dr41n

Мёртвые найки месят грязь. Льёт дождь. Ночь. К двухэтажному коттеджу с аккуратным фасадом направляется подросток в чёрном плаще-тренче, останавливается у входной двери и давит кнопку звонка. Пение птиц. Торопливые шажки. Дверь открывает Лина — девушка с блондинистыми волосами, собранными в два хвостика. Она одета в оверсайз футболку до бедра, больше похожую на простецкий сарафан, и полосатые чулки, на шее — чокер-ошейник. — Ты пришёл, — улыбается Лина. — Хочу пить, — отвечает гость, и с кончика его носа срывается дождевая капля. — У тебя есть чего-нибудь такого? — Да, конечно, проходи. Парень заходит внутрь, сбрасывает кроссовки — высокие Nike Jordan 1 красной расцветки — и снимает плащ; его сразу же забирает Лина, встряхивает и вешает на крючок, а после целует гостя в щёчку и улыбается. — Ты довольно быстро пришёл, — говорит она. — Я торпеда, — отвечает тот и достаёт из кармана тренча старенькую видеокамеру. — Имя мне — хроническая интоксикация метамфетамином… — Его лицо перекашивает похабная улыбка, в тон «остроты». Они идут по дому. — У тебя тут приличненько, — замечает гость. — Да. — Лина морщит лицо в «кислой» гримасе. — И ску-у-учно. — Ну, со мной не соскучишься. Я такой человек… с приколом. — Ага, я знаю! Лина показывает рукой в сторону кухни и спрашивает: — Воды? Кофе? Ты ведь хотел пить. — А чего-нибудь покрепче нет? — Ты про алкашку? — Всё возможно. — У отца в мини-баре можно посмотреть. Кабинет отца выглядит биполярно. С одной стороны, это образец деловитости и солидности, с другой — место обитания какого-то психопата с ОКР. Массивный стол, массивное кресло, массивные шкафы, забитые папками и книгами: бумаги, бумаги, бумаги… На стенах — репродукции картин постимпрессионистов. За креслом стоит низкий стеллаж с мини-баром. Комната ненормально-чистая, надраенная до блеска, будто это фото с рекламного буклета, а не жилое помещение. В таком фальшивом месте трудно дышать и неприятно находиться: чувствуешь себя мусором, мумифицированной мухой, застрявшей между рамами окна. Над мини-баром возвышается «Высшее общество» Рене Магритта. Пустые силуэты мужчин вызывают в сумрачной, гнилостной душе юного асмодейчика некие чувства. — Они надолго уехали? — спрашивает он. «Они» — это родители. — До завтрашнего утра точно. — Лина нагибается, открывает мини-бар и достаёт оттуда бутылку виски. — Это? Взгляд парня цепляется за оттопыренные филейные части подружки, и он отвечает с напускной небрежностью: — Да мне без разницы что пить, я не сомелье. Лишь бы входило нормально и выходило без эксцессов. — Хи-хи, видимо, у тебя был неудачный опыт. — Оу-е, не напоминай. Лина вскакивает на месте, обнимает бутылку и подходит к гостю, дыша ему в лицо: — Ну что, пошли фильм пока посмотрим? — А чё там? — Какой-то ужастик а-ля «Байки из склепа». — Ну хотя бы не очередная мылодрама, мне в реальной жизни санта-барбары хватает. Они сидят в темноте, освещенные только голубым светом телевизора. Пьют из горла, без стаканов, по очереди. Лина, уже порядком пьяненькая, обнимает гостя, прикрыв глаза и подогнув ноги в чулках, а тот пригубливает бутылку и рассматривает чудовищ на экране. Камера лежит на журнальном столике возле дивана. Рука Лины касается паха собеседника. Друга. Чего-то такого. Это дружеский член, который она сжимает через штаны. — М? — вопросительно мычит гость. — Я хочу, — игриво отвечает хозяйка. Парень смотрит в глаза урода на экране, что орёт в припадке скримера, выпучив глаза. В руке — бутылка виски, содержимого — «на донышке». Глоток. — Давай, — подначивает Лина. — Ты же гость. — Не вижу логики в твоих умозаключениях, — с напускной небрежностью отвечает тот, но взглядом цепляется за задницу подружки и прикусывает нижнюю губу. Еле заметно. Зуб тихо терзает слизистую, внутреннюю сторону губы, усеченную шрамом. — О, ты же у нас невинный агнец, да? — Конечно, я даже не знаю, что такое женщина. — Давай я тебе покажу? Она стягивает с себя футболку и толкает парня, отчего тот распластывается на диване и роняет бутылку, а в это время на экране какой-то вурдалак терзает юное девичье тело на куски. От алкоголя немного горячо и бьёт дрожь, но всё равно хочется ещё большего тепла.

***

Парень — декадент-любовник, юный Байрон — встаёт с дивана, надевает трусы и берёт камеру со столика. Снимает на неё обнажённую Лину, из предметов одежды — только чулки и чокер. Она спрашивает: — Что ты делаешь? — Вступление. Интерлюдию. — Так темно же, ничего не видно. — Света от телевизора достаточно. Так атмосфернее. Лина надевает футболку на голое тело, покрытое укусами, и поправляет волосы: — Начинаем? — Сначала расскажи что-нибудь. Так интереснее. — Например?.. — Например, что ты любишь в жизни? Он смотрит на подругу сквозь объектив видеокамеры, как режиссёр порнофильма. — Я... — Лина задумывается. — Я люблю аниме и мюзиклы. Я люблю шоколадные кексики и взбитые сливки. Я люблю колыбели. Я люблю розовый. И серый. Он несколько депрессивный, но мягче, чем чёрный, хотя у меня больше чёрной одежды. Я люблю Куроми. И Май Мелоди. Я люблю поцелуи в шею. Обнимашки. И щекотку. Я люблю, когда меня любят. — Трахаться любишь? — спрашивает пацан и похабно усмехается сквозь тьму. Бессмысленный вопрос на камеру. Разводит глупышку на грязные слова — ведь так приятно слышать, когда столь невинное личико признается, что любит ощущать твердый член внутри себя — или что-то в этом роде, экспрессивное и грязное, как рвота на шедевре экспрессионизма. Лина поворачивает голову набок, задумывается и неуверенно отвечает: — Наверное, всё-таки люблю. — Ага… а что ты не любишь? — Маму и папу. Неловкая тишина. Лина чешет лодыжку одной ноги пальцами другой. — Ладно, нам пора, — наконец, говорит оператор. — Пошли.

***

Лина лежит на кровати в своей комнате и смотрит в окно, любуясь звёздным небом. Прохладный ветерок задувает в помещение сквозь приоткрытую форточку, доносит сигналы машин и шелест древесной листвы. Заходит оператор. Он одет в футболку со штанами-карго, распахнутый тренч и красные «джорданы» — максимально одетый, будто укутанный в театральный занавес; в руках — видеокамера и белая пластиковая канистра без этикетки, по виду «молочная». — Чего грустишь, зайка? — спрашивает пацан. — Меланхолия какая-то… — Лина прижимает колени к груди и кладёт на них голову. — Может, это от алкоголя? Оператор выхватывает камерой детали интерьера: аниме-плакаты, мягкие игрушки, детские рисунки — и встряхивает жидкость в канистре: — Не суть. Ты готова? — Наверное, да… — безэмоционально отвечает Лина. У неё проникновенно-синие печальные глаза. — Твой взгляд прямо кричит «я маленькая грустненькая собачка, трахните меня», — говорит оператор с напускной небрежностью. Лина смыкает веки и делает выдох. Осторожно касается губами горлышка канистры и отпивает залпом, но её хватает только на пару глотков: канистра валится из рук, из него проливается белая жидкость с химическим запахом и пропитывает постель. Лина хватается за обожжённое горло, царапая его ногтями, и сгибается пополам. — Всё хорошо, больше не пей, — говорит парень. Глупышка с трудом доползает до края кровати, свешивает голову и утыкается в ноги оператора. Её рвёт кровью прямо ему на обувь. Она дрожит. Её рвёт собственными органами прямо ему на обувь: в алой лужице плавают кусочки желудка и кишок, плавают, как мякоть в соке, плавают, как мясо в супе, — и это ненормально. Она тихо плачет. — П-прости… — с трудом выдавливает Лина. Кровь капает с обожжённых губ на найки — её цвет сочетается с цветом кроссовок. — Какая же мерзость… Просто прекрасно, — говорит оператор и отходит в сторону. — Ничего страшного, не сдерживайся. Продолжай. Силы покидают Лину, и она падает лицом в собственную лужу кровавой блевотины, в которой даже нет ни кусочков еды, ни, походу, желудочного сока — только гемоглобин и ошмётки органов, смешанные с химией. Лицо липкое от крови. Горло горит. Желудок горит. Кишки горят. Внутри неё настоящий ад, раскалённый до предела. Она закатывает глаза и дышит, срываясь на хрип. Мальчишка нагибается к ней, сажает на задницу, прислонив спиной к кровати, и фокусирует кадр на обожжённых губах: — Скажи что-нибудь. Так интереснее. Лина смотрит в камеру своими проникновенно-синими глазами, грустными, как у собаки. Она дрожит. Она плачет. Её рот измазан красным, а губы шевелятся, жестикулируя слова: «Мне стыдно». Из глотки вылетают болезненные смешки. …её рвёт кровью прямо ему на обувь.