Deep end

Гавриил после думает, что последние восемь месяцев — это размякший от тухловатой лимфы старый сон, больше похожий на кошмар. Но видят их только дети — переставая верить в цифру в паспорте, они начинают называть кошмары кризисом среднего возраста в двадцать. Они видят их синонимом рутины, когда поиск подсказывает любимое видео после первых трёх символов. Дети, которые узнали, что родители слушают непроработанные травмы чаще их, суют руки в кошмары, застревая в рукавах, и запивают чем-то крепко-безвкусным, опрокидывая на корень языка, чтобы как можно дольше не касалось слизистой. Гавриил закрывает глаза и думает, что давно не звонил брату. Как минимум больше трёх дней. После этого числа начинается беспокойство и ещё одно очень неприятное чувство, которому он предпочитает позволять всё, лишь бы не дать на самом деле коснуться себя. Он думает, что сегодня обязательно надо будет заехать. Как раз по пути. За всё это время Азирафаэль не пытался повеситься, не выяснял, какие комбинации таблеток усиливают эффект, не высчитывал, когда нужно будет позвонить Гавриилу, чтобы ему не пришлось платить слишком много за оставленный газ. Ни разу, ни одним намёком. Было тихо, чертовски тихо. Гавриил думает, что его рези под рёбрами каждый раз при виде брата хватило бы на каждого из них в двойном размере. Даже если размазывать пальцами нетонким слоем. Фелл, конечно, не мог гарантировать, что брат никогда не рассматривал такой вариант, но Анафеме, которая, несмотря на все просьбы не касаться пары тройки тем, всё же спросила про смерть, он ответил, что не хочет умирать. — Я, конечно, закончила психфак достаточно давно, но могу сказать, что он не врёт, — она поднимала брови и коротким чёрным ногтем сдвигала оправу дальше по переносице. — Он почти точно не собирается себя убивать. — А потом мы с этим «почти» будем скорую вызывать? Анафема пришла к нему через два дня и сразу же попросила пропустить стадию постепенного повышения градуса. Гавриил не мог сказать, что расстроен на все морщины у переносицы, — он знал, что так будет. Это просто очередная попытка, когда все его провалились. Ни смена места, ни регулярные встречи и звонки, ни подсунутая вместе с Беллосом листовка про социальные службы помощи. Анонимность как главный пункт — как раз для тех, кто специально роняет каждый четверг чувства в мясорубку и смотрит, как они на пару дней становятся не поддающейся анализу субстанцией. Розовой такой и жутко вонючей. — Он не сделает это — не решится. У него была путеводная звезда, которая рамками упрощала выбор в жизни. Он всегда знал, что ему делать: бежать спасать, откачивать, прогибаться или собачкой за ним скакать, куда ни кинется. А потом всё закончилось — он понятия не имеет, что ему можно и нужно делать без Кроули. А тут такой шаг, — Анафема вылепила из слов беззубую улыбку на губах, и кожа коснулась увесистого края оправы. Слева она была наклонена гораздо сильнее — Фелл помнил это ещё со времён прогулов особо неважных семинаров. Раньше он цеплялся за эти времена, как за сравнение с настоящим с целью убеждения себя в том, что у него всё в порядке. Ведь раньше было хуже. Сейчас больше подходит либо «тогда Вельзевул ещё не седлала мой член таким уверенным движением», либо «проблемы Азирафаэля ещё поддавались легкому решению». Относительно, конечно, но чувство вины слишком приятно ласкает тимус и гладит по бронхам. Гавриил сделал слишком большой глоток, и виски обжёг нёбо, щёки, корень языка и полился в горло, касаясь угловатого громоздкого желания защищать брата. Оно каждый раз давит на хрящевые полукольца и вызывает рефлекторную тошноту. Только Анафема всегда найдёт ещё десятки вариаций причин и доказательств его неправоты; Гавриил чувствовал, как дёргано сокращаются мышцы гортани, — почему их в школе на химической практике не научили разлагать правду? — Но это не значит, что он хочет жить, — Анафема забрала стакан из чужих рук, прослеживая пальцами гранёное стекло. Гавриил потянулся опустевшими ладонями к лицу, сминая кожу и тяжело, с усилием проходясь от подбородка до висков и лба. Иногда ему казалось, что все мелочи, которые он себе позволял, — нежелание искать второй стакан или доставать из заканчивающейся пачки вторую сигарету, секс с обвенчанной, недельные загулы после смерти отца, — все помогли ему сейчас оказаться здесь. — Понимаешь? — стеклянное дно глухо стукнулось о низкий стол между ними. Гавриил не ответил. Суд закончился только два месяца назад. Кроули отказался давать согласие на развод — у него был месяц, который стараниями его дружка стал тремя. После первого заседания он тянул время — сначала справки из больниц из трёх ближайших городов, потом поиск свидетелей и попытки перевести дело из районного в мировой суд. Ещё почти два. Ко второму заседанию его научили давить на жалость, рассказывать про тяжёлую жизнь и лучик света. На третьем у него уже не было выбора. Анафема сказала, что он правда идиот, когда узнала, что в реальности всё закончилось за два с половиной месяца с учётом вступления решения в силу. Это было после их первой встречи с Азирафаэлем. Всего было две. Кроули в то утро послал младшего Фелла на хуй и бросил трубку. Гавриил, конечно, не позволил ему больше звонить его благоверному. Не то чтобы Азирафаэль много пытался — не то чтобы старший сильно запрещал. Просто, когда он напомнил, что Энтони — всё ещё его супруг, Гавриил сказал, что это не повод добровольно давать трепать себе нервы. Старший Фелл связался с Кроули через пару дней. На звонки ему не отвечали, как и не купились на телефон Азирафаэля, — Гавриил слишком поздно понял, что надо было с этого начинать. На сообщение о разводе Энтони ответил через пару часов.

Развод будет.

17:41

Ок 21:50 Гавриилу гораздо легче было продолжать рассказывать о беспокойном молодом судье и выдуманном гомике Кроули с выкатывающимися и едва сдерживаемыми ресницами рыбьими глазами, чем признать, что последние полтора года, все неснятые побои, приходы, притоны, ложь и сучье отношение уместились в две буквы без знака препинания. Азирафаэль молча слушал всё, что рассказывал брат. Кивал, не смотрел в глаза и сворачивал руки сжатыми ладонями к себе. — Хорошо, что ты не взял его фамилию, а то мороки было бы вдвое больше, — как-то сказал Гавриил, получая в ответ только «да» через едва приоткрытые губы. Когда брат закрыл за ним дверь, он понял, что в итоге хуже стало ему. Провокация не удалась. Что-то острое и наверняка непродизенфицированное выгнулось слева в груди до желания сморщить нос и зажмурить один глаз. Их развели на второе заседание — на первое Кроули не явился, и суд перенесли. На повторное сообщение Гавриила о новой дате и времени он ответил, что будет. Азирафаэль не противился тому, что брат был его представителем в суде. Всё подписал, на всё был согласен. Старший даже переспросил его, точно ли он понимает, что в таком случае он не появится в зале и всё пройдёт без его участия. Гавриил думал, что будет сложнее, что он будет умолять, просить, унижаться по привычке, не зная других методов. Думал, что Азирафаэль будет готов душу от грудной полости оторвать, от лимфы и крови хоть языком вычистить и перед ним разложить, расправляя голенями и ладонями. Лишь бы снова увидеть Кроули. Азирафаэль сказал, что всё понимает и доверяет ему. Что Гавриил всё равно сделает всё так, как будет для него же лучше. Конечно, Гавриил знал, что не мог не дать появиться ему в зале суда, — только снова рассказать о том, почему это вряд ли бы закончилось чем-то хорошим, уверять из раза в раз в своей правоте, отговаривать, но не запрещать. Всё же младший имеет право на самостоятельный выбор — даже если большую часть жизни его вели, тащили за руки, пинали между лопаток к правильному месту. Стоя у нового подъезда брата, Гавриил делает первую холостую затяжку и, щелкая зажигалкой до первого устойчивого полуовала огня, говорит себе, что это точно решение Азирафаэля. Он ни к чему не принуждал брата. Да, немного помог, немного ускорил процесс — ведь всё равно бы этот брак так и закончился. Ведь так? Пепел падает на искусственную кожу, разбивается на тут же намокающую пыль, и Гавриил морщится, наклоняясь и внешней стороной мизинца стряхивая рыхло-серые хлопья. Небо болеет, сморкается в сморщено-пасмурные ладони и не смотря стряхивает куда-то вниз. Раньше это хотя бы тушило окурки Бога, а потом Он перешёл на никотиновые пластыри, которые не помогают, и продолжил игнорировать жалобы подчинённых на чужой вечный насморк. Они брезгливо прикрывают головы и сплевывают в вязкие лужи. Два месяца назад он попросил Анафему вытащить Азирафаэля. Куда и как угодно. Она тогда только что выставила очередного бойфренда, потому что у неё снова выпала луна в картах. Гавриил не раз сказал, что будет в долгу, даже если ничего не выйдет: Анафема ценила чувство долга к ней гораздо больше благодарности. Звоня университетской подруге, Гавриил количеством ударов затемнённого стекла о зубы высчитывал вероятность того, что брат согласится. Выходило всегда что-то неправильно-дробное и кичливое десятками нулей в начале и середине. Между согнутыми фалангами волочилась надежда на то, что Анафема сможет вернуть его главный интерес. Младший на все вариации вопросов отвечал, что больше не написал ни строчки. Нет вдохновения, всё слова не те, целыми днями идёт дождь, и уже весь стол в размякшем картоне. Гавриил помнил, как Азирафаэль исписывал листы, тетради, заметки с липким концом, отправлял, кому доверял, сообщения с пометкой «моё, для одиннадцатой главы». Помнил, как брат отрицал вдохновение и талант, из раза в раз придумывая сюжет из трёх слов гораздо интереснее всех вариантов Гавриила. Развод, новая жизнь, счастье — сможешь? Анафема после второго раза сказала, что Азирафаэль — очень интересный и начитанный мальчик, но она не устраивает психотерапии для близких. — Всё гораздо хуже, чем ты описывал, — она зашла к Гавриилу на пятнадцать минут, потому что ей нужно было зеркало, чтобы заменить бордовый на коричный блеск на губах. — Мне, конечно, двадцать первого снился блондин, но это без вариантов. Нет, можно и попробовать — он правда миленький, как ангелочек, — но это будет одним мучением что для меня, что для него. Я, увы, не Кроули, а ему, кроме него, никто не нужен, — она растягивала рот и быстро и без особого размаха тёрла смоченной туалетной бумагой помаду, забившуюся в обветренную кожу. — И как ты это поняла? — Гавриил подтягивал к себе обтянутые расставленными пальцами локти, прислоняясь плечом к сколотой у левого края плитки. — Он, что, постоянно говорил про него? — Нет, наоборот. Он сказал, что они только-только развелись. И всё — но ты бы его видел, — Анафема в зеркале дёрнула губы и сжала веки. — Ты ему так и не сказал, да? — Да. — Это видно. Иначе у него было бы время отойти, — она обернулась; взгляд скатился по стрелкам брюк. — Хотя бы немного. Даже с учётом его чувствительной натуры — Не любой бы в принципе вынес бы такое. — Не любой бы позволил столько издеваться над собой, — она кинула рельефно смятый комок в низкое ведро, не попадая с первого раза. Смотря на её опустившуюся спину, Гавриил водил пальцами по коже, размазывая папиллярным узором слеповатое раздражение. Гавриил поймёт, о чём она, когда Азирафаэль получит седьмой заказ за месяц на литературный перевод, когда тот снова поможет ему заполнить налоговую с максимальной выгодой, когда он каждый раз будет видеть чистый пол перед дверью — даже если это разовая акция для него. Гавриил поймёт, когда заметит, что мир не кончился, продолжая лениво ворочаться вокруг них. Даже без Кроули и, возможно, без жизни. Просто слепое проскальзывание крови через открытые клапаны. Но, водя плечом по холодной плитке и вычищая языком слова между коренными, Гавриил почти не задумывался над аргументами. Да, Азирафаэль любил Кроули, да, у него не было возможности уйти раньше, да, от зависимости избавляться тяжело — даже слишком, когда ситуация настолько ужасная. Да и куда, черт возьми, ему идти, если он не помнит, как жить без? Он до сих пор до конца не признаёт, что он далеко не во всём прав. Как и Анафема. Это куда сложнее линейной зависимости, чётких планов и тайм-кодов, когда уже пора уходить. — Он чудо — такой вежливый и галантный, но нам не по пути, — она оставила на щеке Гавриила липкий бесцветный след и новое имя ухажёра. Он отвлечённо сделал ставку на то, что он рыжий; он проиграет, когда Анафема позовёт его на свадьбу с «помнишь, да-да, я тебе говорила, помнишь, ещё тогда, почему рыжий? он брюнет». — Брата тоже можешь позвать. Или всё ещё? — Всё ещё. — Сочувствую. Не опаздывай, если соберешься. Гавриил морщится и заходит в подъезд с сутулым мужчиной профессорского вида и увеличенным линзами безразличием в глазах. Он снова забывает ключи, помня, что они лежат на том же месте, что и старые. Азирафаэль согласился с предложением брата продать дом — Кроули почти не пытался заявить свои права на недвижимость в обеих версиях. Всего пара слабо аргументированных фраз. Брачного договора у них, конечно же, не было. Младший почти не забывал кивать и на доводы брата о переезде в новый район. Небольшая уютная квартира мечты. Смотря на плакаты о количестве смол в лёгких курильщиков с первого по шестой, Гавриил думает, что боль, видимо, как газ, — занимает всё отведённое ей пространство. И становится концентрированнее при сжатии. Ему открывают через пару минут — Гавриил устаёт каждый раз придумывать новый вариант того, что могло случиться с братом. Мелькают руки, расстёгнутые пуговицы, поднятые ключи, и Гавриил видит, как Азирафаэль натягивает рукав на одно запястье сильнее, чем на другое. Ему кажется, что младший Фелл не выполнил ни одного указания доктора и шов в ампутированной душе загноился. Разможжённые ткани сердца сокращаются через раз, рвано дёргаясь между развороченными рёбрами в тканевой жидкости, незафиксированный переломанный позвоночник крошится в грудную полость, прорывая плевру, а остистый отросток забивается в клапаны аорты, пока желудочки кашляют кровью на голые кости. Может, его не научили, как дышать с перебитой трахеей и альвеолами, раздавленными до склизкой комочкообразной эктоплазмы? Азирафаэль кивает ему и, пропуская в квартиру, говорит, что рад видеть. Спасибо, что зашёл, благодарю, что уделил время, мне безумно приятно, что ты помнишь обо мне и так часто заходишь проведать меня. Раньше была ещё улыбка — уголки губ медленно невысоко расползались, пока он прятал взгляд. — Хочешь чай? Кофе? Крепче? Как дела? Что угодно — только продолжай отвечать. — Да, спасибо. Снова ничего не скажешь? — Минуту. Извини, у меня в гостиной бумаги по всему полу — последний заказ, столько всего. Извини, не успел убрать. Снова не услышу.. — Ничего страшного — нашёл, чем пугать, — ботинки, мыло, запах хлопка, кружка, стул. — Как дела? Азирафаэль слабо вжимает верхними веками мягкие ресницы, кивает, медленно и едва сминая кожу у основания шеи. Гавриил рад, что брат никогда не добавляет сахар в чай, — каждый вдох сладкий, приторный, ядовитый без слов. Сплюнь, Азирафаэль, зубы испортишь.. Может, и с лёгкими будут проблемы. — Всё в порядке, дорогой, — Азирафаэль не задумывается, называя его так. Привычка как костный мозг. Только звучит пусто, голо, трафаретно. Гавриилу кажется, что если приложить Азирафаэля животом к стеклу на просвет, то можно будет увидеть пережатые комки вен вокруг позвоночника. Как будто насекомое вылезло из старой оболочки, дергая брюшком и расправляя четыре помято-девственных крыла. А желтовато-хрупкий футляр до сих пор размахивает переломано-членистыми конечностями при любом порыве. Ты давно видел солнце? Впервые — и в последний раз — что-то произошло, когда у Кроули случился передоз. Гавриил уже не помнит, откуда он узнал о теле в реанимации с выцветшими в жёлтый глазами. То ли от Анафемы, то ли из сводки местных новостей о катастрофической ситуации с перепродажей разбавленной синтетики. Его откачали; Гавриил не успел сказать об этом Азирафаэлю — подёрнувшаяся коркой вялость уже сползла с впалых щёк и по ресницам оторвалась от белков. — Жив он, — выдохнул старший Фелл, чувствуя, как десятки вопросов, свинцовых и едва оформленных, вцеплялись в губы, плечи, подбородок и умоляли, пока не переходили в вязкую кашу сонорных и шипящих. Чужая паника тяжело тащила вниз; зря он ему сказал — таблетка то ли просрочена, то ли лечит от другого, но ни одному не помогает. — Живее всех живых. Взгляд остыл уже к прощанию. И больше ничего. За все восемь месяцев. Сегодня его взгляд уже медленно покрывается ожогами в нетронутом чае. — Это хорошо, — у барабанной перепонки начинает звенеть. — Как перевод? — всё равно Гавриил хуже считывания своего и чужого состояний только курить в семнадцать пытался бросить. Слушая снова отдалённо-монотонный, как гул неопытного звонаря, ответ, старший Фелл так отчётливо чувствует, что слова едва пробиваются через тишину. Она везде: в ворсе обивки, в центре округлых прописных букв, в задних карманах брюк, в сточной воде и между двойными стёклами, из-под под которых тянет холодом. Гавриил не хочет знать, как с утра она смотрит на брата, пока он дольше подносит щётку к губам, чем водит по зубам, и как молчит, заглушая стук ложки о фарфоровые края. Он никогда не пытался, но знает, что открытые окна не помогут. Она уже никогда не уйдёт — Гавриил сжимает зубы на внутренней коже щеки сильнее. Кажется, у него правда не хватит сил отмахнуться, когда она, наигравшись с Азирафаэлем, решит прижаться к нему со спины и уложить бестелесные пальцы на его плечи. Это не заставит себя долго ждать, он уверен. Где-то далеко, как будто из-под большой глубины, звучал голос брата.