Deep end

Он возвращается через десять минут, оставляя пачку в кармане, и бесшумно падает напротив. Гавриил прячет разочарование в тупом взгляде между пальцев — у младшего по всему лицу некрозами усталость ещё заметнее. — Мама же так и не узнала, да? — Гавриил не ждал, что тот начнёт первым, поэтому всё, что он хотел сказать мотивационной речью с отсылками на всё уже сказанное, рассыпается мелкой звуковой фракцией. — Ты о чём? — голос першит и спадает под конец. — О том, что я тоже курить начал, — глаза не поднимает. — Помнишь, как она тебя в семнадцать за школой поймала? Она ведь прекрасно понимала, что на тебя ругань и запреты не подействуют — хитрый слишком. У вас поэтому и возник уговор, что ты хотя бы до восемнадцати бросаешь. Я вот и думаю: что было бы у нас? Мама бы точно гораздо сильнее расстроилась, а я хотел бы остаться в её памяти хорошим сыном, — Азирафаэль замирает с новым вдохом на языке — Гавриил за каждым словом, звуком, движением следит до жадного внимательно. Чтобы спасение не уничтожило всё до центра, основы, фундамента, где Фелл помнит, как искренне улыбался. — Она в любом случае любила тебя. Даже с нашим маленьким секретом, — он берёт несколько секунд, что бросают тени от лампы ему под ноги, чтобы затупить слова по краям. Даже если и получится слишком пусто — лишь бы не ранило. Гавриил даже не упоминает о том, что мама искренне считала, что у её младшего всё прекрасно. Что у него замечательный любящий жених — Гавриил этому сильно поспособствовал. Быть может, узнай она об этом, им вместе удалось бы вытащить Азирафаэля гораздо раньше. Быть может, она бы, устав, просто бы пожелала Кроули скорее сдохнуть, прежде лишившись нескольких конечностей без анестезии. Старший Фелл слишком боялся, что мама не сможет справиться с разочарованием, будет винить себя и сведёт себя в могилу раньше положенного. Это звучит нелепо, учитывая, что в предопределение судьбы он не верит. Может, только немного в Бога, да и то — только в крайних случаях. Например, как сейчас. Гавриилу не нужен Господь, его советы или помощь — они нужны его брату. Мама бы похвалила его — он уверен. Гавриил коротко жмурится и задаёт вопрос об их ссорах, чтобы больше не представлять родной образ, вымазанный в свежей земле комьями. Рассвет, который никто не вспомнит, поднимает голову где-то за крайними домами. - — Азирафаэль, блять! — Кроули вскакивает из-за стола быстрее, чем Фелл успевает начать оправдываться. — Ну, как ты понять не можешь. Ты мне уже все мозги выебал этими засосами. Да не было у нас с ней ничего! — голос пропитывается яростью, громкой, ревущей, неконтролируемой. Энтони знает, прекрасно знает, что его муж ненавидит крики почти до страха — замирает и смотрит начинающим промокать взглядом. — Я не видел её после того, как вышел. Мне плевать на эту шкуру. Я сидел из-за её тупой мамаши, которая ментов вызвала, когда отомстить ей решила за то, что деньги мои отсылать отказывалась. И ты правда думаешь, что после этого я с ней пересплю? Ты за кого меня принимаешь? Ты под свои ожидания меня не подгоняй, — губы уродуются усмешкой. — Я ведь знаю, что ты хочешь услышать: да, Азирафаэль, я тебе изменил, да, ты настолько ничтожество, что я каждого направо и налево трахать готов — лишь бы не тебя. Но вытряхни уже весь свой больной бред и жалость к себе из головы и услышь меня: ничего у меня с ней не было. Ни тогда, когда ты истерил, что я якобы поздно пришёл, ни сейчас, — Кроули шипением выплевывает слова, смотря сверху на прижимающегося к себе руки Фелла. — Ты тогда прятал от меня телефон, сообщения удалял и контакты переименовывал, — Азирафаэль говорит тише, гораздо тише, как будто у него не хватит ни сил, ни смелости сравниться. — Тебе правда настолько заняться нечем, что ты будешь сидеть вычислять, кто у меня и как записан? Господи, я думал, что я выхожу замуж за умного и адекватного человека, — Кроули откровенно язвит, но Фелл боится посмотреть ему в глаза — чтобы не увидеть там серьёзную уверенность в сказанном. Сам он уже верит в это, но тет-а-тет врезаться всей душой нараспашку ещё не готов. Пока не готов. Пока ещё при живой гордости, которую Кроули называет спесью и считает, что ей идут трупные пятна. — А что мне ещё делать, когда ты приходишь в майке наизнанку? Думать о том, какой ты хороший муж и прилежный семьянин? — в горле обида бурлит громче его слов. Но у Энтони прекрасный слух и отсутствие самоконтроля. Стоящая бутылка на столе летит в стену, осыпаясь острой зеленью на пол и кроваво рыдая по светлым обоям. — Что ты творишь? — только и успевает Фелл, прежде чем его сзади хватают за рубашку под шеей. И тянут на себя до впечатавшихся в горло пуговиц. — Послушай сюда очень внимательно: ты меня заебал. Уже очень и очень сильно. И ты не понимаешь слов: тебе раз сказали успокоиться, два, три — на десятый я не выдерживаю уже. Сколько мне это ещё терпеть, а, скажи мне? — Кроули с усилием встряхивает его и наклоняется ближе, оставляя ожоги над теменной костью остатками слов. Азирафаэлю кажется, что, если всё не закончится в ближайшее время, его череп по швам пойдет. Или же его раздробят — уже как получится. В насилии никогда не было эстетики. Перед Феллом время застывает, потому что весь температурный баланс их комнаты, квартиры, мира перевёрнут. Всё разбивается, рушится, крошится и вьётся вокруг них бесшумным месивом — у Азирафэля есть только голос Энтони. Даже время вспучивается — ломается механизм в самой основе. Кроули бьёт наотмашь словами так же долго, как бордовая секунда капает на пол, попадая в скол плитки. — Если я ещё хоть раз от тебя подобную хуйню услышу — я тебе что-нибудь о голову твою тупую разобью, ты меня понял? — Кроули толкает сжавшееся тело вперёд, и Азирафаэль разорванным обрывком воет в скрюченные у лица ладони. И быстро-быстро кивает, чтобы Энтони отшвырнул его и через пару гулких шагов хлопнул дверью их спальни. Азирафаэлю требуются все часы до рассвета, чтобы осознать, что он забыл за те несколько минут, что у него может быть завтрашний день. - — Ты вспомни, как ты потом ещё у него на левом плече синяки нашёл, а он тебе с пеной у рта доказывал, что это он с лестницы упал, когда за снегом ходил. Воды нет, а пить-то хочется, бедняжки какие! А чёрный волос на подушке — это тот же раз или другой случай? Я в этом пиздеце уже давно систематику потерял, ты уж извини, — тухлое отвращение кривит губы Гавриила, и он поджимает руки, пряча пальцы за локтями. — Другой, — отвечает быстро — чтобы успеть себе доказать раньше, чем осознание схватит за вялые руки. И всё остальным бонусом. — Он тогда должен был помочь своей бывшей жене, потому что она только вышла и у неё никого не осталось, кроме него. Да и сидели они одновременно, только срок им разный из-за обстоятельств дали. — Ах, да. Эта та чудная история, когда он решил, что если начать всё отрицать на середине и врать в наглую, то ты не заметишь. Но память, увы, по углам своим и притонам подрастерял. Но как над тобой издеваться — прекрасно помнит, скотина. — Гавриил, — младший чуть растягивает последнюю гласную межгубным свистом, и воздух спирает от мольбы. Живучей и гадкой на вкус. — Что «Гавриил»? Что «Гавриил», Азирафаэль? — Гавриил вскакивает быстрее, чем успевает запретить себе — его брат уже достаточно насмотрелся на невероятное умение контролировать свои эмоции. И агрессию, в которой вымазано всё тело Азирафаэля. — Ты думаешь, если я вслух его мудаком не назову — лучше станет? Он избивать тебя прекратит? Насиловать? Лгать? Или изменять? Может, за человека тебя считать начнёт? — Гавриил опирается ладонями на стол, наклоняясь. — Нихуя, — по слогам, как будто это прямо пропорционально степени понимания. — Ты же даже сейчас его защищаешь. После всего, что случилось. Зачем? Это совершенно не уменьшит его вину. Только больше — до чего он довёл тебя? Я понимаю, что ты сейчас пытаешься всё хорошим перекрыть, мол, он меня любил, поэтому в порядке всё, могу спокойно с ним умереть в один день. Нет. Ни в коем случае нет: даже если бы он сделал всё и даже больше ради тебя, он всё равно остался бы тем, кто трепал тебе всё время нервы, изводил и держал рядом только ради удовольствия. А когда что-то не нравилось — вопить начинал так, что ты и двух слов связать не мог, чтобы себя оправдать. Только вот ни черта он не делает и даже в теории не собирается, — Гавриил морщится и жалеет, что сам не закурил во время перерыва. Азирафаэль не смотрел на него — старший знает это. Пускай — тогда он визуально запомнит эту ночь так приклеенными обоями, что узор на краях не сходится. Лучше, чем брат с выкипевшей злостью под глазами — в отличие от слёз, не растворяется водой. Только с кожей и всей личностью, чтобы тереть мылом в чистой кислоте до идеальной чистоты, до последней мысли и желания вставить лезвия в ручку своей квартиры. Рассечённые сухожилия бы ошмётками валялись у его порога как оберег от протухшей симуляции любви. Гавриил позволяет себе взять паузу — Азирафаэль всё ещё молчит. Он не хочет думать, что это из-за его слов — младший привык, что его затыкают. Тем более способами куда хуже. А здесь всего лишь немного раздражённости и явное недовольство попыткой защитить — а это единственное, что он хочет. По нему видно. Гавриил отворачивается и думает, что из его брата вышел бы отвратительный ангел-хранитель, но отличное божество. Он любил бы всех и каждого, не позволяя падать у своих ног и за руки поднимая каждого. Обесценил бы, правда, культуру прощения, позволяя всё и даже больше, но старший Фелл вписывал в этот культ обязательным условием для участников неумение пользоваться чужой искренностью и добротой. Он смотрит, как ночь позволяет рассвету ломать по одной кости ступней, лишь бы к ней снова прикоснулись, и вспоминает миссис Хаунт. - — В тебе просто слишком много спеси, которая постоянно в тебе и бунтует. А ты и рад выдумывать черт пойми что, — Кроули прижимает Фелла к себе сильно и почти у горла. У Азирафаэля едва есть сейчас силы, чтобы даже заметить это. У него в ушах фальшивым набатом две пощёчины и крики, то ли свои, то ли чужие. — Может, для твоих книженций это и хорошо, но со мной этот фокус не прокатит. Тебе надо избавляться от этого. Азирафаэль помнит, как рассказывал Кроули свои сюжеты, где любовь была движущей силой к изменениям. Чрезмерная гордость, презрение ко всему живому, ненависть к ближнему — всё разбивалось об учащенное дыхание и разливающийся зрачок с истончившейся радужкой. Медленно, с попытками отречься, избежать, заменить, игнорировать, но всегда с финалом о принятии и улучшенной версии себя. Даже если только намёками и будущей надеждой. Азирафаэль горел идеей всесильности любви — Кроули скривил губы. Мол, бред, мол, я, скорее, балериной стану. Он, кажется, тогда и задумал роман с плохим концом. Где любовь не спасает, а калечит до невнятных обрубков личности. Тогда у него появился бесчувственный герой — Азирафаэль пытался хоть как-то оправдать отсутствие ответной привязанности. Так ведь и раскрывать персонажа интереснее будет: тяжелое детство, пару психологических травм, отсутствие эмоциональной связи с родителями — да мало ли придумать можно. Кроули точно должно понравиться, — думал Фелл, даря герою имя Кроун. Только он никак не мог рассказать Энтони. Всё времени не находил. — Ничего, не бойся, я помогу. Я всё исправлю, ты, главное, не сопротивляйся. Тебе ещё столько всего понять надо будет. Ты такой глупый ещё — совершенно не понимаешь, как строятся отношения между людьми. Если в прошлом ты и мог с теми, кто себя абсолютно не ценит, такое проворачивать, то со мной этот фокус не пройдёт, — Азирафаэль как-то пытался сказать, что его бывших партнёров всё устраивало далеко не поэтому, но чаще его глаза выжигало концентрированное обожание и желание в итоге угодить. Даже если в итоге всё равно ногой под рёбра. — Но ничего — ты станешь лучше, ты сможешь. Я с тобой, — доверительно, нежно, чтобы чистой эмоцией осталась безглазая надежда, что сама вложила в чужие ладони спицы и теперь не отводит пустой загноившийся взгляд, и безропотное доверие с опухшими губами на месте уходящих в кожу ниток. — Хорошо, золотце? Ты, главное, не вставляй мне палки в колёса и не усложняй мне работу. Азирафаэль закрывает глаза и молча едва кивает. И только ластится ближе, чтобы комок под диафрагмой так сильно не впивался тонкой болью до горла. - — Помнишь, как ты мне звонил и в трубку чуть не плакал, что он тебя сейчас убьёт? Ты позвонил и сказал, что он сейчас убьёт тебя. Он ведь тебе тогда так и сказал? Или как? — Гавриил садится, чтобы слова шли напрямую и с минимальной потерей, чтобы не услышать было нельзя. — «Последняя блядь, которая не заслуживает нормального отношения и которую убить мало будет»? Я знатно в тот раз перепугался за тебя. Услышать такое от того, кто сам достоин только тычков под рёбра и койки без окна, — Азирафаэль только сжимает пальцы в размякший кулак. — А потом помнишь, что было? — Гавриил медлит, хотя слова разъедают мягкие ткани до рваных ожогов. Молчание он в жизни бы не назвал знаком согласия, в отличие от мужа брата, но он точно знает, что Азирафаэль помнит. Хранит и греет озябшие руки, когда его в очередной раз бьют наотмашь. — Я хорошо представлял, что он угашенным вытворить может. Я полчаса же где-то ехал, да? Я всё был готов увидеть: кровь, сломанные вещи, разбитую посуду, тебя при смерти — но только не это, — Гавриил не смог сдержать рваный подгрудный смех. — У вас было так тихо, что я уже вспоминал, что первым вызывать: скорую или полицию. А потом я увидел тебя, — нервная улыбка сворачивается уголками вниз. — И его. Лежащим головой у тебя на коленях. — Не напоминай, — слова идут медленно, как будто каждой буквой складываются в ручную агонию с единственной целью нанести как можно больше вреда и искусать все пальцы по фалангам. — Пожалуйста, — Азирафаэль продолжает коротко мотать головой, всё ещё оставаясь в отрицании. Оно — его воздух, только соотношение газов убивает, грязно, медленно и абсолютно безвкусно. Как будто это гораздо больнее, чем момент абсолютной боли по любой шкале. — Да там о чём ни напомни — от всего блевать хочется, — Гавриилу страшно хочется прополоскать рот, память и всю жизнь брата, чтобы остался белый лист. Немного мятый, но без единого намёка на краску. Только вот боль и привычка, приёмные дочери совместной жизни, не выводятся ни одной химией. Они глотают яд и смотрят сквозь разорванную грудную клетку, как очередное средство от пятен смешивается с гноем и кровью. Их органы стухшей грудой лежат у их ног — чужие сломанные жизни они бросают туда же. — У него была зависимость. Ты ведь понимаешь, что это такое — тем более, такая запущенная? — Азирафаэль хочет ещё что-то сказать — видимо, высказаться насчёт тяжелой судьбы мужа — но Гавриила обжигает до омертвевших тканей по всему телу быстрее. — Точно, как я забыть-то мог нашу любимую тему. Что он наркоман конченный и всё дерьмо в своей жизни этим оправдывает. Вот скажи мне, — старший Фелл сжимает ладонь и подносит ко рту, коротко задевая кожу у пястно-фалангового сустава — пару секунд на концентрацию, — воспользовался ли он хоть раз твоей помощью? Ты ему, мне кажется, все номера и сайты клиник не по одному кругу выдал. — Он не хотел в больницу — он боялся, что его не выпустят оттуда. Я ему говорил, что это не так, но он так плакал каждый раз от ужаса, что я на всё был готов, что угодно бы пообещал ему, лишь бы он согласился начать дышать ровно, а не задыхаться в панике, — Гавриилу кажется, что скоро у него вместе со словами будет пар валить изо рта — настолько холод этого брака жрёт температуру в их четырёх стенах. На словах не сильно лучше, чем вживую. — Ты же знаешь, что это не оправдание, — старший роняет руку, слабо приходясь большим пальцем по тупому следу на коже. — А что мне оставалось? — Азирафаэль почти давит звук, напрягая челюсть, и Гавриил вздыхает, решая сказать, что сочувствие брата в итоге только сильнее убивало Кроули, чуть позже. Например, когда тот научится не открывать чувству вины по первому же звонку, чтобы то практиковалось в подборе словесному эквиваленту пера на пару пальцев ниже грудной клетки. Рассвет бьёт локтем под голые рёбра темноту с воспалёнными глазами и не слушает жалобный визг сквозь размноженную зубную груду у своих ног. - Азирафаэль толкает тяжесть двери осторожно, верхними костяшками, чтобы минимизировать контакт. Будто это грязь изнутри пристанет к коже через металл, будет вжиматься в пальцы и перманентно останется под ногтями темными полукругами. Кажется, страх, что Кроули он в следующий раз только в следственном изоляторе или в морге увидит, должен диффундировать в брезгливость, смешиваясь, оттесняя, выливая её через край. Развязывая руки и в кровь разбиваясь, лишь бы скорее найти и вернуть успокоение в прежние показатели. Только Фелл едва может удержать под рёбрами желание оставить всё к чёртовой матери, уйти и больше не возвращаться. Очистить свою жизнь, прополоскав память хлоргексидином, и унять себя навсегда. Чтобы просыпаться в тишине, молчащей, а не давящейся циклическим беспокойством. Он, оказывается, чертовски устал. Но ему более, чем необходимо, найти Энтони до того, как они начнут тянуть спички, чтобы решить, кто поедет в участок при облаве как хозяин квартиры. Это как новый вдох: можно задержать дыхание, но рефлекс всё равно рано или поздно заставить распахнуть пасть за воздухом. Дверь кренится и валится вбок, попадая косяком в стену. В тёмно-серую выбоину. Азирафаэль не позволяет себе задерживаться взглядом дольше, успев всё же заметить трещину до плинтуса. Которого, конечно же, нет. Фелл соскребает пальмами с плеч отвращение и шагает через сбитый порог. Тень тут же падает в кудри, вязкая и пропахшая синтетикой. Азирафаэль выдыхает резко, но тихо, ибо нарваться на наркотическое желание самоудовлетворения — это последнее, что он хочет в итоге получить. Он быстро идёт к первому же вырубленному проёму даже без дверных петлей: проверить нужно каждую. На самом деле он не уверен, что найдёт мужа именно в этой квартире — что мешает Кроули искать кайф в первом же переулке от точки, падая там же? Удачно, если не виском о бордюрный камень — какое уж там удобство процесса. У Азирафаэля хватает силы художественного воображения, чтобы представить обмякшее тело и наполовину отсыревшую улыбку от безболезненной смерти среди своей же иллюзии. Он морщится и отдёргивает руку прежде, чем рефлекторно опирается о стену от просочившейся на язык тошноты. Нужно просто найти Кроули и уйти. Забыть, успокоиться. И держать его рядом несколько дней, не отпуская, чтобы избежать повторения. Которого Энтони обещал, что не будет. Клялся, даже божился. Фелл просил его перестать. Кроули много чего ему обещал. Азирафаэль надеется, что хоть адрес тот дал ему настоящий. Ему требуется наткнуться на склизко шевелящиеся тела, которые друг к другу прилепило пережёванной любовью, на влажные комья бордового тряпья, на порванный на уровне вываленной груди постер модели и на груду шприцев, склянок, спичечных коробков, ложек, которая мельтешила иллюзорным движением. Фелл отвернулся быстрее, чем дал мысли о том, что на самом деле там могло копошиться, развиться. Ему требуется увидеть всё это, чтобы найти сдвинутые матрасы почти по центру комнаты. Он находит мужа достаточно быстро. Даже в состоянии полного неприсутствия, даже среди десятка таких же — он не может назвать их друзьями, приятелями, знакомыми; он уверен, что Энтони не помнит и не знает большую часть имён. Он узнаёт его даже не по рыжине. Фелл узнаёт Кроули по перекошенному смеху, по привычке размахивать руками, по упору в виде согнутого колена. Что-то родное колит плевру, и Азирафаэлю почти больно. Только подобные чувства он себе позволить сейчас не может. Сейчас важнее Энтони. Он ведь обещал помочь. Даже если от своих же намерений хочется чистый спирт в глотку заливать, чтобы всё внутри вычистить от подобного. Фелл выдыхает, сбивая дрожь с губ, и идёт к тянущему безнотные песни разложению. Кроули всегда плевать было, с кем накачиваться. Лишь бы взяло, лишь бы чувствительность не убить. Это же страшный сон любого из них. Как же они дальше будут, если не вставит даже с пограничной зоны? Азирафаэль не собирается даже приблизительно взаимодействовать с разбросанными телами по высеревшей ткани с пятнами. Он сразу идёт к Энтони и тут же начинает полушёпотом ронять на него что-то про то, что пора домой. Почти ласково, если тремор голоса не убивает подобное. Кроули не реагирует. Он вырывает руки, когда Фелл пытается растереть окоченевшие пальцы, и роняет себя назад, даже голову не желая поддерживать больше нескольких секунд. Азирафаэль чувствует, как по рельефу органов чиркает злость. Всё загорается быстрее, чем пойманным с поличным успевает придумать оправдание. — Ты мне обещал, чёрт возьми, — Азирафаэль снова тянет на себя Энтони, что валится набок, запрокидывает голову и плюётся расплывчатым взглядом. — Смотрите: ангел, — Кроули распахивает пасть, оглушая шершавым лаем — Фелл в жизни это смехом не назовёт. — Крылышки не запачкаешь? А то я помогу, — глаза вспухают под веками, и Энтони даже не пытается это скрыть от мужа. Он лапает всего Фелла расслабленной наглостью, оставляя жирные улыбки по телу, от голеней и до груди. Его голова падает на пол мимо матраса, не заглушая пьяный вой сдавленным ударом, и тогда Азирафаэль не выдерживает. Волосы, тёплая рыжина, к которой он жался щекой каждым сокровенным, их вечером, которую прятал у себя на груди в плюшевой полутьме, которую обожал, открыто, выламывая чувством рёбра до основания; волосы падают в чёрную грязь на сыром бетоне, тут же пачкаясь и теряя цвет. Азирафаэль не выдерживает. Он пробивается через гогот, опускается к ветоши тел на матрасах и поднимает Кроули за плечи. Фелл хотел заставить его встать самостоятельно, обещая себе ловить за руки, когда атрофия от неподвижности ударит по икрам. Хотел, чтобы Энтони шёл сам, опираясь на поддержку в чужих словах и в уставшей мягкости улыбки и выводя себя из этой жизни — для начала из этого прихода. Добровольно оставляя выцветшие манжеты и ступая на вылизываемый языками, чтобы ни грамма не пропустить, пол. Хотел, очень хотел, но в итоге с максимально дозволенной грубостью дёргает Кроули на себя и поднимает, держа под руки. Крепко, чтобы даже сметь не мог сопротивляться. Слишком много спеси — Азирафаэль не выдерживает, он трещинами, сколами, выбоинами идёт. А Энтони до сих пор плевать. Он позволяет тащить себя — слава тому, кому Фелл молился последний раз. Он роняет голову Азирафаэлю между плечом и шеей, царапая сухими губами, и не сопротивляется, пока его тащат, не смея задеть, но почти будучи готовыми высказать всё и в полном объёме. Заканчивая, конечно, в итоге словами о любви. Кроули замечает только, как ступни пачкаются холодом коридорного кафеля. Хватается за стены, пытается вырваться из рук. Чтобы вернуться. Чтобы вновь рухнуть на скопившуюся в порванной обивке грязь и остановить взгляд на штукатурке, что летит в лицо и засоряет веки. Чтобы заменить кубометры сознания тупой пустотой, не оставляя чужие причитания о том, что он кому-то когда-то что-то где-то да обещал. — Кроули, какого чёрта ты вернулся сюда? Ты, блять, хоть понимаешь, что ты однажды там сдохнуть можешь? А если я не успею? Что будет? — Азирафаэль говорит быстрее и злее, чем успевает вдохнуть. Облегчение от того, что он всё-таки смог найти его изворачивает себя до злости, шипящей и оскорблённой. Он после будет думать о том, насколько рационально было всерьёз верить чужим обещаниям. — Да пошёл ты, — режет до крови горло Фелла, и он расслабляет пальцы. Тело падает к его ногам. Азирафаэль вдыхает достаточно глубоко, чтобы утрамбовать вспучивающее диафрагму желание замахнуться носком ботинка и остановить движение близко-близко от чужих рёбер, чтобы после упасть рядом, вжимаясь в знакомые ладони сорванным дыханием. - Гавриил не спрашивает во второй раз, как Азирафаэль после тащил Кроули домой через полгорода. Кажется, именно тогда его пнули в промежность за отказ переспать на пропитанных рвотой сиденьях, пока другой дружок в отключке. Вряд ли Энтони знает об этом — хотя, даже если бы и знал, результат бы не изменился. Максимум — в ссорах новый аргумент и способ давления появился бы. — На сколько его любви хватило? Может, всё же похоти? — Гавриил жестким движением назад сбивает волосы, не позволяя себе занять руки иначе. — Ведь так удобно, когда всё устроено: есть дом, где тебя всегда ждут, и муж, который никогда не откажет. Ещё и денег на дурь даст. Вот скажи честно: ты ведь давал ему деньги, да? Когда он приползал к тебе на коленях и рыдал в голос о том, как ему плохо и что он без новой дозы с жизнью счёты сведёт, потому что ломка? Я ведь знаю, что это так. — Откуда? — Азирафаэль собирает силы по воспоминаниям, с трудом рассчитываясь с жадно чавкающим настоящим. — Это очевидно. Как давно он перестал приносить деньги? Как вы переехали? А он тебе продолжал заливать про то, что ему зарплату задерживают. Или что бутылками отдают. И ты один раз во сне кричал, что не дашь больше денег, — Гавриил слышал гораздо больше, чем рассказывал, желая попросить у Санты в супермаркете забыть навсегда сонные мольбы брата отпустить его и предложения сделать всё в обмен. — Я хотел помочь: я же обещал. Он сказал мне, что он знает, что делает. Что это методика такая — постепенно уменьшать дозу. — И ты поверил? — Я всегда ему верил. Даже когда понимал, что он лжёт. Я не мог позволить себе сделать ему больно — даже своим недоверием. Я на всё готов ради него, — Азирафаэль поднимает глаза — как доказательство. Самое чистое и бережно хранимое в самой сути. Настолько искреннее, что сначала его замечают, а потом уже нимб из помоев и крошева разделенных надвое таблеток. Гавриил с трудом продолжает смотреть — как связь с реальностью. Которую он не принимает, не замечает, не хочет знать, но из-за которой он сейчас здесь. Гавриил смотрит с замаранной тяжестью. — Был готов, — он отворачивается, косым полукругом книзу — как будто так Гавриил скорее поверит и не услышит, как весь его мир изнутри лопается и корёжится. Только не верит он ни черта, что Азирафаэль имеет в виду то, что всё закончится, если утро наступит. И Азирафаэль знает это. Он просто боится, что Кроули не примет его назад. Вышвырнет и хлопнет так, что даже у его мечты, что вся исписана именем мужа, хребет трещинами пойдёт. А старший уже почти на всё готов — лишь бы вытащить Азирафаэля и заставить отказаться от культа жестокости его личного божка на синтетике. Чтобы в шкале мира брата сделать больнее, чем Кроули за всё время, пока несло его прелой вседозволенностью. От рассвета, попавшего в прокисшую лужу, тянет гнилью не первой свежести. - Энтони звереет и уходит из дома под утро. Он не может спать, а Азирафаэль, оказывается, только ухудшает ситуацию. Потому что не понимает, как ему плохо. Когда Кроули ещё мог уснуть, он метался во сне и до треска рвал на себя простынь, мял одеяло и кричал. Отрывисто и глухо. Фелл всю ночь сидел рядом и ловил фарфором с проточной водой его губы, лоб — полотенцем. Больше уснуть Энтони не смог. Однажды Кроули рассказывал ему, на что это похоже. Это как раскроённый череп с живым сознанием и медленная сборка в неправильном порядке. Кости крошатся, коротко гнутся до широких трещин и обломками втыкаются в тело. Как открытая операция без наркоза и вопросов о самочувствии. У хирурга тупой ланцет и тремор — он почти специально рвёт ткани. Это как страх падения, когда уже летишь, а под ногами ничего и не видно ни асфальта, ни зелени. Когда не знаешь ни высоты, ни скорости падения. Это как животный ужас жертвы перед хищником, когда остаётся только угол, а выхода не существует. Это как замурованное пространство и двери без ручек. Кроули плачет, когда рассказывает о ломке, обжигая его ладони. Говорит, что такая жизнь хуже сюжетов о мучениках. Даже того, где кожу сняли живьём. Он кладёт голову на ноги Азирафаэля и трётся подбородком о колени, прося помочь, прося ещё один шанс. Фелл ведь обещал вытащить. Говорил, что они со всем справятся. Что сможет изменить его жизнь. Азирафаэль делал всё, чтобы Кроули мог закрыть глаза хоть на минуту. Дольше — паника усаживалась на грудь и давила обеими руками. Он держал мужа на груди и осторожно гладил по взмокшей ткани между лопатками. Фелл брал его руки и губами пересчитывал мозоли под фалангами. А потом Энтони срывается, отшвыривает стакан и хлопает дверью. У Азирафаэля остаются осколки у кровати и второй комплект ключей. После уборки мусорный пакет рвётся то ли от острых краёв, то ли от очередного куска его сердца. Ничего страшного — Кроули вернётся, а шрам зарубцуется. Скажет, что любит его, и это будет ощущаться не больнее удара в челюсть. Всё наладится. Кажется, его уверенность ломается неровно надвое, когда Кроули перехватывает его запястья в тот момент, как Фелл панически сбрасывает с себя его руки. Руки, которые лезут под одежду и шпарят трупным холодом. — Заткнись, — рычаще тихо. — Дай мне закончить, а то будет хуже, — Азирафаэль рвётся, пытается притянуть к себе кисти, избавиться от перехватывающих пальцев. Он пришёл за ним снова. Потому что у него альвеолы по одной лопались и забрызгивали тревогой вторую половину их кровати. Пустую. Заледеневшую. Он спустился в очередной грязный подвал, чтобы найти своё спасение в пожелтевших белках, которое закатывается под веки и прижимается взмокшей спиной к бетону. Следом вжимают его — после рыдающей в тишине просьбы вернуться, пойти с ним. — Кроули, пожалуйста, — окончание бьётся о глухой удар. Стена шершавая, и содранная кожа сминается вперемешку с мелкой пылью, когда Энтони тянет его наверх. На хватающие воздух губы льётся кровь и мажет-мажет-мажет. Из разодранного виска обжигает ресницы, щёки, ноздри. Слёзы не очищают: они щиплют глаза и падают на бетон, не смешиваясь, когда Азирафаэль дрожит. То ли от рук Кроули, что дёргают, тянут, рвут, то ли от вырожденных эмоций. Фелл жмурится сильнее: бесплинтусный край стены чередуется со взбухшей темнотой. Затхлость воздуха почти не может пробиться в лёгкие через осознание безвыходности. Чёрной, мазутной, такой личной, что помещается на ладонях, но сжимающей острым страхом всё телом разом. У него нет выбора. Нет выхода — он в любом случае пройдёт через эту боль. Его всё равно Энтони уничтожит ещё раз, оставляя после себя неподходящие друг к другу сломанные части — не восстановить. Только срастить неправильно и орать от боли при каждом новом прикосновении. Энтони сказал ему молчать, но, когда он чувствует холод оголившейся нижней частью спины, Азирафаэль заходится рваной болью. Несвязно молит, кричит до ударов зубами о стену, воет разрывающимися слогами и сжимает пальцы, тупыми ногтями пытаясь достать чужие руки. Он чувствует слюну и кисти по костяшки. Быстро, рвано — только чтобы самому больно не было. Кроули же не мазохист, чтобы оставлять трение наголо. Боль рвёт резко, заполошно мечется по телу, и Азирафаэль сипло обмякает, сползая стирающимися ногтями по невыровненному грунту. У него не хватает сил перекрыть голосом быстрый шок, когда Энтони начинает вбиваться в тело перед собой. Эхо глухо застревает в барабанной перепонке. Лучше бы разрывало, ломало, выводило из строя — не слышал бы тупые короткие шлепки о кожу. Липкую, грязную — Кроули не был дома больше недели. От слова дом Фелл боится, что, если наклонится, сердце вывалится через приоткрытые губы. Кроули износил до предела все перикардные связки быстрым темпом до полусухих ударов тело о тело и оторвал замечанием о том, что Фелл боялся и рвался впустую. «Ничего страшного ведь не произошло». Голос Азирафаэля прилипает к стенкам трахеи, и он не может ответить. В исполосованном трещинами черепе гниёт последняя мысль — после все ресницы до корней будут в засохшей соли, и её придётся счищать мокрыми пальцами. Потом, когда всё закончится. Кроули вряд ли хватит надолго. Особенно в таком состоянии. Он даже до конца не заходит. Только размазывает боль по мышцам и бедрам Фелла отрывочными мазками. Сколько бы раз ни повторялось, Азирафаэль не может привыкнуть. Когда пальцы Энтони начинают соскальзывать с его кистей, Фелл понимает, что скоро конец. Он перестанет всё это чувствовать. Он провалится в густую тишину. Его сомнёт, и бронхи забьёт до полного исчезновения звуков. Он даже смотреть вокруг забудет. Он уйдёт отсюда. Он не вспомнит это место, когда вцепится обеими руками в своё одеяло. Ему будет очень тихо, давяще до раскисших гематом тихо. Даже боль утихнет. Она, блудливая сука с чужой кровью на висках, задержит дыхание на месяц, неделю или же пару дней, чтобы вновь раскрыть пасть и обдать Фелла кислой вонью. Как будто он ещё не успел до основания пропахнуть — так, чтобы ручьём лилось при одном касании. Кажется, проходит около десяти секунд — Азирафаэль считает, что от карбона и обратно раз пятнадцать. Кроули кончает внутрь и, выходя, вымазывает белёсыми разводами всю кожу. Куда только дотянуться может. Сперма высохнет и будет до слёз перманентного отвращения доводить Фелла весь путь отсюда до ванной. Отчаяние водой не смывается — Азирафаэль уже это понял, сильнее заворачивая вокруг себя одеяло и уговаривая себя поверить, что ничего на нём не осталось. Ни одного следа, только воспоминания. О том, что когда-то всё действительно было хорошо. Кроули отпускает его, и Фелл тут же падает грудью на стену, лишь бы на пол не скатиться. Были бы силы на гордость — думал бы, что ради демонстрации невозможности сломать. В настоящем — опасение удара под рёбра. Он потерпит, а после позволит себе всё, даже жалость и жалобы вслух. Энтони что-то говорит, слова бурлят в его горле, и Фелл слышит только рокот. Он бьётся о серость блока и оседает мимо ушных раковин Азирафаэля. Он даже не пытается понять. Даже если Кроули скажет ему сейчас, что любит. Сотни вариаций — суть одна. Оправдание, в которое Фелл заставит себя поверить, когда появятся силы. Сейчас у него есть затишье за голой спиной и бёдрами и усталая судорога в голенях. Азирафаэль не знает, сколько ещё времени стоит так, сколько раз вымученно давит пальцами, будто опору найти пытается. Не знает, сколько приходится скоблить себя изнутри, чтобы найти силы обернуться. Кроули уже нет. Есть только потемневший от чужой слабости пол и отсыревшее рваньё повсюду. Он почти боится, что увидит Энтони. Даже если тот уже успел закинуться чем-то настолько крепко, что даже лица своего мужа не узнает. До ступеней три шага, до выхода — ещё пять. Азирафаэль тянет, скидывая, крестом полы пальто и не смотрит вниз, где бежевый стал багрово-чёрным. Прогорклый воздух оседает на сжатые зубы, почти не проходя внутрь — он тяжело падает на первый выступ. И медленно подтягивает ноги к груди, чтобы оставить как можно меньше себя вокруг, игнорируя ползущую следом боль. Он не чувствует, что задыхается. Азирафаэль теряется в глубоком кармане пальцами — электричество перебоями обхватывает зажигалку. Чтобы наконец вдохнуть. Желание сжечь себя вместе с грязью по всему телу крошится в руках, и пластик выпадает из трясущихся пальцев. Фелл не поднимает. К телефону даже не тянется. - — Я заслужил, — спокойно, как отпущенное судорогами тело уходит вниз, постепенно переворачиваясь. — Я всё для этого делал. Кто не сорвётся на его месте? От Азирафаэля воняет бессилием так, что ни одна щёлочь в жизни даже немного ослабить запах не сможет. — Тот, кто любит тебя не ради денег на дурь и ангельского терпения своего больного дерьма, — Гавриил едва губы разрывает, чтобы холостым свистом проходило. Чтобы можно было различить, но был шанс упустить — он тоже сдаёт позиции. Он не в первый раз слышит об этой истории: Азирафаэль рассказывал, когда отказывался ехать сначала в участок, а потом в больницу, говоря что-то про улучшение регенерации в привычных условиях и про то, что обещал помочь. А ощущается как в первый или удар сначала в грудь, потом в пах с размаху и усердием. Гавриил думает, что не оценил состояние брата до той степени, где рассказывать об этом снова и снова он может почти спокойно. И начинает тут же защищать. Не себя, конечно же. Его персонаж в этой истории не имеет право на чувства, боль и своё мнение, отличное от Кроули. Гавриил вряд ли имеет право жаловаться, но его рвало и чувством вины, и отвращением, и желанием чужое горло сдавить до агонии по всем членам. Старший уверен, что он начнёт умолять сразу же — жалкое подобие человека. Гавриилу тоже больно. Слова рвут ему глотку и ломают до хрящевого крошева под зубами после с новым вдохом. Только у него ощущение, как будто он убивает брата, швыряет его в открытый огонь со связанными руками, а тот падает на колени и жадно глотает разлитый бензин, чтобы не только кожа шла волдырями до нервов. Только не он начал этот пожар, не он подливал всё, что хорошо горит, на красные языки, видя, что Азирафаэль там. А младший только и делает, что поднимает едва открывающиеся слезящиеся глаза на того, кто скалится ему с безопасного расстояния и в ком он видит спасение. Ради Кроули Азирафаэль сам войдёт в свои кошмары и запрёт себя там, пока от него не останутся только кости рассыпающимся крошевом. Только Кроули это не надо — он даже не заметит, позволяя своему телу разлагаться в коротком кайфе. Гавриил сам бы хотел никогда не знать этого — только выкупить малодушие у совести он не сможет. — Не сорвётся тот, кто ценит. Уважает и, — Гавриил говорит уже громче, — и не хочет навредить своего родному человеку. Гавриил знает, что перекроить можно как угодно — смысл тот же. Но так чуть легче. И ему, и Азирафаэлю. Он не отвечает, пока кулак распадается на пальцы. Гавриил чувствует фантомом касание облегчения на плечах — Азирафаэль не начинает отрицать. Даже если и продолжает дышать этой истиной, считая её абсолютной и не замечая, что она сожжёт лёгкие быстрее, чем мнимое счастье вновь ослепит его. Азирафаэль сам хуже наркомана, сам сидит плотнее некуда. Будь Кроули несколькими граммами, Фелл в жизни бы не прошёл ни один тест. — Мамы больше нет — тебе теперь некому, кроме себя, врать, — Гавриил не позволяет себе зажмуриться так, чтобы не осталось ни комнаты, ни его самого, ни мыслей о том, что Азирафаэль так и не смог кинуть свой ком земли на гроб матери. Он знает, что брат не скажет ни слова ему — просто вспоминает, что было после. Гарвиил мешает воспоминания синонимами слов «Кроули — мудак» так плохо, что чувствует по щекам омерзение со вкусом тошноты и жалости. Утро хрипло гогочет, опираясь на дома, и поворачивает голову так, что атлант ломается, чтобы лучше видеть очередное ничтожное горе за сеткой от комаров. - — Ты ведь знаешь, что мне гораздо хуже было. Кроули даже не слушает его. Слова вываливаются у него из груди вспухшим потоком, и он не знает, как ему ещё не разорвало горло. А Энтони смотрит тухло и кривится, когда обиженная масса слогов и придыханий слишком громко бьётся о его ступни. Всё повторяется: Азирафаэль приходит к нему через пару дней, за которые даже боль пройти не успевает, и на все свои просьбы слышит одно и то же. Мне хуже было. Это я загибался, это я думал, что воздух размягченным железом течёт мне под рёбра, это я хотел умереть, лишь бы перестать всё это чувствовать. У Кроули улыбка склизко расползается по губам. Он знает, что нужно сказать, чтобы вновь заткнуть мужа, что делать, как поднести. Это знает и Азирафаэль. И всё равно идёт к Энтони. Ползёт, руками тянет ноги вперёд, шаги меняет на дыхание, чтобы выплеснуть всё, что гноем рот заливает, чёрным очкам. Даже снять уже не просит. Может, так легче его не услышать. — Да и ты тоже, на самом деле не без греха: ты умеешь отлично провоцировать. Ты на что надеялся, когда задницей передо мной тогда вертел? Мне так плохо было, а тут ты со своим «пойдём домой, Кроули, всё будет хорошо», — Энтони передразнивает, и Азирафаэль чувствует, как волнение и страх за супруга становится раскалённым маслом под кожей. — Представь только моё состояние — и тебе понятнее станет, почему всё так произошло. Хотя опять же: это был я. А ты любишь меня, поэтому тебе должно было быть хорошо. Немного, может, грубовато, но ничего плохого же не случилось. — Ты изнасиловал меня, блять, ты сделал мне больно, ты покалечил меня, а теперь ты думаешь, что имеешь право выставлять виноватым меня? — не говорит Фелл. — Ты моё доверие уродуешь изо дня в день и считаешь, что сможешь так вечно продолжать? — не спрашивает Фелл. — Ты скотина, урод, подонок, который заслуживает каждый круг своего личного ада ломки, проблем с законом, отвращение близких — всё, что пожелаешь, — даже не думает Фелл. Гонит, запрещает, отказывается. Его максимум — просьбы перестать так делать, даже без стыдливого уточнения, и мертворождённые обвинения в срывах, игнорировании, причинении боли. Слабо настолько, что даже Кроули уже скучно скоро станет, но даже от этого тошнит скисшей виной. Перестать не даёт едва заметный страх за свою жизнь, внушённый Гавриилом. — Ты ведь сам прекрасно понимаешь, как я страдал. А ты всего лишь неплохой секс получил в необычной обстановке. Грех жаловаться, я тебе скажу, — Азирафаэль хочет кричать, наполнить комнату обвинениями и не проветривать, чтобы задохнуться на выдохе и лёгкие переполнились виной. Но он даже не успевает отмахнуться, когда Кроули оказывается рядом и касается холодными губами виска, чуть наклоняясь. — Да ладно тебе — ты знаешь, что я люблю тебя, золотце, и никогда тебе по-настоящему больно не сделаю, — Энтони близко настолько, что гортанные хрящи трещинами идут. Его ладони прилипают к щекам Азирафаэля, и Фелл выбирает зажмуриться со свинцовым выдохом, чем припасть к его рукам. Фелл не хочет замечать, насколько прокисло его «люблю». Азирафаэль двумя руками тянет на себя полуразложившуюся голову гордости с выдавленными из глазниц белками и запрещает себе кивать Кроули. Он забирает свою подушку и спит в кабинете на раскладном диване. Конечно же, чтобы наказать Кроули, а не чтобы разорванная плоть хоть немного успела зажить. Через пару дней всё повторяется. - Гавриил долго не может начать говорить. Да, ровный до бессилия голос брата слипшейся грязью цепляется за кожу и рвёт ткань до кости одним движением, но хуже, что он понятия не имеет, что дальше. Он чертову вечность со всеми её знакомыми и родственниками может заставлять Азирафаэля пересказывать их совместную жизнь за полтора года. Младший раз за разом будет видеть в паршивой подделке настоящие чувства и находить удовлетворение в идее жертвенности. Он так привык, он знает, что это сработает: всё в жизни намекает на это, а Кроули иногда вспоминает, что нужно подкидывать и пряник. Размякший, пошедший плесенью и гниением. Он швырнёт мелкую подачку куда-то под ноги, чтобы лишний раз посмотреть, как Азирафаэль сам, добровольно унизит себя, ухнет на колени и вылижет дочиста даже то место, куда пряник упадёт. Пачкая зубы скисшим тестом и окуная язык в прелую массу, Фелл будет повторять себе вместо молитвы о том, что так выглядит любовь. Её похороны были лет десять назад, а могилу раскопали, выкинув груду костей в ближайший бак. Не изменится ничего — Гавриил знает это. Кроме уровня вседозволенности, которая до внутренних кровотечений отбивает любую осознанность. А когда её изначально хватает только на пару манипуляций и схем, то и вовсе остаётся почти ничего. Кроули быстро вошёл во вкус. Гавриил мог бы долго, до отвращения к паршивому имени и выражению лица склоками по памяти, говорить с братом, не всучивая уже готовое решение, а позволяя самостоятельно собрать его по частям и скрепить болью, слезами, срывами и ненавистью. Чтобы рука и голос потом не дрогнули. Но у них — у него, Азирафаэля, — нет столько времени. Гавриил в жизни больше не отпустит его к мужу. Поэтому после последнего рассказа Азирафаэля их ссутуленные плечи кутает рваная на полуночные отзвуки тишина. Младший вряд ли сам решит вновь рассказать очередную травмирующую историю, которой сам же и подберёт оправдания. Вцепится в них пальцами и сплетёт ещё один нимб мучителю, за которого выстрадал всё. Нимбы гаснут быстрее, чем успевают коснуться головы, а после падают на разбитый асфальт. Гавриил не чёртов святой — даже если и тёзка кое-кого повыше. Он не сможет направить одним словом на путь истинный и излечить душу — у него в аптечке всего-то пару бинтов да перекись. У него послужной список грехов и усталость сутулят плечи. Когда ему приходит эта идея, он сразу же отказывается от неё: слишком резко, слишком жёстко, слишком грубо, слишком плохо. Потом он смотрит на Азирафаэля и отражение пошедшей вмятинами серости глаз и решает пересмотреть свою категоричность: это всё же приемлемо, это нормально, это может сработать, это не сделает хуже. Не то чтобы у него было много вариантов. Гавриилу нужно около минуты и поход в другую комнату, за которым даже зрачками не следит младший. Старшему вручили запасной комплект ключей от своего дома после очередного скандала с рукоприкладством, битой посудой и отказом отпустить. Это было уже не самое начало, но младший Фелл ещё видел в рванье расплывшегося цвета обилие красок и изысканность декораций. Гавриил ещё не слишком сильно позволял себе беспокоиться, но уже не отпускал телефон и проверял и почту на всякий случай. Когда всё в очередной раз пошло по худшему сценарию, Гавриил завёл разговор о дополнительном комплекте. Азирафаэль, сжимая связку в опущенной ладони перед братом, тёр помятые веки одной рукой и с трудом говорил, что боялся закрыть глаза, потому что муж всю ночь дебоширил. Ключи эта тварь, конечно же, заранее изъяла. Кому интересно издеваться по телефону? Так ещё после забирать откуда-то, делать вид, что извиняешься? Отвратительно и постно, ей богу. Гавриил пару раз в итоге забирал брата — спасибо, что не вытолканное тело. Но Кроули слишком быстро перестал бояться его визитов: видимо, понял, что старшему куда важнее встревоженное личико Азирафаэля, чем вызов соответствующих органов. Младший уж слишком истошно однажды вопил, чтобы Гавриил не смел звонить в полицию, потому что не вынесет, если Кроули заберут. За подобную преданность старший Фелл не получал звонки о том, что брата бьют, насилуют или просто эмоционально разрушают до слабо устойчивого состояния, целую неделю и ещё несколько дней. Ключи холодом вгрызаются в кожу, и Гавриил морщится, ведя кистью и взвешивая. По ощущениям — ничто в сравнении с тем, зачем они понадобятся Азирафаэлю. Когда-то на них висел брелок: то ли кот, то ли собака, то ли ещё какая-то плохо прорисованная живность со стёртым до серого основания носом. Младший вложил их в руку Гавриила мультяшным лицом вверх, а после тот сорвал побрякушку, когда не смог попасть с четвёртого раза в замочную скважину, прислушиваясь к то ли стону, то ли крику. Брату, конечно же, сказал, что где-то в бардачке или дома отвалилась. Гавриил выцепляет из нагрудного кармана телефон и проверяет, удалён ли телефон Кроули. Конечно, да. Он уверен, что Азирафаэль его забудет с той же вероятностью, как и умение доводить любовные линии до счастливого финала. А это будет полностью самостоятельный шаг — от зажатого плюса до кнопки вызова. Если, конечно, он выберет этот вариант. Гавриил сжимает в кулаки обе руки, остро чувствуя рельефный металл в одной и поцарапанный пластик в другой. Его план прост и делится на два: либо остаться, либо уйти. Либо продолжение падения, пока крылышки окончательно не прогорят, а Кроули уже будет неинтересно цепляться за угли, либо полёт где-то под солнцем, чтобы всего проняло от распластавшейся свободы. Либо Азирафаэль берёт телефон и звонит Энтони, чтобы сказать ему о том, что они разводятся, либо он берёт ключи и возвращается к прежней жизни, и Гавриил не имеет больше права пытаться доказать, что и как будет лучше. Он думает ещё сказать, что вовсе перестанет участвовать в этой части жизни брата, но, во-первых, он чувствует вместо запаха металла между пальцев надежду на то, что Азирафаэль выберет телефон, а во-вторых, он знает, что в любом случае не сможет бросить его. Будет приезжать, будет втаскивать, будет насильно в глотку пихать воздух и трясти за вялые руки. Гавриил находит Азирафаэля в той же позе — сгорбившись, и руки прижаты бессилием ко столу. Даже уже не прячет пальцы. — Послушай, — старший выдыхает слишком глубоко, и лёгкие грузом оседают под рёбрами, — я многое видел в жизни. Много дерьма и почти ни черта хорошего. Видимо, создавался я для другого, — Гавриил чувствует, как слова скоблят надкостницу и бьют по тонким костям черепа. Беснуются, ревут и ударяются до вмятин и боли по вискам. Они там успели прижиться — вытягивать их хуже, чем терпеть. Язык распухнет и будет гнить тем сильнее, чем больше он будет говорить. Чтобы к концу всё было в гное и он тёк по трахее, позволяя захлебываться и молчать, наконец-то молчать. — Но я точно знаю, что такое любовь. Даже в самых извращённых вариантах. Слышал про одинаковое счастье в семьях, но отличие в несчастье? Бред, конечно же, но имеет место быть. Хотя бы потому, что человеку для каркаса этого самого счастья одно и то же надо: чтобы его слышали и заботились. А дальше уже у каждого своё. А у тебя ни того, ни того. И, поверь, я очень долго и много могу говорить на эту тему, но я сам знаю, что к просто словам, особенно моим, ты никогда не прислушаешься. Даже если и делаешь вид, что всё понимаешь. Ты всё равно будешь раз за разом пытаться его выбелить и оправдать. Мы можем очень долго так играть, но это бессмысленно. Поэтому, — Гавриил поднимает руки и разжимает ладони, показывая телефон в правой и ключи в левой, — давай уже закончим. И сделаешь это ты сам, и у тебя даже будет выбор: я позволю тебе выбрать тот вариант, который ты сам хочешь. Вне зависимости от того, нравится ли он мне или же нет. Гавриил ненавидит объяснять правила игры, предпочитая, чтобы всем игрокам заранее было всё известно. А Азирафаэль ненавидит играть. Старший едва добивается от него кивка после того, как обозначает варианты. Он садится напротив, всё ещё не отпуская ни одно из будущих Азирафаэля и слегка поглаживая большим пальцем пластмассу. — Ты только представь эту жизнь: без постоянного волнения, где он, с кем он, успели ли его уже загрести, жив ли он, в какой больнице его тело искать, — Гавриил начинает говорить быстрее, чем захочет начать думать о том, что это является нечестным ходом в их игре. Азирафаэль вряд ли сможет возразить. — Ты умный интересный парень — разве ты заслуживаешь торчка с синими руками и постоянные унижения? Я тебе больше скажу: ни один человек на этой блядской планете такого отношения не заслуживает, — Гавриил лжёт, давит свои принципы до кровавого месива, лишь бы до брата достучаться, звучать убедительнее и заставить поверить себе. — А ты, почему ты должен всё это терпеть? Хочешь в ближайшем будущем сам слечь от того, что сердце встанет из-за бесконечной нервотрёпки? Или двинуться окончательно? Твои силы ведь тоже не бесконечные, а у тебя уже едва наскребается, чтобы просто мне ответить. Он убивает тебя — а как ты сдохнешь, он даже могилу не выроет, а так и оставит гнить, где пришибёт. Гавриил замолкает, с трудом сглатывая полную звуков слюну. Ненависть к Кроули у него получалась отменная — жаль только воздушно-капельным злость не передаётся. — Выбирай, — ключи визгливо падают перед Азирафаэлем — он с осязаемым усилием переводит взгляд на устраивающую рядом телефон руку. — Либо ключи, и весь пиздец продолжается, пока кто-то из вас не склеит ласты от химии или нервного срыва. Либо телефон, на котором ты набираешь его номер — уж извини, шваль не записываю — и говоришь, что подаёшь на развод, после чего у тебя начинается новая жизнь. Свобода, спокойствие, восстановление и море остальных радостей жизни. Азирафаэль не двигается. Только тяжело закрывает глаза, поджимая губы, чтобы хрип вместо воя не вытек на стол, пока рассвет пачкает их окна тухлой слюной. - Мама садится на край кровати, обнимает его и, прижимая к груди, начинает говорить. Слова с привкусом дешёвого спирта лепниной валятся друг на друга, но Азирафаэль слишком мал, чтобы почувствовать это. Он запоминает пальцы, в которых больше нежности, чем мозолей. Ему десять, и сегодня он забрался на подоконник, чтобы увидеть ангела, рассыпающего снег, потому что всё хорошо. — Ты у меня смышлёный мальчик — ты знаешь, что жизнь не всегда любит тебя так же, как и ты её, — она касается его волос так мягко, что ему хочется жаться к её рукам жадно, прожорливо. — Поэтому, когда ты найдёшь своё счастье, тебе придётся обеими руками держаться за него. Ты ведь понимаешь, что найти его — это не конец? Его очень, очень легко потерять. И будет ли проверка на то, заслуживаешь ли ты своё счастье, или просто очередное препятствие — неважно. Ты должен пройти через всё достойно, расчищая себе путь одной рукой, а другой — цепляясь за свою радость в этой жизни. Если это будет человек — не позволяй ему уйти. Сделай всё, чтобы он остался. Люди, бывают, уходят раньше, чем осознают, что они потеряли. И отпускают до того, как понимают, что дальше не могут жить без. Если ты встретишь свою любовь — настоящую, большую, самую сильную — то не упусти свой шанс. — А как я пойму, что это она, та самая? — для Азирафаэля «любовь» слишком сильно бьёт по ушам, затылку, макушке, звучит слишком громко, недосягаемо: он даже до книжных полок брата не дотягивается, куда уж там до любви. — О, радость моя, — мама рассыпает хрипловатый смех по хлопковым плечам сына, — ты поймёшь. Это чувство будет больше, чем ты сможешь выразить — больше, чем ты сам. Ты узнаешь — с этим чувством просто невозможно ошибиться. Азирафаэль смотрит на тряпичный вырез внахлёст на маминой груди и вспоминает её слова о том, что люди опаснее огня. Она тогда успокаивала его от начинающихся кошмаров, говоря, что их равнодушие гораздо страшнее равномерно уничтожаемого мира вокруг. Палитра красного не должна пугать его — должно пугать безразличие. Азирафаэль смотрит на её размякшую улыбку и не спрашивает об этом. Она ведь сейчас не кричит и не плачет за дверьми без звукоизоляции навзрыд, мешая слёзы и проклятия с полным именем его отца, а её сын слишком цепляется за редкое спокойствие в голосе гораздо сильнее, до неразгибающихся пальцев с синевой под ногтями. Видимо, такие люди могут только оставлять обуглившиеся груды чувств, но не любить, — думает Азирафаэль, когда мама вжимается ссохшимися губами в его лоб. С ним никогда такое не случится, — знает Азирафаэль, когда мама путается в словах колыбельной и заглушает, не рассчитав, дверным хлопком отсутствие слов о любви к нему. Оставляя сонную улыбку на полуметре от плинтуса не в цвет пола, Азирафаэль не слышит, как кровать без такта стирает обои ударами за стеной. - — Выбирай, — Азирафаэль едва слышит. Едва различает, едва понимает. Мамы больше нет, и он не хочет больше открывать глаза. Там, за веками, последствия похуже трёхдневного пожара. У него нет выбора — он понимал это ещё, когда Гавриил сказал цель этого разговора. Что бы он ни говорил, старший Фелл не отпустит его к Кроули. Даже если бы у него остались силы в голосе и он сам в словах, а не хватка до атрофии за прошлую жизнь — у него нет выбора. Гавриил в жизни не поймёт того, о чём рассказывает Азирафаэль: он видит только ненависть, насилие и грязные уловки. Он просто не знает ни черта о любви — как и сам младший до Энтони. Он никогда не поймёт — Азирафаэль понимает это, понял, ещё когда уходил за Кроули по утрам, думая, что нужно пару раз попасть кулаком по груди, чтобы сердце прокачивало не только концентрированную боль. Хуже дистиллята по аорте. Это другие чувства, это другая жизнь, другой случай. Гавриил не поймёт — у Азирафаэля всего один шанс. Шанс вернуть хоть крупицы, пока те окончательно не разъели кожу на его ладонях и ступнях. Просто чтобы Гавриил не решил, что единственный способ «спасти» его — навредить Кроули. Да так, чтобы Энтони в жизни больше не смог даже увидеть Азирафаэля. Даже если тот ни разу не заикался даже о чём-то всерьёз большем, чем пустые угрозы в каплях спирта на гранёном дне и проекция разочарования на лучший мир. Для Гавриила явно куда важнее благополучие брата, чем шанс Энтони на счастливую жизнь. Только Азирафаэль в любом случае иначе расставляет приоритеты, зная, что его жизнь подключена ИВЛом к его супругу и даже часы, если не минуты, идут в расчёт при летальном успокоении. Ради Энтони он готов даже ему на пару часов — или ещё меньше, если старший поверит ему, — даже ему сделать больно. Куда лучше, чем по той же статье второй раз — или не очнуться и через сутки в реанимации. Азирафаэль только думал, что брат позволит ему взять ещё немного времени, чтобы свыкнуться, принять, осознать. Но, видимо, расчёт был именно на обратное. Чтобы латать себя, перекраивая зажившие неправильно переломы, Азирафаэль начал уже один, чтобы мысли о супруге — бывшем супруге — не были вновь вшиты, впаяны, врощены в кожу. Это оказывается гораздо хуже, чем представлял: не сожжённое заживо тело, а последние секунды падающей спички на пропитанные бензином из его же машины тряпки и связанные руки, которые уже потеряли чувствительность пару часов назад; не четвертование, а ожидание палача, пока с обрубков фаланг сочится гной на ступни, которые сегодня будут уродовать; не как свернувшийся в горле крик от болевого шока, когда воткнутая спица бьётся о стенки глазницы, превращая белок в плотную мелкую кашу, а прицеливающаяся спица на уменьшающемся расстоянии и лихорадочный бег зрачков, чтобы запомнить хотя бы полуразрушенный подвал и вспоминать после в склизкой темноте с привкусом плесени. И ещё намного хуже. Он любит его. Он не хочет уходить. Он навсегда хочет остаться у его ног, даже если ему дальше в жизни ничего больше не позволят. Если всю оставшееся время только презирать будут — ему всё равно. Лишь бы рядом, лишь бы хоть иногда смотреть в родные глаза, лишь бы хоть, пока тот спит, касаться рук и едва ощутимо прижиматься ладонями к волосам. Он от одного его голоса чувствует спокойствие и себя живым. Он вернётся, он всё исправит, он сделает всё и даже больше, чтобы всё вновь было в порядке. Чтобы в «со мной всё хорошо» сохранило синоним «со мной Кроули». Когда Гавриил теряет терпение и ещё ближе толкает к нему ключи и телефон, Азирафаэль обещает себе, что после обязательно перезвонит, всё объяснит, будет рыдать в трубку днями и ночами, пока хотя бы намёк на прощение не вымолит. И разрешение вернуться. Он клянётся себе, что не врёт, когда едва работающими пальцами тянется к раскладушке. Он проговаривает про себя извинения в сотне разных вариаций, пока, ошибаясь раз за разом, набирает номер, который знает лучше, чем сюжетные повороты, приводящие к плохому концу. Он уверяет себя, что всё будет как раньше, когда из горла высушенным шёпотом едва показываются слова, не имея ни грамма больше сил, чтобы прозвучать. Крик крошится мельче пыли, когда каждый звук режет язык, дёсны, щёки и рот наполняется раскалённым отчаянием. Всего три слова и предлог. Он зажмуривается — да и всё равно он не видит ничего, кроме необратимости, среди шкафов, где нет чистой посуды. Он говорит себе, что это жертва ради его любви, и рассыпающимся голосом, оглушая себя до полной тишины по всему телу, говорит быстрее, чем его муж выплёвывает злое «что тебе надо, блядь?». Я подаю на развод. Азирафаэль разжимает помертвевшие пальцы, и ярость Кроули бьётся старым пластиковым корпусом о пол, залитый новорождённым утром.