Eyvör hans

      Он не вспоминает о ней, когда отец одним утром не поднимается с постели, когда его объявляют наследником, единственным достойным — попробовал бы кто оспорить его право. Он не вспоминает о ней, когда своё право защитить приходится, когда топор боевой привычной тяжестью оттягивает ладонь, когда чужая кровь солью и металлом на лицо брызгает. Он не вспоминает о ней, когда корону возлагают на его голову, металл почти чёрный, и кажется, что в огне его волос он плавится.       Он не вспоминает о ней, потому что чтобы вспомнить, нужно забыть.       Посох показывается первым из повозки, следом — подол платья, из-под которого видны носки маленьких сапожек. Трэллы по обе стороны двери повозки протягивают руки, в которые ложатся ладошки с тоненькими пальцами. Эйвор Темноокая, в белом вся, кажется снежным духом, но не мстительным, а мягким, доброжелательным. Ко всем ли или только к нему? Он склоняется перед ней — напополам согнуться приходится почти, чтобы его голова под её ладонью оказалась, когда она руку поднимает. Её пальцы в его волосах путаются, когда она всего на миг касается его.       — Приветствую тебя, конунг.       — Приветствую тебя, Эйвор Темноокая. Будь гостьей в доме моём, раздели со мной стол и кров.       Тень улыбки её губ касается на миг. Знает, о чём он не упоминает, остановившись на стандартном приветствии? Знает, наверное. Она вёльва, ей не нужно слышать от людей то, что они думают. Знает, наверное, что он готов предложить ей быть не только гостьей, но и хозяйкой, что разделить с ним готов попросить не только стол и кров.       Только об этом рано говорить. Это она пусть решает сама. Это он ей обязательно предложит, но не прямо сейчас. Тогда, когда будет уверен, что она согласится.