"Вход только для девушек"

Снова зарядил тёплый летний дождь. Он формировался в капельки на стекле, но ветер быстро уносил их, так как такси двигалось с очень большой скоростью. Но Маше все равно казалось, что это не достаточно быстро. Мимо проносился город, вечно спешащий, сверкающий и переливающийся неоном город, который открыл ей так много и полностью поменял её жизнь. Не на этой ли улице они поймали такси, когда Кэтрин спасла её от хулиганов? А вот и та кафешка, в которой они в самый первый раз ели рамэн! "Твое будущее принадлежит балету, ты любишь его и всегда мечтала окончить эту школу и выступать на тех сценах, что видела еще будучи маленькой. И ты всегда знала, что в этом твое предназначение". - Нет, замолчи! Голос отца так явственно прозвучал в голове, что она зажала уши и решительно возразила прямо вслух. - С вами всё в порядке, девушка? Таксист оглядел её в зеркало заднего вида с искренним участием. Наверное, она выглядела потерянной. Маленькая растерянная мышка, которая ввязалась в то, что ей не по плечу. - Да, все хорошо, извините. Она попыталась взять себя в руки. Нельзя, нельзя плакать перед их танцем, а то лицо будет красное и опухшее, а она хотела быть для Кэтрин красивой. В последний раз... - Уверен, что все у такой красавицы наладится. - Думаете? Она улыбнулась, попытка таксиста приободрить её вызвала странное умиление. Интересно, скажи он так же, если бы знал, что она чуть не ушла из дома из-за девушки? "Вы расстанетесь с горечью и взаимными обвинениями, но ты уже навсегда загубишь свой талант. И будешь одинокой и несчастной". Нет, вряд ли. - Конечно, вот увидите. Мэри прикрыла глаза и вспомнила ощущения. Как губы Кэтрин скользят по её коже, которая от прикосновений становилась горячей и такой чувствительной, что малейшая ласка заставляла Машу выгибаться. Она вспомнила свои полные наслаждения вздохи, сильные руки любимой, которые крепко прижимали её к себе. Вспомнила, как пережила сотни маленьких смертей, когда губы и пальцы Кэтрин ласкали её и доводили до сладостной разрядки. " Мы отправим тебя к психиатру, психологу или любому другому врачу, который сможет помочь избавить тебя от этих... наклонностей". Маша снова погрустнела, вспомнив отца. Он не захотел слушать, не захотел верить, что это любовь. Для него она была просто ребёнком с отклонениями. - Скажите, у вас есть дочь? - Целых две, Юмико и Аки, красавицы! Юмико вот в школу поступила в этом году, какая она у меня умница, вы даже не представляете, все на лету схватывает и домой только хорошие отметки приносит. Мэри только поняла, что понимает практически все, что говорит ей таксист. Кэтрин частенько учила её японскому и за четыре месяца Маша вполне сносно его освоила. Порой они ходили в кино на местные фильмы, и любимая переводила ей тихонько, чтобы не потревожить других зрителей. Она всегда утверждала, что выучить язык это самое важное для проживания в этой стране. Кэтрин любила учить, а Мэри нравилось её слушать. "Я готов поверить, что эта девица просто совратила тебя, ты ведь еще невинная и совершенно неопытная девушка, тебя просто обманула эта… извращенка". Она впилась ногтями в свои ладони. Нельзя плакать, нельзя. - А вы любили бы её, если бы она была... Как же это слово? Странная? - Никто не может не любить своих детей. Но если дети странные, это вина родителей, все из семьи приходит. - Тут вы правы. Она вспомнила то, как к ней всю жизнь относилась Анна, и как любовь Петра была единственным кроме балета, что делало её счастливой. "Я всегда буду любить тебя, ты моя дочь. Но никогда не думал, что настанет день, когда я в тебе разочаруюсь, я ошибался". " Ты тоже разочаровал меня, отец, и сам уничтожил твою милую маленькую девочку. Теперь я больше никогда не буду нуждаться в тебе и не покажу своей слабости". - Приехали. О, да это же школа танцев, моя старшенькая мечтает в неё поступить, да у нас пока денег на это нет, а вы танцовщица? "Прошу тебя, дочка. Не отказывайся от балета. Это как потерять любовь, даже хуже. Как потерять что-то настолько важное, что это боль будет преследовать тебя потом всю жизнь. Ты рождена для сцены, не губи себя... умоляю. Я не хочу, чтобы ты была так же несчастна". - Я балерина. И хоть сердце сжималось от боли так, что было трудно дышать, она сделала свой выбор. - Уверена, что все будет нормально? - Такео, не беси меня, я и так на нервах! - Прости, я просто переживаю, осталось ведь всего десять минут! - Да знаю я! Кэтрин чуть не дала ему по лбу, вот обязательно нервировать её в такой момент? Взгляд снова метнулся к большим часам с маятником, которые показывали шесть тридцать вечера. Маши до сих пор не было, хотя она пообещала прийти к четырем, чтобы успеть посмотреть выступления подопечных Кэтрин. Сначала она не придала особого значения тому, что её балерина запаздывает. Кэтрин пришлось изрядно побегать, помогая с костюмами, успокаивая разнервничавшихся выступающих и повторяя некоторые связки с теми, кто был не очень уверен в себе. Но когда вдруг заметила, что за всеми приготовлениями пролетел ещё час, а Маши все не было, начала нервничать. Еще за час её нервозность усилилась, а сейчас она и вовсе места себе найти не могла. Она сходила и переоделась в то, в чём собиралась танцевать - свободную короткую юбку, красные «конверсы» и коротенький спортивный топ с длинными рукавами. Но когда вышла из переодевалки, то Маши все еще не было. Зато тут как тут был Такео, который только подливал масло в огонь своими вопросами. - А если она не придёт? - Придёт! Кэтрин отвернулась от него. Ей не хотелось, чтобы он прочитал страх на её лице. - Кэтти!! Она обернулась на оклик и увидела, что её принцесса бежит к ней сквозь толпу. Маша переоделась дома и была похоже на маленького ангелочка в своем белоснежном платье с аккуратным вырезом и развивающейся юбкой из легкого газового материала. - Я так волновалась! Почему... Но Маша не дала ей договорить, крепко обняла, прижалась всем телом и поцеловала в губы. Все вопросы сразу отступили, куда-то исчезли люди, с вытянутыми лицами смотрящие на них. Казалось, даже звуки стали приглушенными. - Все смотрят. Кэтрин шепнула это после поцелуя, уткнувшись потом на секунду в волосы Маши носом и вдохнув любимый запах. - Пусть смотрят, мне все равно! Хочу поцеловать тебе перед тем... перед танцем. И снова поцелуй, но на этот раз нежный, тягучий, и прикосновения губ как сладкий шоколад. Только вот откуда этот неясный страх в душе? Пётр не захотел ехать. Анна поняла, что ему просто страшно, хотя он попытался скрыть это за маской холодности. Но она поехала. После того как за Машей закрылась дверь, Анна пару минут смотрела на неё, а потом взяла свое пальто и отправилась следом. Что-то внутри неё словно сломалось, когда она услышала, каким тоном дочь произнесла свою последнюю фразу. "Она такой одинокий ребёнок...". Мысль заставила ощутить тоску, а еще огромное чувство собственной вины. Анна должна была поехать и посмотреть, ради чего Маша хотела отказаться от всего, она действительно захотела понять. И вот сейчас сидела в первом ряду, глядя на то, как софиты осветили в центре сцены одинокую фигуру. Грянул первый аккорд мелодии, сочетающей в себе скрипку, и жесткий бит. Обычно Анне не нравилась такая музыка, но в этой композиции было нечто особенное. Девушка на сцене взмахнула своими тёмными рыжими волосами, а потом начала двигаться. Она описала круг бедрами и сделала сложную фигуру танца, после которой села на шпагат и так развратно из него поднялась, что Анна невольно ахнула. Но тут в музыкальную партию вступило фортепиано, и на сцены выпорхнула Мэри. Каждое движение было наполнено изяществом и какой-то невинностью. Она покружила по сцене в пируэте, а вторая девушка в это время слегка отошла назад и наблюдала за ней, но вот мелодия снова разошлась и они каким-то непостижимым образом слились в синхронном танце. Анну поразило, что по концепции движений были одинаковые, но её дочь исполняла их с грацией балерины, а вторая девушка двигалась в своем свободном стиле. Но в начале второго куплета они вдруг застыли на разных концах сцены, глядя друг на друга. Софиты ярко освещали их, и Анна видела лицо своей дочери. Она помнила такое выражение, оно появилось у Мэри в тот день, когда та пришла с первого урока по балету. Все кружилась и кружилась на своих маленьких ножках по их квартире, восторженно приговаривая: " Мамочка, смотри, теперь я тоже балерина, как и ты!". - Она действительно её любит. Шёпот сорвался с губ перед тихим изумленным вздохом, потому что Мэри разбежалась и, подпрыгнув, оказалась на руках у второй девушки в красивой поддержке, после которой они начали танцевать вместе. У Анны на глаза навернулись слезы. В каждом совместной фигуре танца, в каждом повороте и поддержке чувствовалась любовь, страсть... что-то такое, что ощущал каждый, наблюдающий за ними. И еще какая-то незаметная метаморфоза случилась с движениями. Если Кэтрин танцевала сначала более развязно, то сейчас двигалась более сдержанно, а Мэри, наоборот, начала танцевать свободней. Её первая партия была невинной, но сейчас руки, взгляды, всё её тело тянулось ко второй девушке. Они словно меняли друг друга в танце, учили, создавали на сцене такую гармонию, от которой захватывало дух. Анна ощутила на губах солёную влагу, слёзы непрерывно катились и катились по щекам, никак не желая останавливаться. Музыка, казалось, играла все громче, а движения девушек стали быстрее, и было такое ощущение, что с каждой секундой они танцуют все ближе и ближе друг к другу, словно желая слиться в единое целое. Они рассказывали залу что-то интимное, личное, что-то, что её дочери навсегда придется забыть... Но тут прозвучал финальный аккорд, и Анне пришлось зажать рот рукой, потому девушки замерли в финальной позе, обнимая друг друга, ножка Мэри была закинута на бедро Кэтрин, а та провела руками по её спине, потом наклонила голову и поцеловала прямо в губы. После этого стихла музыка, и в зале воцарилась такая звенящая тишина, что было слышно дыхание рядом сидящих людей. Несколько мгновений, продлившихся, казалось, вечность, никто не нарушал эту тишину. И тогда Анна встала со своего места, хлопнула в ладоши один раз, затем еще... И очень скоро весь зал был на ногах, наполняя помещение оглушительными овациями. Не было времени, не было пространства, не было людей, смотрящих на них, для Мэри осталась только Кэтрин, музыка и их танец. Она отдавалась ему самозабвенно, со страстью и отчаянием, ни на одной репетиции не было того, что происходило сейчас на сцене. Все чувства, что подарила ей Кэтти: уверенность, нежность, чувственность и свобода, все это она вкладывала в свои движения, всю свою любовь и благодарность, все свои мечты, которым не суждено сбыться. И Мэри знала, что Кэтрин чувствует это. Когда танец закончился, она решительно прижала Машу к себе и поцеловала, не заботясь о том, что это видят все: родители, дети, администрация школы. Её могли уволить, но Кэтрин было плевать. Они знала, чувствовала, что что-то не так. Ещё никогда её малышка не танцевала так… так... объяснить у неё не получилось бы, но тот неясный страх, что она почувствовала перед выступлением, усиливался с каждым касанием, каждым взглядом, каждой новой нотой в мелодии. И в конце она поцеловала её. Поцеловала, словно желая сказать " Не исчезай, любимая, останься со мной!". - Прости. Шепнула Маша, когда их губы разъединились, и у Кэтрин заныло сердце. Этого "прости" и слезинки, блеснувшей в уголке глаза Маши, было достаточно, чтобы она все поняла. Они не будут вместе, не знала почему, но не будут. - И ты не можешь остаться со мной? Её голос, заглушаемый внезапно грянувшими аплодисментами, никогда еще не звучал так надломлено и слабо. - Не могу. Когда их скрыл тяжелый занавес, Кэтрин заплакала так, как не плакала уже много лет. Она бродила по школе в какой-то прострации, оглядывала фотографии с радостными лицами учеников на них, трофеи и награды, заглядывала в пустые залы. Очень скоро она может лишиться этого места, но разве это имеет хоть какое-то значение? Она больше никогда не поцелует свою девочку, никогда не прикоснется к её нежной коже, не станцует с ней в заброшенном доме... вот единственное, что имело для неё значение сейчас. После выступление Маша куда-то исчезла. Кэтрин хотела броситься за ней, но её удержали на сцене другие преподаватели, чтобы принять благодарность родителей. Которые после их с Машей поцелуя поглядывали на неё с недоверием и опаской. А когда спустя пять минут она влетела в гримерную, где обычно переодевалась Маша, то обнаружила там её мать. - Где Маша? Кэтрин тяжело дышала, волосы растрепались, а взгляд выражал такую мольбу, что обычно строгая и неприступная Анна заговорила с ней непривычно ласково. - Мария уже на пути домой. Сегодня она собирает вещи и завтра улетает. - Улетает?! Куда? - Разве есть какая-то разница для тебя, Кэтрин? - Вы не понимаете, я люблю её! Знаю, вы считаете наши отношения странными, ненормальными, но вы не правы, я не хочу отпускать её, прошу вас, не надо нас разлучать! - Никто вас не разлучает, это решение Мэри приняла сама. - Что это значит? - Ей прислали приглашение учиться в самой лучшей балетной школе мира, в Англии, и она решила, что поедет. - Это было её решение? - Собственное. Маша понимает, что для неё это шанс всей жизни, ты тоже должна понимать. Я вижу, что ты её действительно любишь, в таком случае отпусти, так будет лучше для всех и для тебя тоже, Кэтрин. Мой муж согласен помочь тебе со школой и японской визой, но ты не должна следовать за моей дочерью, живи своей жизнью и дай ей жить своей. " Она выбрала не меня, после всего, что говорила, после того, что мы планировали. Просто взяла и уехала, даже не попрощалась. Сама... Она сама так решила...". И хотя в глубине души Кэтрин понимала Машу, но больно от этого меньше не становилось. В груди было такое чувство, что хотелось орать, крушить все вокруг, но вместо этого он посмотрела на Анну, которая выглядела спокойной и даже немного приветливой. - Почему вы пришли сюда и говорите мне все это? - Я просто не хочу, чтобы страдала моя дочь. Отпусти её, Кэтрин, я прошу тебя как мать. Больше Анна ничего не добавила и направилась к выходу. Но когда поравнялась с Кэтрин, замерла на пару секунд и шепнула: - Ваш танец был прекрасен. А потом ушла, оставив Кэтрин в одиночестве и с разбитым сердцем. И сейчас она чувствовала, как осколки этого разбитого сердца словно ранят её изнутри, но сил и желания плакать не было, потому что она знала, что если позволит себе это, то остановиться уже не сможет. Зайдя в свой репетиционный зал, она словно увидела воочию, как они репетировали тут допоздна, как весело смеялись, когда Маша приходила на занятия к её группам, как дурачились втроем с Такео, как целовались украдкой, пока никого не было. - Прощай. Кэтрин прошептала это очень тихо, но голос все равно эхом отдался по почти пустому большому помещению. "Прощай, прощай, прощай", - послышалось со всех сторон. И тогда она не выдержала, села в уголке, обхватила коленки руками и позволила себе побыть слабой. В последний раз.