другими. Лучше. Теперь его мать умерла, исчезла почти так же давно, как у него появился этот плащ. Теперь урожай был плохим, а охота — скудной. Снег тяжело падал вокруг него, скапливаясь сугробами в тени высоких елей. Он был достаточно далеко от линии деревьев, чтобы пламя от деревенских сторожевых костров едва проникало в густую темноту леса ночью, но света было достаточно, чтобы превратить неподвижные деревья в танцующих упырей с цепляющимися когтями и во все остальное, что мог вообразить перепуганный разум. А Михайло Милкович был действительно чертовски напуган. Не было причин не признать этого сейчас. Он был один, по-настоящему один. В деревне для него не оставалось ничего, кроме смерти от рук толпы, охранявшей деревянные стены и одинокие узкие ворота. Он не мог вернуться. Они набросятся на него через секунду, готовые разорвать в клочья, точно так же, как они поступили с его никчемным отцом сегодня днем, когда доказательства кражи зерна старшим Милковичем были обнародованы перед другими жителями деревни. По крайней мере, его сестра была в безопасности. Ее муж мог быть грубым, жестоким выродком, но он не носил фамилию Милкович, и, таким образом, ассоциативная вина была гораздо меньше. Михайло, однако, не был так удачлив. Как единственный оставшийся в живых сын своего отца, он был обвинен в краже вместе с пожилым мужчиной, и голодной кровожадной толпе жителей деревни было все равно, виновен он или нет. Он был бесполезным и подозрительно неженатым сыном самого ненавистного жителя деревушки. Его смерть означала бы для этих людей, что одним ртом станет меньше. Часовые, расставленные вдоль деревенских стен, вглядывались в темноту, ища в ней хоть какой-нибудь признак его присутствия. Но они не были дураками. Они не рискнули бы выйти наружу, будучи уверенными, что мороз и темнота принесут ему смерть с такой же необратимостью, как и все, что они могли бы предложить. Вероятно, они были правы: жуткий холод уже часами пробирался в швы его поношенных, но все еще выдерживающих ботинок. Он слишком долго смотрел на деревню. В этом направлении не было никакой надежды. Все его тело сотрясала сильная дрожь, и смерть, очевидно, настигла бы его быстрее, если бы он продолжал стоять как истукан на одном месте, тоскливо глядя на свой прежний дом. Это было паршивое место для жизни, если быть честным — порочные люди, несуществующие шансы на улучшение и местный священник-садист, который часто смотрел на него со знающим, опасным подозрением. Изолированный маленький поселок был предпочтительнее неизвестных дебрей украинского леса, но лишь немного. В данный момент дикие земли были его единственным шансом. Единственная дорога из деревни была в плохом состоянии и редко использовалась. Ближайшим городом был Борса, в Румынии, но Михайло никогда там не бывал и даже не ездил дальше реки, которая пересекала дорогу километрах в тридцати отсюда. Прошло слишком много лет с тех пор, как деревня давала достаточно большой избыток урожая или шкур, чтобы торговля в городе стоила риска. Но теперь этот риск был единственной надеждой, которая у него оставалась. Повернувшись спиной к единственному дому, который он когда-либо знал, он вгляделся в черноту леса. Он не мог больше стоять на месте, иначе холод захватит его здесь и сейчас, и тот маленький шанс, который у него был, будет потерян. Ему нужно было идти в лес, невзирая на свои страхи. Скорее всего, он все равно замерзнет. Возможно, его даже съедят волки или медведи, которые когда-то так свободно бродили по этим местам. И хотя за последние несколько лет охотничьи отряды почти не находили следов дикой природы, Михайло всегда чувствовал, что здесь творится что-то неестественное. Дикая природа никуда не делась. Охотники просто не могли ее найти. Но это не значило, что она не найдет его сама. Сейчас. Быть разорванным на части волчьей стаей стало бы подходящим завершением той дерьмовой жизни, которую уготовила ему судьба. Еще одна жуткая волна дрожи пробежала по всему телу, укрепляя его решимость. Он должен был двигаться, сейчас же, или сесть прямо здесь и позволить холоду овладеть собой. Повернувшись к деревне, Михайло одарил ненавистное маленькое сборище деревянных хижин последним грубым жестом руки, а затем шагнул вперед, в снежную ночь. Он брел по лесу до тех пор, пока снег не пошел на убыль, а солнце не поднялось над горами, озаряя покрытые снегом деревья холодным слабым светом, в котором не было ни капли дополнительного тепла. Иногда Михайло позволял себе опуститься на землю и отдохнуть несколько минут, но старался не останавливаться надолго. У него не было ни еды, ни кремня, чтобы разжечь костер, а слишком сильный холод сводил на нет любое желание задержаться. Он просто шел, слепо направляясь к реке. Никакого плана, только слабая надежда, что каким-то образом появится возможность спасти себя от смерти. Однако он был прагматиком, и, скорее всего, просто оттягивал неизбежное. Холод был неотвратимым — он резал, царапал, кусал его сквозь одежду. День тянулся, и он чувствовал, как его тело начинает отключаться. Теперь еще и его разум решил поиграть с ним в свои извращенные игры. Мир был ничем иным, как коричнево-серыми ветвями и бесконечными, ослепительно белыми сугробами, но время от времени ему казалось, что он видит вспышку цвета, ярчайшую красную вспышку, краем глаза. Однако, когда он поворачивал голову вбок, то каждый раз не находил ничего, кроме неизменно угнетающей и бессмысленной палитры. Что это он видел? Вспышка полыхнула снова, слева от него, и в какой-то момент он понял, что спотыкается на полузамерзших ногах в инстинктивной погоне за соблазнительным проблеском цвета. Где же она? Было ли это на самом деле, или это был последний признак того, что его тело поддается жестокому натиску холода? Быстро оглядевшись, Михайло с замиранием сердца понял, что блуждал в поисках огненной вспышки гораздо дольше, чем думал. Солнце снова скрылось за деревьями, день близился к своему завершению, а глупая погоня за призрачным видением увела его далеко от дороги. Теперь он стоял посреди леса, замерзший, голодный, без единого признака проторенной тропы в пределах видимости. Отчаяние захлестнуло его, и он закрыл глаза. К черту все это. Усталость проникла глубоко вплоть до самых костей, в то время как слепая беготня за возможной галлюцинацией уничтожила все малейшие шансы на выживание. С ним было покончено. Через мгновение его ноги нехотя стали подгибаться, и он рухнул в глубокие сугробы. Он позволил своим глазам оставаться закрытыми, погружаясь в сон, после которого уже никогда не проснется. Возможно, это будет его умиротворением. Безусловно, такая смерть была бы лучше, чем та, которую приготовила для него деревня. Та, которую они подарили его вороватому выродку-отцу. Он не знал, сколько времени оставался в леденящих сумерках, но вдруг понял, что ему стало немного теплее. Странный, сверхприсутствующий жар окружал его со всех сторон. Его сердце забилось наполовину от облегчения, наполовину от страха из-за этого странного нового ощущения. Было ли это смертью? Вряд ли: происходящее никоим образом не было похоже на нечто подобное, а Михайло не раз был достаточно близок к смерти, благодаря тяжелым рукам покойного и неоплаканного Терентия Милковича, чтобы осознать разницу. Его тело снова дрожало, что казалось ненормальным, ведь его сил не хватало даже на это еще несколько часов назад. Рычание, низкое и предупреждающее, наконец, заставило его снова открыть глаза. Уже почти стемнело, но он смог осмотреть вокруг себя, а когда разглядел, что там, то едва удержался, чтобы снова не закрыть глаза. Он больше не был один. Жар, который он чувствовал, исходил от стаи огромных серых волков, которые теперь окружали его со всех сторон. Несмотря на это тепло, Михайло почувствовал, как по спине пробежал холодок. Последнее имеющееся в его легких дыхание, вдруг поднялось к горлу и стало душить. Массивные животные были совершенно безмолвны, неподвижны, и они глядели на него странно понимающими глазами. Они окружили его словно статуи в темноте промерзлой украинской ночи. Откуда они взялись? Михайло чувствовал, как вместе с теплом в его тело возвращается страх. Это было невозможно. Стаи не было здесь еще несколько минут назад, к тому же ни один волк, несмотря на свою природную скрытность, не мог двигаться с такой тишиной. И все же они стояли здесь, не обращая внимания на свежую еду, которой он, очевидно, являлся, уставившись на него любопытными, но сдержанными взглядами. Он снова замер, на этот раз в страхе, и не сумел вырвать свое тело из цепкой хватки ужаса, когда самый крупный из серых волков внезапно нарушил строй и подошел к нему ближе. Его голова была наклонена вбок, когда он встал перед ним. Глаза его светились, хотя солнце уже скрылось за деревьями, и в лесу не было света, который мог бы дать такое отражение. Нет, этот свет горел изнутри огромного зверя, люминесцентный зеленый блеск, притягивающий и удерживающий его взгляд, будто под гипнозом. Это был не волк. Все еще будучи застывшим на месте, Михайло ломал свой опустошенный страхом мозг, пытаясь извлечь нужную ему информацию. Он, конечно, слышал рассказы о путешественниках, которых заманивали духи-оборотни и которых деревенский священник называл лесными демонами. Всех жителей деревушки учили бояться их, в то время как его отец насмехался над самой мыслью о том, что данное существо обладает подобной силой. Однако Михайло и его сестра получили другие уроки, сидя на коленях у матери. Она рассказывала истории о существах, защищающих лес, а также общающихся с волками и медведями. Рассказывала про оборотня, меняющего свое обличие, чтобы заманить самых злых и жестоких. И его мать молилась Богу и этому странному существу, чтобы однажды он спас их всех, утащив в лесные дебри Терентия Милковича. Существо никогда не приходило за отцом Михайло. Но теперь, похоже, оно пришло за ним. Внезапно он моргнул, и словно отряхнулся от транса, в который впал. Огромный волк исчез, как будто испарился, буквально в мгновение ока, но остальные все еще окружали его. Теперь они поднялись на все четыре лапы, и пока он смотрел, круг перед ним расступился, оставив проход, через который он мог пройти. Парень не шевелился, тупо уставившись в лес, когда его внимание резко привлекло ощущение теплого дыхания рядом. Еще два волка, меньше, чем тот серый с умными глазами, но все же достаточно большие, чтобы напугать его, взяли его руки в перчатках в свои пасти. На мгновение это зрелище позволило панике по-настоящему овладеть им, и он даже издал пронзительный всхлип. Челюсти животных были крепко сжаты. Они не прокусили его, однако Михайло почувствовал отчетливое давление клыков, когда они мягко впились в его плоть. Если он попытается вырваться, они немедленно разорвут его. Теперь стая волков двигалась, беспокойно кружась в ожидании какого-нибудь сигнала. Михайло почувствовал, как каждый волосок на его теле встал дыбом от электрического напряжения, и подавился еще одним сдавленным криком, когда что-то теплое и твердое уперлось ему в поясницу. Волки по бокам от него сделали шаг вперед, в то время как неведанная сила за спиной принялась подталкивать его глубже в лес. Один шаг, два, три. Волки шагали рядом с ним, волоча его куда-то вперед, в неизвестную темноту. Михайло снова закрыл глаза. Больше делать было нечего. Эти волки, если они вообще были волками, действовали не по своей воле. Кто-то или что-то контролировало ситуацию, но он не мог с этим бороться и поэтому даже не пытался. Все, что он мог сделать — это сдаться и надеяться. Он ступил ногой в лес в поисках хоть какого-то шанса. В деревне он натворил немало бед, но все это было сделано для того, чтобы сохранить жизнь своей семье. Может быть, всего лишь может быть, его сочли достойным защиты какого-нибудь демона. Сделав последний выдох, он отдался на милость волчьей стаи. С каждым шагом он чувствовал себя более спокойным. Скорее всего, его часами волокли в строю с огромными серыми животными. Лес был черным, как смоль, и он позволил своим глазам оставаться закрытыми, доверяя себя руководству стаи. Это было довольно странное новое чувство — доверие. В деревне не было никого, кроме его сестры, кому можно было бы доверять. Когда-то у него были мать и братья, которые прикрывали его спину, но они ушли, забрав с собой это доверие. Но теперь, с каждым шагом вперед, он чувствовал, как оно зарождается в нем снова. Он надеялся, что все обойдется. Он надеялся, что стая не ведет его на верную смерть. Он надеялся… В воздухе вокруг него внезапно воцарилась тишина, а его руки были освобождены от клыкастых оков. Пропали и неустанные толчки в поясницу. Пульс двадцати бьющихся сердец исчез так же быстро, как и появился. Бесследно рассеялся в ночи. Было тихо и спокойно, но при этом воздух вокруг него казался живым и будто осязаемым. Его кожу покалывало, когда он почувствовал внезапное тепло чужого дыхания, коснувшегося его переносицы. Пузырь нервной ругани поднялся и застрял в его груди. Он медленно выдохнул, чувствуя, как странный вакуум воздуха вытягивается из него и всасывается ртом всего в нескольких дюймах от его собственного. Еще одно теплое дыхание коснулось его щек, и он словно пил его, пробуя сладость воздуха, когда тот потек по его языку. Он снова дышал. Михайло открыл глаза. Зеленый светящийся взгляд смотрел прямо на него. Он застонал, но не от ужаса, а от ошеломляющего ощущения. Во рту у него пересохло, а глаза широко раскрылись и уставились на зеленые орбиты, которые гипнотизировали его, притягивали и удерживали в своей глубине. Они были зелеными, слишком зелеными, нечеловечески зелеными, зелеными, как лес в самый яркий, самый солнечный летний день. Глаза приблизились, уставившись на него сверху, заставив тем самым откинуть голову назад, чтобы удержать взгляд. Широкий рот ухмыльнулся ему, и теперь они действительно разделяли дыхание, он и это существо с глазами, которые были настоящим лесом. Михайло быстро заморгал: оторвать взгляд было почти больно. Это действо оставило его с глубокой, жгучей тоской в сердце, но он должен был увидеть то, на что смотрел. Существо, казалось, все поняло, сделав два шага назад и раскинув руки в стороны, склонив голову набок, с хитрой улыбкой на губах. Его губы. Это был в некотором роде мужчина. Он был высок и хорошо сложен, с гладкими мускулами, проступающими под алебастровой кожей. Он стоял на ледяном снегу без рубашки и ботинок, в одних коричневых кожаных штанах, зашнурованных по бокам. Мужчина излучал сияние, которое делало его полностью видимым, несмотря на лесную тьму, но даже если бы всего этого не было достаточно, чтобы убедить Михайло, что перед ним стоял не простой смертный, лицо существа заставило бы его поверить в это. Оно было прекрасным. Михайло знал свои пристрастия с юных лет, тщательно скрывал их от гнетущих глаз священника и своего жестокого нетерпимого отца. Его бы изгнали из деревни много лет назад, если бы он когда-нибудь позволил своим глазам так восхищенно задерживаться на лице любого из других молодых деревенских мужчин. Здесь, однако, оценивающий взгляд казался наименее опасной частью его нынешнего затруднительного положения. Стая волков затащила его в глубину заснеженного леса, и теперь он находился всего в нескольких сантиметрах от того, кто мог быть никем иным как лешим — существом, которое церковь и большинство жителей деревни считали чудовищем. Зеленый взгляд демонического создания был прикован к нему. Спасения не было. Все, что оно хотело от него, оно могло бы с легкостью взять. Так что он вполне мог удовлетворить свои потребности, пока существовала такая возможность. Рот, полные губы, которые танцевали над ним и кормили его своим дыханием, раскрылись, обнажив прямые белые зубы, которые были слишком острыми, чтобы быть попросту человеческими. Нос и скулы были точеными и совершенными. И глаза… глаза… Нет, он не мог снова окунуться в этот взгляд, даже если его сердце хотело утонуть в этой зелени и упиться этим дыханием. Ему нужно было понять, с чем он имел дело. Михайло заставил себя поднять глаза. Волосы лешего были ошеломляюще рыжими, слишком рыжими, чтобы быть мужскими, и это осознание действительно принесло ему некоторое облегчение. Это был тот самый дух, которого он видел, который дразнил и искушал его. Дух, сопровождавший его весь день. Незнакомец сделал еще один шаг назад, и вместе с тем ухмылка на его губах стала еще шире. Михайло почувствовал, как из его груди вырвался резкий вздох, когда он, наконец, увидел голову мужчины целиком — пара угольно-черных рогов вилась над его лбом. Михайло глубоко вздохнул, впервые с тех пор, как он попробовал дыхание духа, и его охватил настоящий страх. Демон? Эта мысль снова пронеслась в его голове, но была встречена сардоническим, вызывающим изгибом брови от прекрасного создания перед ним. Нет, он в это не верил. Просто не мог поверить. Все это были лишь слова деревенского священника, человека, который заставил его поверить, будто любить того, кого он хочет любить — это зло. Слова человека, который молча стоял с хищной злобой в глазах, когда жители деревни гнали Михайло из безопасности поселковых стен в ледяную тьму, чтобы умереть. Но его мать верила в леших. Она верила, что они защищают лес. И если он собирался признать авторитет чьих-то слов, то только слов своей матери. Резкий порыв ветра вырвал Михайло из его мыслей, послав еще одну сильную дрожь по всему телу. Черт, он забыл, что все еще мерзнет, все еще стоит в темном, холодном лесу, и в отличие от духа перед ним, он не был невосприимчив к смертельному холоду. Его тело одеревенело, из-за чего низкий, гортанный стон боли вырвался из его горла. Негромкий звук привел рыжеволосого духа в движение. Дразнящая улыбка соскользнула с его губ, и он сделал два шага вперед. Михайло не мог ни думать, ни реагировать, ни отстраниться, когда леший снова сладко вдохнул ему в рот. Это прояснило его мысли и избавило от физической боли, но облегчение было таким же мимолетным, как и дыхание. Само по себе оно его не сможет поддержать. Он поднял глаза и в очередной раз встретился с зеленым взглядом лесного существа. Все следы сарказма исчезли с прекрасного лица, которое теперь горело решительным вызовом. Рыжеволосый мужчина сделал шаг назад, потом еще один, потом еще. Михайло почувствовал, как у него вырвался еще один отчаянный крик, и его тело дернулось вперед. Леший остановился, а затем протянул ему свою ладонь. Михайло едва чувствовал, как зубы впиваются в нижнюю губу. Он все понял. Как он мог не понять? Это было предложением, выбором. Он мог выбрать страх и остаться. И умереть. Или он мог выбрать доверие и, возможно, жизнь. Оторвав взгляд от протянутой ему руки, он снова встретился с горящим зеленым взглядом. В этих глазах было так много всего, и так многое из этого его пугало, а еще смущало, но он не мог заставить себя волноваться. Он хотел этого. Что бы это ни было, он хотел получить все, что ему предлагали. Он сделал шаг вперед, потом еще один, ногами настолько замерзшими, что он едва мог ими шевелить. Губы рыжеволосого духа расплылись в искренней улыбке, сияющей так ярко, что Михайло практически ощутил ее жар. Его пальцы коснулись руки мужчины, и его тело пронзила горячая молния. Ноги подкосились, однако теплые сильные руки обхватили его, прежде чем он в безсознании упал на снег.