Заключим сделку?

Чимин уже совсем сбился со счету, в который раз видел перед собой спящего Юнги. Месяц закончился неожиданно быстро, и снежные хлопья намного чаще покрывали землю холодными ноябрьскими ночами. Парня совсем не радовал холод, но рядом с другим человеком, что грел своим теплом не только физически, но и душой, такие мелочи как минусовая температура или снег на ботинках не так сильно волновали его. Снова белые волосы в беспорядке разбросаны по подушке, но нет никакого желания поправлять их или придавать более приемлемый вид, ведь в этом заключался безграничный уют, известный только Чимину. Холодные пальцы, казалось, никогда не становились теплее, что ни разу не приносило дискомфорт, а наоборот, только больше углубляло зависимость. Шуга не чувствовал холод или, по крайней мере, никогда не жаловался на него, поэтому, лежа в кровати, укрытый одеялом лишь наполовину, он чувствовал себя комфортно. Рассматривать каждое тату на теле старшего стало неким увлечением, в котором Пак каждый раз открывал что-то новое для себя. Все рисунки отличались друг от друга не только стилем, но и содержанием: где-то змеи переплетались между собой, создавая новые узоры, на кисти выходили их языки, обвивая запястья с разных сторон и соединяясь с розами; в некоторых местах красовался орнамент, а в других — малозначимые не связанные друг с другом мелкие татуировки; ребра украшали надписи на старом английском, между ними расположилась цикада с цветами, заключенная в ромбе; устрашающие маски сомэн смотрели друг на друга возле тазобедренных костей, чуть захватывая паховую зону, а пупок обвивал китайский дракон. Чимин успел прощупать каждую не только взглядом, но и всем телом, наслаждался абстракцией каждый раз, глядя на них и чувствуя собственной кожей. Тело Юнги было другим, по сравнению с его собственным, но это не могло не привлекать. Бледная кожа только подчеркивалась черными, кое-где выцвевшими, чернилами, и торс не был таким рельефным, как у Пака, руки хоть и казались худыми, были достаточно сильны, чтобы крепко держать чужие бедра и оставлять следы на запястьях младшего. Во всех смыслах он был другим, так сильно выделялся, что люди постоянно провожали взглядом пару, если они выходили куда-то вместе. Каждый изгиб, каждая линия, каждый сантиметр стали такими привычными, что, просыпаясь по утрам в одиночестве, отсутствие другого человека сразу же проявлялось подавленным настроением. В который раз изучая слова, набитые на коже, но так и не понимая их истинного смысла, Чимин был совершенно не в состоянии заснуть. Он провел целое путешествие по чужому телу и, возвращаясь к его началу, Пак столкнулся с нахмуренными бровями, бегающими из стороны в сторону зрачками под веками и капелькой пота, скатившейся по лбу. Парень уже много раз видел спокойное лицо Юнги, спящего напротив него, но сейчас было ясно, что Шуга видит не самые приятные для него сны. От этого хотелось защитить, уберечь, помочь. Но он не мог, ровно как и не мог помочь справиться с тревожащими его проблемами. В карих глазах читалось сожаление, а их обладатель мог только лишь мысленно жалеть другого. Юнги никогда не хотел жалости к себе, но именно ее и получил в этом взгляде, который ему все же повезло не видеть в данный момент. Чимин не знал, что лежащий напротив парень видит не выдаваемые фантазией кошмары, а реальные воспоминания, наполняющие его жизнь. Темная комната пропитанная запахом перегара, дешевого алкоголя и сигарет. На полу разбросаны бутылки с разными этикетками и разным процентным содержанием спирта, пепельница на подоконнике забита бычками до отказа, а рядом по-собственнически распластался пепел, который также затронул и многие другие поверхности этой комнаты. Несмотря на светлый солнечный день, плотные шторы не пропускали ни один луч, а спертый воздух говорил о том, что помещение давно никто не проветривал. Обессиленное алкоголем тело выглядело до жути убого, и Юнги мысленно готовился к очередной попытке вымыть матери волосы, которые слиплись от попавшей на них рвоты, и к ненавистной генеральной уборке, которую он проводил уже третий раз за неделю. Темная комната резко сменилась ослепляющим светлым коридором. Ни единого звука, лишь редкие разговоры докторов и медсестер, тихие пациенты, ждущие своей очереди и два потрепанных жизнью человека. Парень с зелеными волосами с проскакивающими из-за неудачной покраски белыми прядями, осунувшееся лицо, выдающее явный недосып, а нездоровая худоба появилась по причине стресса или из-за пропавшего аппетита сказать было трудно. Рядом сидела женщина, чей внешний вид нельзя было назвать живым. — Никогда не выбирай того, кто появится на твоей коже, — еле слышно, возможно даже себе, сказала женщина. — Но ты ведь выбрала. — И ты видишь, куда меня это привело. За коридором последовали воспоминания собраний, посещений врача, множество баночек с таблетками, расставленных по всем комнатам. Очередная истерика также встала перед взором, заставляя болезненно сжать кулаки, даже не осознавая этого. Опустевшая квартира, осколки ваз и фотографий были помечены красными точками, словно каплями незасохшей краски. Собственные тату расплывались перед глазами, тело жутко болело и не было никакой возможности пошевелить хотя бы рукой. Это воспоминание было четкой гранью, которая разделила жизнь завязавшей алкоголички и жизнь женщины, которая нашла новую зависимость в играх, на две части. Не было никакого до и после, был лишь алкоголь, а потом азарт. Последним же флэшбэком, вырвавшим из неприятных сновидений, стал скандал в день рождения Юнги, когда тот впервые увидел чужое имя на своем теле. Оно было красивым, таким мелодичным и совершенно не подходящим для такого парня, как Шуга. Он не считал свое имя плохим, но никогда и не рассчитывал получить человека, в чьих иероглифах будет заключена мудрость, и звучание которого будет похоже на название цветка. Впервые увидев его, Мин был счастлив от появившейся надежды, от того тепла, что дарило это имя. И даже лично увидев, как распадается на части его мать, он хотел верить, что где-то в мире живет человек, чья улыбка не причинит ему такую же боль. Рядом был нелюбимый, рядом был совсем не тот. Но надежда хранилась внутри до тех пор, пока женщина не увидела крупные линии на коже сына. — Это не может быть правдой, — кричала она, прожигая взглядом парня, — ты не такой. — Я уже давно, как ты выразилась, такой, — оправдывал Юнги мужское имя на своей коже. Шуга не сразу осознал пробуждение, а появившаяся давно забытая обида сильнее сжимала кулаки до белеющих костяшек. Старший комкал пальцами край одеяла и не мог прийти в себя, пока не увидел обеспокоенный взгляд напротив. Реальность постепенно возвращалась, а чужая теплая ладонь, поглаживающая жесткие волосы, была ловко перехвачена холодной рукой. Длинные пальцы нежно переплетались с более хрупкими и миниатюрными, а греющее тепло разошлось по всему телу. — Почему не спишь? — еще более хриплым после сна голосом ласкал парень слух Чимина. — Не могу заснуть, — Пак подвинулся ближе, забираясь в уже ставшие родными объятия. — Из-за меня? — правду говорить не хотелось, поэтому в ответ последовала тишина. Юнги и так прекрасно знал, что принес массу беспокойства своим поведением и молчанием, но по-другому он не мог. Чимин действительно переживал, и причин было более чем достаточно. После его дня рождения Юнги не стал больше откровенничать или развивать важные темы во время встреч. Они узнавали друг друга, потрясающе проводили время, ходили на свидания, а в особенно холодные дни наслаждались просмотрами глупых комедий или сопливых мелодрам, которые, по какой-то непонятной Шуге причине, младший очень любил. Все эти романтические истории не волновали Юнги, ибо собственная ему приходилась по душе гораздо больше. Наверное, тот комфорт, что связывал их, был настолько сильным, что они оба утонули в нем, как неумеющие плавать котята, захлебнулись, пересекая грань между интересом, страстью и настоящими чувствами. Они вошли в бескрайний океан и больше не хотели его покидать. Уютные вечера уступали место горячим ночам и не менее приятным сюрпризам по утрам, их тела, казалось, настолько идеально подходили друг другу, что было невозможно не наслаждаться этой запредельной близостью. Но проблема, которая изначально таковой не казалась, начала набирать свои обороты и с каждым днем становилась все больше и больше. Как только Чимин пытался начать более откровенный разговор, когда пытался дать возможность Юнги высказаться и открыться до конца, тот переводил тему, ловко увиливал или просто игнорировал, чем до невозможного бесил и даже обижал. Сомнения не могли не закрасться в голову, не могли не отравить каждую частичку хорошего, что полностью наполняло их совместные дни и ночи. Шуга никогда не говорил, почему расстроен или что заставило его злиться, никогда не признавался в том, что не покупает себе еду, лишь бы сводить куда-то младшего, никогда не говорил, как ему бывает тяжело или как сильно не хочет уходить к себе домой. Не зная истинных мыслей, появляются именно те, что внушают недоверие. Как бы сильно не хотелось не сомневаться в близком человеке, пока ты не получишь каких-либо объяснений, змеи, забравшиеся под кожу и наполняющие ядом каждую положительную эмоцию, не исчезнут. Чимин в какой-то степени сходил с ума от незнания, терзал себя собственными мыслями днями напролет и безумно боялся сказать об этом Юнги. Он даже не мог представить себе этот разговор, в котором он признается в своем недоверии из-за молчания. И не то что Пак сомневался в верности, нет, такие предположения он сразу отбросил, и искренность Мина тоже была видна. Это была убежденность во вранье. В классическом вранье, которое заключается во фразах «все хорошо», «нет, я не устал», «да, с мамой все нормально». И он был уверен, что этой ложью Юнги хотел лишь отгородить его от плохого, но Чимин как-то слишком быстро научился понимать парня без слов. Он всегда четко видел усталость, как бы тот не старался ее скрыть, он всегда понимал на самом ли деле Шуга в хорошем настроении и всегда знал, как подступиться к нему. Но терпению рано или поздно приходит конец, и все эти неправдивые фразы попросту осточертели. Поэтому Чимин как-то и не заметил, как в один день поплелся следом за Юнги, чтобы увидеть, где тот живет, а теперь ноги притащили его к этому дому после быстро пролетевших пар (ибо все мысли были совсем в другом месте), и он стоял, словно зачарованный, не зная, что ему делать. Подождать, пока вернется Юнги и наорет на него? Почему-то в злости старшего он ни на секунду не сомневался. Просто постоять, посмотреть и уйти или уйти сразу же? Пойти искать его квартиру или спрашивать у соседей, где живет белобрысый парень? Чимин бесспорно сошел с ума. Хотя, возможно, с ума его свели чувства. И тем не менее, сдвинуться с места почему-то не получалось, и он так и стоял, будто приклеенный к асфальту чем-то посильнее супер-клея. — Какого хрена ты тут делаешь? — послышался знакомый голос где-то за спиной. От этого голоса мурашки проходились по коже, а руки сразу же немели и начинали дрожать. Каким бы злым не был этот голос, его обладатель не причинял Чимину боли (только если не считать приятную боль, которая заводила их двоих). В каком бы состоянии не был Юнги, младший всегда чувствовал себя в безопасности рядом с ним. И даже сейчас, когда он четко осознавал, что накосячил и вторгнулся на территорию, на которую ему совсем не стоило лезть, он все равно знал, что Шуга не причинит ему вреда. Ответить не было сил, а объяснения даже не пытались появиться в голове. Чимин, честно говоря, и сам не знал, почему стоит напротив чужого дома, а не говорит лично о своих переживаниях с человеком, что стоит за его спиной. Оправдываться не было смысла, но и напрямую выложить всю правду смелости почему-то не хватало, поэтому единственное, что мог сделать парень, это молча опустить глаза, почувствовав острую нужду рассмотреть собственные ботинки. — Чимин, — голос хоть и был не громким, тон полностью выдавал злость, — не заставляй меня, блядь, повторять. — Я, — посмотреть в глаза парню, что теперь стоял перед ним, и чьи кроссовки уже попадали в поле зрения, было очень стыдно, и при этом неясно, почему стыд вдруг полностью вытеснил все сомнения, — я случайно. — Случайно?! — Юнги все еще говорил более-менее тихо, но казалось, что он вот-вот взорвется. — Ты случайно приперся к моему дому? — Просто, я как-то шел, — Чимин судорожно перебирал в пальцах ткань куртки, стараясь унять дрожь, — и вот, я тут. — Пиздец, — единственное, что смог выдавить из себя старший. Юнги можно было понять, впрочем, как и Чимина, но ситуация выглядела до несмешного комично. Оба прекрасно знали, какой бред несет Пак, оба понимали, из-за чего они попали в такое положение, но никто не знал, что им делать. Злость слишком быстро разнеслась по венам, как дорогой наркотик, сразу захватила сознание и уничтожила внутреннее спокойствие, которое Юнги чувствовал буквально пару минут назад. Он знал свое слабое место, он знал себя во время приступов агрессии, он четко осознавал, что может наговорить таких вещей, которые быстро разрушат между парнями с трудом построенное счастье. Шуга был очень зол и обижен, но также чувствовал вину. Это он сам пытался отгородить Чимина от всего, что не связано с ними двумя, и, видимо, настолько перестарался, что вызвал у парня только сомнения и еще больший интерес. Он сам игнорировал вопросы, сам убедил себя, что в этом нет ничего плохого, и сам заставил Чимина прийти к его дому, чтобы найти хоть какие-то ответы. — Прости, — наконец-то поднял голову младший, но до сих пор выглядел таким напуганным, будто в считанные секунды его сотрут в порошок. — Помолчи, — Юнги прикрыл глаза в попытках успокоиться. Он не хотел кричать и ссориться, но больше всего не желал причинять близкому человеку вред. Сердце старалось вырваться из груди из-за переполнявших эмоций. Но это не то прекрасное чувство, что ты испытываешь при виде возлюбленного. Это сильная дрожь во всем теле от ярости, это бескрайний поток слов, что стремятся вылиться огромной волной, который может причинить нестерпимую боль, похлеще той, что оставляют удары. Это осознание последствий, разные картинки исхода. Это сжатые челюсти, это попытки привести дыхание в норму, это отсчет от большей цифры к меньшей. Как бы сильно Мин не хотел избавиться от вспышек гнева, окутывающих его тело, это оказалось самым сложным испытанием в его жизни. — Но я правда… — Блядь, Чимин, — тон становился чуть выше, но все еще не переходил в крик, — я просто прошу тебя помолчать. Руки сами потянулись к карману спортивной сумки, из которой он еще ни разу не доставал сигареты при Чимине, и дрожащие пальцы вытянули прямоугольную пачку. Пак был в курсе небольшой зависимости Шуги, успел послушать несколько рассказов, в которых старший будучи пьяным подпалил любимую футболку, а однажды после игры чуть не выплюнул легкие, затянувшись слишком сильно. Ветер сдувал огонек, чем еще сильнее раздражал, но после нескольких попыток кончик сигареты все-таки начал постепенно тлеть и превращаться в пепел. Чимину казалось, что он видит эту внутреннюю борьбу с самим собой в полуоткрытых глазах, но абсолютно не понимал, как правильно будет поступить. Промолчать или извиниться еще раз? Постараться успокоить или дать ему время? Этот вид полностью отличался от того, что он видел в первую встречу, и разница была колоссальной. Если же на площадке Юнги мог выместить злость в игре, то перед нынешним Чимином, что стал важной частью его существования, сделать что-то подобное он не мог. Элементарно не мог позволить себе обидеть младшего, не говоря уже о том, чтобы причинить боль. Пепел быстро дошел до фильтра и был в последний раз струшен на землю, но легче не становилось. Где-то на подсознательном уровне Пак вспомнил, как сильно в любых ситуациях ему помогали чужие объятия, и пусть состояние Шуги было совсем не подходящим для этого, ничего лучше, чем медленно и осторожно, в страхе сделать только хуже, уткнуться лбом в чужое плечо и обвить руками дрожащее тело он не придумал. — Прости, — прозвучал еле заметный шепот. — Тебе не за что извиняться, лисенок, — пытался сказать насколько возможно по-доброму Юнги, но получалось откровенно паршиво. — Я не хотел. — Еще как хотел, — как камень легли на плечи эти слова, — но извиняться не надо. — Я просто хотел узнать тебя, — сдерживая свою давно копившуюся внутри обиду, Пак пытался подобрать слова, иначе все переживания мигом бы вырвались наружу. — Знаю. Холодные руки обняли в ответ. Как бы зол не был Юнги, Чимин в такое короткое время стал для него лекарством от долго мучавшей болезни. В объятиях хотелось исчезнуть вместе с гневом, хотелось ощущать только бесшумное дыхание на своем плече, мягкие волосы, щекочущие шею, едва ощутимый ритм сердца и те чувства, что пытался ему передать парень. И не зря они описывали нахождение рядом, как комфорт, ведь даже в такой момент это спасало и успокаивало. Наверное, Чимину следует всегда быть рядом во время приступов злости, ведь он помогает гораздо лучше сигарет и, в отличие от них, не вредит здоровью, а наоборот, делает только счастливее. Возможно, не пришло то время, когда Мин будет снова готов выговориться и рассказать обо всем, но разве нас всегда спрашивают, чего мы хотим и в состоянии ли мы это сделать? — Юнги? — нарушил тишину женский голос со стороны. Парни не сразу отстранились друг от друга, по крайней мере, Чимину не удалось вырваться из миновых рук, ибо они заметно напряглись и сжали еще сильнее. — Сука, — сквозь зубы прошептал Шуга и, наконец-то отпустив парня, стал перед ним, будто снова пытался отгородить от чего-то плохого. — Это твой парень? — женщина указала пальцем в сторону Чимина, отчего тому стало слишком уж не по себе. Впереди он видел достаточно красивую, на первый взгляд, работницу банка: белая рубашка выглядывает из-под коричневого пальто, сапоги на каблуке, волосы собраны в высокий хвост, а глаза закрывают очки с тонкой оправой. Молодой ее не назовешь, и в усталом виде отражался весь жизненный путь, а нездоровый оттенок кожи прямо-таки кричал о недостатке сна и витаминов. Юнги был совсем не похож на нее, но умение поставить себя, по всей видимости, все же передалось именно от матери. — Не твое дело, — сухо бросил в ответ парень, но младший сразу почувствовал, как его тело снова начинало трястись. — Так ты тот мальчик, из-за которого я не вижу своего сына? — обратилась женщина к Чимину. — Не отвечай ей, — тихо сказал Шуга и еще больше закрыл парня своей спиной. — На тебя он тратит все деньги? — язвительная улыбка появилась на лице. Все же схожестей было больше, чем на первый взгляд. — Заткни свой рот, — крикнул старший в сторону матери. — Думаешь, раз трахаешься с моим сыном, то можешь и все наши деньги себе присвоить? — Я сказал, закрой, блядь, свой рот, — кое-как сдерживаемая злость вырвалась наружу, и это до жути пугало. Каким бы спокойным не старался быть Юнги, Чимин не знал чего ожидать, даже когда обнимал его, а теперь он и вовсе боялся, что больше ничем не сможет успокоить парня. Мин резко схватил младшего за руку, больно сжимая запястье и дергая в сторону, — пошли. Слова не находились до самого дома и даже температура на улице не пробирала кожу так сильно, как холод, исходивший от Шуги. Его настроение впервые было невозможно понять, а лицо не выражало ничего, кроме сожаления. Молчание пугало намного сильнее громких криков, и это не могло не запутать Чимина окончательно. Он понимал все и в то же время не находил ни одного ответа на крутившиеся в мыслях вопросы. Лишь одно он знал наверняка — Мин не зря молчал все это время. Похоже, причин было настолько много, что сожаление о сделанном успело посетить младшего раз десять. Ему действительно не стоило приходить туда, как и не стоило пытаться узнать больше, чем ему позволяли знать. Скинув с себя обувь и куртку, Юнги обессиленно упал на диван и закрыл глаза (в чужой квартире он, к сожалению или к счастью, чувствовал себя намного лучше, чем в своей). — Извини, — пришло время говорить эти слова татуированному. Чимин присел рядом, но побоялся снова обнять Шугу. — Не слушай ее, ладно? — Ты правда тратишь на меня все деньги? — эти мысли как-то никогда не посещали, но брошенные в его сторону слова заставили задуматься. Все подарки, походы в разные места, сладости и другие мелочи воспринимались как должное, но никто его не упрекал в этом, а наоборот, при каждой попытке оплатить счет самостоятельно, он получал недовольные взгляды и комментарии. — Чимин, — не открывая глаз, Юнги положил голову младшему на бедро и начал выводить непонятные узоры на коленке холодным пальцем, — я хочу тебя радовать. Мне, черт возьми, двадцать три, и, если я не могу купить своему парню то, что он любит, что я вообще могу сделать для него? — Ты и так достаточно делаешь, — теплые пальцы сначала едва ощутимо погладили жесткие белые волосы, а потом полностью зарылись в них, перебирая между собой пряди, — я ведь тоже хочу за что-то платить, но ты мне не позволяешь. — Это последнее, что должно тебя волновать, — Юнги полностью расслабился от любимых прикосновений, а тело совсем истратило все силы на эмоции, — я тебя слушаю. — Мне очень не нравится, — Пак не знал с чего начать, все заготовленные вопросы вылетели за миг и собраться в кучу после такой встречи было невозможно, — что мне все приходится вытягивать из тебя. — Знаю. — Я не хочу заставлять тебя рассказывать о чем-то, но, пожалуйста, — теперь и он прикрыл глаза в попытках удержать эмоции, — прекрати мне врать. Я устал ждать момента, когда ты скажешь мне: «Да, Чимин, мне хуево, пиздец». — Извини. — Мне не нужны извинения. Мне нужно лишь знать, что ты такой же, как и все. Что тебя тоже беспокоят твои проблемы, что ты в плохом настроении, что ты устал. Это только кажется сложным. — Понимаешь, — Юнги резко поднялся, заглядывая в карие глаза, — я устал выплачивать ее долги. Мне так это надоело. Кажется, что я всю жизнь только этим и занимаюсь — ебашу ради игр матери. Она ежедневно выносит мне мозг из-за того, что я перестал давать ей деньги, поэтому я и не хотел, чтобы вы встретились, — Шуга всеми силами боролся с желанием отвести взгляд, но продолжал честно выливать все, что от него хотели услышать. — Мне стыдно за свою мать, стыдно за квартиру, в которой мы живем, стыдно признаться в том, что не могу что-то сделать для тебя. Мне казалось, что если я буду молчать об этом, ты не станешь копать глубже. — Не могу понять, кто из нас больший эгоист, — выдавил из себя жалкое подобие улыбки Чимин. — Никто, — так же грустно улыбнулся Юнги в ответ, — я постараюсь, но ничего не обещаю. И хоть разговор не дал всех ответов, на душе стало чуточку легче. Но и неприятный осадок тоже остался, ведь оба упускали очень важные моменты. Они настолько боялись сделать что-то не так, что не знали, как подступиться друг к другу. Будь это простой интерес, секс без обязательств или их любимый азарт, все было бы куда проще. Но двоим было страшно представить прежнюю жизнь, ту, что была до их знакомства, как и было страшно осознавать, что чем сильнее становятся их чувства, тем сложнее им выражать их. Они были давно не маленькими, и эти отношения являлись далеко не первыми, но ощущались именно так. Когда ты не совсем уверен в правильности своих слов и действий, когда не знаешь, когда нужно промолчать, а когда прямо говорить, и когда боишься сделать любой лишний шаг, что может привести к концу. Это пугало их, но ни разу не останавливало. Находясь в любимых объятиях и слушая спокойный ритм сердца, Чимин не особо хотел думать об этом разговоре, который произошел буквально несколько часов назад, иначе заснуть этой ночью не получится совсем. — Расскажи о своих татуировках, — прошептал он в грудь почти в то место, где была набита цикада. — Цикада означает перерождение и молодость, — Юнги погладил спину младшего, оставляя приятный холод, — справа отрывок из сто девятнадцатого сонета Шекспира. — Как переводится? — Так после всех бесчисленных утрат во много раз я более богат, лисенок. — А слева? — Чимину было жутко интересно узнавать подробности и открывать для себя что-то новое. Например, Шуге нравится Шекспир, о чем было бы трудно догадаться по одному лишь внешнему виду. К тому же, тихий голос убаюкивал и от этого клонило в сон. — Двадцать третий. «Прочтешь ли ты слова любви немой? Услышишь ли глазами голос мой?». — А где твое имя? — вопрос назревший сам по себе, так как младший ни разу не видел чье-то имя среди всех тату. — Тут, — Юнги провел пальцем по одной из роз на руке, — спрятано под цветком. Спросить что-то еще больше не получилось, ведь сон наконец-то заключил и в свои объятия. Только потом назреют вопросы о том, почему Мин скрыл это имя, захочет ли Чимин знать его или побоится, услышит ли значения и всех остальных рисунков или будет дальше гадать об их смысле. Но на эти размышление время еще будет, а сейчас он и так узнал достаточно много, и так получил чересчур большое количество эмоций за один день. Возможно, сон подступил как раз в то время, когда интересоваться чем-то еще просто не стоило. Оба это понимали. Обоих это устраивало.