Eyvör hans

      Скоро их будет пятеро, и с обещанием своим Эйвор не тянет — двое сыновей уже на свет появились, двое, дружнее которых не найти, друг на друга похожие, как две капли талой воды, внешне, и разные совершенно по характеру. Они ещё не так давно из колыбели выбрались, не так давно первые шаги сделали, не так давно заговорили, но уже настолько разные, насколько близнецы вообще могут быть. Ульрик идёт вперёд, Бергульф следом. Ульрик стоит впереди, Бергульф за плечом брата, Ульрик начинает говорить, Бергульф подхватывает. И всё же защитить друг друга от опасности, реальной или придуманной, готовы оба — и мать защитить от чего угодно тоже. У неё улыбка мягкая и мудрая, и он верит каждому её слову — даже если не верил бы, слушал бы и делал бы так, как она говорит. Даже если не верил бы, убедился бы в её правоте быстро. Скоро бы понял, что она не ошибается.       Что она не ошибается, он и так знает. Знает, что его жена мудрее всей его дружины. Знает, что она свирепее волчицы, и опаснее снежной бури, если привести её в ярость. Не знает только одного — откуда это берётся? И как умещается это в маленьком, хрупком теле? Её талию он мог обхватить двумя ладонями до первой её беременности — кроме талии, почти ничего и не изменилось. Она всё такая же хрупкая и маленькая, всё такая же лёгкая, когда он, шутя, поднимает её на руки, заставляя её визжать и смеяться и колотить его кулачками по груди и плечам, но цепляться при этом за него так, будто она не хочет, чтобы он её отпускал когда-либо.       Его Эйвор — главная его драгоценность. Он уничтожить готов всякого, кто попытается навредить ей или их детям.       Она успевает первой.       Пока есть корона, есть те, кто хочет её заполучить себе, учил его отец. Первое, что помнит Вальде из всей своей жизни — топор в руках мужчины, надвигавшегося на него. Если убить конунга, у которого есть наследники, можно попытаться стать следующим. Если убить конунга, у которого наследников нет, никто не помешает тебе уж точно. Это была третья весна его жизни, и он помнит, как отец, из соседней комнаты прибежавший на его крик, оглушил того мужчину. Помнит, как его кровь окропила уже начавший таять снег потом, при свете дня. Помнит — и боится за своих детей, что спят в соседней комнате, каждый вечер, отходя ко сну. Их пока никто не пытался тронуть.       Им тоже идёт третья весна.       Его будит посреди ночи шум — пожар, кричит кто-то, и он подрывается, в штаны влезает судорожно, остальную одежду проигнорировав, и бежит на крики, топор подхватывая. Зачем он ему — неизвестно, но от пожара за те пару минут, что он бежит, почти ничего не остаётся, и можно возвращаться. Он хлопает по плечам товарищей, благодарит их, и останавливается, как вкопанный, возвращаясь, когда видит распахнутую дверь в спальню сыновей.       Лишь на миг.       На полу корчится с выпущенными кишками мужчина, в лицо которого он не вглядывается. Меч в руках Эйвор, за спиной которой сыновья стоят, сжимая свои мечи — маленькие, но острые — красный, и кровь стекает на её руки, и платье её ночное, на огромном животе натянутое, в брызгах крови. Чужой. Растрёпанные косы, и сжатые губы, и ярость, горящая в её глазах — ярость, обещающая худшую участь, чем смерть, каждому, кто посмеет угрожать её детям — и она прекраснее любой валькирии, что могла бы прийти за ним, умри он в бою. Ему хватает мгновения, чтобы второго, на его жену надвигающегося, оглушить, и ещё одного для того, чтобы отрубить голову тому, валяющемуся на полу. Его смертельная рана получена в бою, пусть это и бой против беременной женщины и двоих детей, ещё не умеющих как следует держаться в седле. Он не заслужил Вальгаллы.       — Всё закончилось, — шепчет он, топор отбрасывая и протягивая руки вперёд. Мечи — один большой, два маленьких — падают на пол со звоном, и падает Эйвор в его объятья, цепляется за него, как за спасительную соломинку. — Ты яростнее волчицы, любовь моя, и опаснее снежной бури. В тебе больше храбрости, чем в моих дружинниках.       — Я не могла умереть сейчас, — шепчет она, улыбается мягко, будто это не её не держат ноги, будто не она обагрена кровью, будто это не за её спиной прятались дети, вцепившиеся сейчас в её юбку. Храбрые, смелые, но дети, которые вряд ли понимают, что могли бы умереть сегодня, если бы не их мать. Напуганные, но не перспективой собственной смерти. И их он тоже обнимает — как без этого? — Хотя бы потому что я обещала тебе больше детей, чем у нас уже есть. А я ничего не обещаю просто так.       Он верит. Она никогда не ошибается.