Ветер и Огонь

      «Саске, если капитан Ямато ещё не починил стену у тебя дома после… то можешь пожить у меня, если хочешь!»       Изрядно привыкнув к выходкам своего подопечного, капитан Ямато залатал деревом пробоину при первой же просьбе. Приходится выдумывать уважительные причины для рвущихся нитей усталого разума, почему Саске всё равно стоит на пороге не своей квартиры, а той, которая не раз уже служила его укрытием от гнилостного запаха лицемерия, витающего вокруг. Уголок Конохи, где всё по-другому. И ветер дует, обжигая щёки, и свет пробивается в комнаты, преломляясь, да окрашиваясь в совершенно иные цвета.       «Знал бы ты, как я тебя… знал бы ты, как я тебя на дух не переношу», — рука невесомо касается дверной ручки, и та встречает с монотонным скрипом. Открыто. Кто не закрывает под замок свой дом, покидая?       Саске не был уверен, стоит ли ему появляться здесь, пока Наруто отсутствует из-за срочного, специально для него, задания. Уходить легче, чем приходить. После долгой паузы нога таки переступает через порог.       Не даёт покоя. Саске это раздражает невыносимо, потому что Наруто рождён бестолковым, непредсказуемым, он вечно путается под ногами, бросается в бой первым без прикрытия, лезет на рожон, а ему, последнему обладателю шарингана, приходится быть готовым поставить на кон своё бессмысленное теперь существование. И всё ради одного — лишь бы Наруто такой, какой есть, не переставал просто быть и создавал новые неприятности. Без него было бы намного проще. Можно было бы свести концы с концами, принять смерть, как должное. Вариант умереть за него кажется более выигрышным, чем остаться в живых без. Простой расчёт. Хотя бы с того света можно наблюдать, как Наруто и дальше продолжает быть глупым, неуклюжим, храбрым, понимающим всех вокруг, сильным, чтобы идти дальше и никогда не сдаваться.       Раздражает, что ему хочется бросить свои цели, выращенную годами тьму, и прикрыть своим телом другого, недоумка, который снова рвётся защищать всех вместе с теми, кто этого не достоин. Лучше умереть за него. Зачем нужны слова прощания? Ненужные, ненужные слова. Лучше на прощание ощутить ещё раз быстро отстукивающее сердце с перебоями, словно обучающийся летать птенец, вместо трупа без кипящей в венах крови. Убедиться, что жизнь всё ещё бьётся под куполом рёбер и за натянутыми на них мышцами. Ненавидеть до мозга костей за то, что обязал его законом хотеть чувствовать. Так значит, ненависть всё-таки не отпустила, а лишь стала другой природы? До чего там один шаг от ненависти? Да какой уж там шаг. Уже как непослушного котёнка тыкают носом в его же оплошность: пустить слабость, позволить ей проникнуть в него и наполнить собою.              Не забыв прежде всего разуться, Саске прошёл по короткому холлу, минуя кухню. В квартире было убрано, будто в Наруто сражаются две личности: неряха и чистоплюй. Либо гостя специально ждали комнаты, освещённые одной луной и уличным фонарём.       Внимание привлекла та самая дверь ванной. Исполосованная трещинами, с рванными надломами, угрожающими впиться в кожу занозой. «Ты меня жале-е-ешь», — протянул визг петель, когда Саске решился отворить её. Ему не удаётся вспомнить, правда ли он в тот вечер, когда в последний раз был среди этих стен, настолько вышел из себя. Хлопнул дверью и не заметил, как изуродовал её.       Огонь — это жизнь, а не только разрушение. Или же всё-таки одно разрушение и не более? В темноте ночи вход в ванную выглядел прямым доказательством, что огонь снимает с тела кожу, отравляет лёгкие ядовитым дымом, душит обожжённое горло, испепеляет леса, в ярости сносит дома, а затем уже и целые деревни.       Для этих комнат слишком тихо. Остро ощутилось, как чего-то не хватает. Иногда и неодушевлённым шкафам со скелетами одиноко без хозяина.       Из-под крана зажурчала кристально чистая вода, омывая руки, что давно по локоть запачканы в крови. Мотнув головой, Саске сморгнул иллюзию. Нет, всего лишь игра воображения, а это всё та же одна-единственная рука, когда как вторая осталась в Долине Завершения. Над раковиной в своём зеркальном отражении Саске столкнулся с прожигающим холодом. Это незнакомец, которого он с момента, как научился говорить, называет «Я».       Саске плохо знал Гаару, но запомнил точно, что у них была одна общая черта — взгляд. Глаза, полные жажды по силе, решимости получить её, даже если придётся убить ради ненасытной. И самое главное — это ненависть к тем, кто заставил их чувствовать боль одиночества. Смерть — цель жизни, дань людям, загнавших их в этот ад, только с помощью неё они вспоминают, что они живы, родились не напрасно и умерли не зря, оставили след в этом мире, кровавый и пахнущий мертвечиной.       Одинаковые глаза с мольбой о новой жертве для крови в котле их системы. Небольшое отличие в том, что круг презрения на Гаару пал из-за Демона Песка, запечатанного внутри него, а Саске стал сам по себе нечистой сущностью. И как этот Казекаге смог простить и объединиться с людьми из его деревни? Начал всё сначала и продвинулся вперёд на тысячи шагов? Саске хотел победить Гаару ещё на экзамене на звание чуунина. «Очнись, ты давно проиграл и продолжаешь проигрывать», — говорило ему искажённое отражение в зеркале.       «У тебя лицо было такое»… — дрожащий голос вдогонку блеску в растерянных голубых глазах и алости на трёх шрамах под дугами скул.       — Какое? — спрашивает Саске, непонимающе всматриваясь в своего зеркального двойника. Он ощупывает лицо, бесцветные губы, гадая, что в нём особенного нашёл Наруто. Ладонь обводит без примечательных черт шею, ключицы, обнаружив прошедшие собственнические отметины. На память только кроваво-красные мелкие вкрапины — незажившие лопнувшие капилляры.       «Почему? Ни на что? Даже на что-то… привлекательное?» — искренне обеспокоенный, ничуть не высмеивающий интерес, сравнимый с детским любопытством, но не к детским невинным вещам.       — Какое?       Не отрывая взгляда с зеркального врага в отражении, Саске вёл руку с шеи вниз. Приостановился на груди, чувствуя через ткань выпирающие углы клетки из рёбер. Двинулся дальше, пальцами трогая плоскость живота. Стиснул зубы, прикрыл глаза и неохотно переложил ладонь ниже, представляя чужую. Прошёлся кончиками пальцев вдоль неказистого пояса брюк и поморщился.       — Бред.       Беспомощно прошептав самому себе ответ и отставив задумку понять что-то из «нормального», Саске упёрся рукой в раковину и склонился, занавесив длинными прядями вновь надетую маску, лишённую человеческих эмоций. Ничего. Абсолютно ничего не чувствует.       «Ты раньше не зачёсывал волосы налево. Тогда лучше выглядело. Лицо, глаза были видны», — иллюзия волнует слух, касается чуткими кончиками пальцев ушной раковины, задевая сзади мочку, как будто нечаянно.       — Какое? Лучше? — Саске смотрит в зеркало и думает о пустяках, которые бы никогда его не заботили. Наруто его оценивает? Если соединить все пазлы воедино, то выйдет неутешительная картина. На него заглядывалась женская часть в академии, за её пределами, но он никогда не ощущал нечто похожее. Его оценивают. И это приятно. Ему приятно нравиться кому-то. Но всё это как-то по-другому.       Саске отмахивается от напасти навязчивой мысли и повторяет, словно заевшую мантру:       — Бред. Бред.       Юноша в зазеркалье вяло протягивает дрожащую руку к отросшей чёлке, скрывающей левую половину лица. Между фалангами пальцев отражение пропустило жёсткие пряди и убрало их с того, что они безнадёжно прятали от остальных, нормальных людей.       Риннеган отдавал глубоким матовым аметистом без обычного живого блеска в глазах. Круг за кругом. Запятая за запятой. Глаза нечеловеческие. Наруто ошибся, лучше не было. Никогда.       Саске согнуло пополам. Он сам не понял, как и когда оказался лихорадочно содрогающимся телом в уборной, сдерживающим рвотные позывы. Как бы ни старался остановить пытку, выдыхая весь воздух из лёгких, всё равно отправил выписанные Сакурой лекарства в канализацию. Ещё одни напрасные старания девушки. А не всё ли равно?       Сшибая с ног собственную тень, Саске исчез из поля зрения своего презренного отражения и выбежал в коридор. Конечности брели к невзрачному комоду, до сих пор не обставленному нарутовским хламом. Наконец-то вспомнил истинную причину своего прихода: узнать, изучить, почувствовать.       Саске давно уже считал себя подверженным мании и пропитанным нездоровым интересом ко всему, чего касается Наруто. Открыв первый попавшийся ящик, он обнаружил затупившиеся старые кунаи, взял в руку один из них, погладил большим пальцем по изношенной рукоятке. Интересно, сколько раз это оружие спасало жизнь своему владельцу? Саске жаль, что не он на месте острия. Хотелось бы стать этим холодным приспособлением для убийств. Не для уничтожения Конохи, а защиты. Стать всем тем, что бы хотел видеть в нём Наруто. Чтобы ему нравиться.       Желчь опять подходила к пищеводу, тошнота не отступала. Наизнанку выворачивало внутренности, скребло когтями в грудной клетке, тянуло сгорбиться позвоночнику, щекотало напрягшиеся нервы до режущего барабанные перепонки звона. Приятное, теплом разливающееся чувство отторгалось телом, прогонялось прочь от какой-никакой души, изголодавшейся по забытью.       Скрип подоконника.       Кинутый из коридора кунай воткнулся в оконную раму и рассёк тюль, которая развевалась по ворвавшемуся в комнату сквозняку. Чутьё редко когда подводило. Оглядываясь, Саске неуловимо перенёсся в спальню, освободил шторы от брошенного им оружия. Никого, кроме открытого нараспашку окна и, куда же без него, ветра, влетающего в комнату со звуками дремлющей Конохи.       Шелест листьев.       Зажимая переносицу холодными пальцами, Саске выдохнул вместе с горячим воздухом руины ясности, на которых построилась паранойя. Слишком долго он жил под присмотром надзирателей. Здесь никого нет и быть не может. Не посмеют. Ведь так?..       Дверцы окон с разъедающим головную боль хлопком закрылись и зашторились, отрекаясь от лунного света. Четыре стены обернулись пришедшей вместе с гостем тенью.       Предчувствие холодило спину, прошлось по позвонкам под кофтой. Так Саске ощущал себя, когда видел её в последний раз. Вместе с ней звучал чужой голос и застревал под черепом, а проклятый кусок мяса, отбивающий бешеный ритм в груди, заставлял её перевернуть лицом вниз. Заодно себя — в мир из лжи. «Не уходи»…       Он знал, что она будет стоять там. Развернувшись, Саске зацепился взглядом о тумбочку возле кровати. Да, она стояла там.       В простой деревянной рамке без всех этих напускных украшательств. Саске помнил наизусть: Сакура миловидно вскидывает руки к лицу, смущаясь перед фотоаппаратом, Какаши как всегда в маске и с приспущенным на шаринган протектором. Сенсей держит за головы их с Наруто, двух бранившихся оболтусов, не способных и пяти минут постоять спокойно для фотографии. С совсем не фальшивой улыбкой Саске тронулся с места, тихо перемещаясь в сторону точки, где собирались все причины теплоты на пересохших губах.       Провести кончиком пальца по тумбочке и увидеть, что здесь пыли хоть отбавляй. Но не на фотографии в рамке. Саске наклонил её под углом — ни пылинки. Лишь заляпана отпечатками линий, вырисованных на человеческих ладонях. Больше всего их скопилось на мальчишке двенадцати лет, потомке элитного клана. Но вовсе не он привлёк повзрослевшего Саске, а ярко-оранжевое пятно на фото.       Скрестив руки на груди, насупившись, словно приготовившись к драке, Наруто оскалился, а волосы на голове вздыбились от напряжения, будто обладателя таких вихров ударило током. И, как особенность, светлые брови, выглядывавшие из-под повязки, сходились морщинками на переносице. Такой вид Наруто вызывает у Саске не просто улыбку, а неподдельно тёплую усмешку. Он прислоняет указательный и средний пальцы ко лбу Наруто, тыкает, нанеся теперь и свой отпечаток из замысловатых линий.

***

      — Эй, Какаши. Я пришёл не бумажки твои разгребать.       — Разгребать бумажки — одна из обязанностей Хокаге. Или ты уже не метишь в это кресло? — в ответ на подкол со стороны сенсея лишь хмыкнули. — Взгляни-ка на это, — Какаши подал ученику, сидевшему на краю его рабочего стола, документ из стопки таких же.       Саске пробежал глазами по иероглифам, кисло поморщился, поджав губы в одну полоску.       Стало известно, куда отправили Наруто — Хвостатые. Многие шиноби из Скрытого Облака не согласны, что Двухвостая скитается по лесам на свободе, да ещё и в Стране Огня. Конечно же, увидев силу Девятихвостого, они настроены уровнять боевую мощь, не взирая на приказы Райкаге не делать этого. Нападение на любого Хвостатого зверя теперь прямым образом требует вмешательства Наруто.       Рапорт скудный, но и от него защемило под ложечкой. Ведь Саске знал, что сущность шиноби никогда не успокоится, пока огромные источники чакры на воле. Они рано или поздно захотели бы присвоить себе силу. Сила, она… искушает. Делает человека высокомерным. Её хочется больше и больше. Поэтому-то Саске и планировал Хвостатых отнять у деревень, в лучшем случае уничтожить. Инструмент, который никому не должен был достаться.       Оставив при себе мрачные впечатления от прочитанного, Саске положил доклад подальше от себя к другой ранее изученной бумаге о наследии. Храм Нака всё ещё являлся имуществом клана Учиха, не смотря на то, что надземная его часть разрушена после нападения Пейна. Каким бы статусом Саске ни располагал, подземное святилище с каменной скрижалью и бывшая территория храма будет принадлежать ему. Если бы не одно но: ему всё равно. Он ненавидел это место, где стены давно осквернены воспоминаниями, как последний выживший из клана ребёнок приходил туда, рассматривал священный камень с надписями в поиске несуществующей истины. Политика не для него, а вот Наруто справится без революции и новых убийств. Даже такие монстры, как Хвостатые, останутся на свободе и… начнут жизнь сначала?       Думает ли Саске сейчас именно о Хвостатых? Или…              — Чего бы они ни хотели от меня, я готов это отдать, — вдруг произносит Саске, неотрывно смотря в угол кабинета.       — Хм? — непонятливо глазеет Какаши на своего несговорчивого помощника и следит за каждой малейшей сменой эмоций на его лице.       — Я отдам то, что хотят получить старейшины.       Сенсей откидывается на спинку стула, складывая руки на груди. Так положено — жертвовать своим ради деревни и процветания будущих поколений. Вот только от Саске такое слышать, как слушать последние хрипы в агонии, последние вздохи умирающего животного, которого следует добить, дабы избавить существо от страданий.       — Если они требовали мою жизнь, то я готов. Уверен, за мою голову выставили уже цену на чёрном рынке. Можем посоревноваться, чья окажется дороже.       Несомненно Какаши умолчал, что по слухам сумма за Саске между головорезами и торговцами трупов больше, чем за Шестого Хокаге.       — Это касается только меня. Ни Наруто, ни тебя. Меня.       — Саске, в деревне теперь всё касается меня. Дела жителей — мои дела тоже.       Ученик негодующе наклонил голову, услышав от учителя новость, что его принимают за шиноби Конохи, хотя таковым он себя не видел. Считал, что его можно сравнить с отросшим ногтем, а Лист — с пальцем. Ноготь отрезают и выкидывают.       — Надеюсь, клан Учиха продолжит быть частью деревни, — добавил несколько рассеянно Какаши, кинув взгляд на недочитанный учеником, как ненужная вещь, документ о Храме Нака.       — Так вот как теперь звучит, что Конохе нужен шаринган. Один ведь утерян.       — Ты… считаешься главой клана, — сам Шестой думал, как подобрать слова правильно, попутно явно размышляя о чём-то другом, — Ведь всем так или иначе нужен дом. Твоей будущей семье: детям, внукам, потомк…       — Какаши.       Речь перебили, а говорящего смерили недобрым взглядом, словно стрелой в лоб. Покосившись на пустой рукав, ставший сигналом к действию, Саске спрыгнул с края стола и встал напротив сенсея.       — Хотя бы раз… — процедил сквозь зубы, — Почему ты не можешь не согласиться с ним?! Один. Раз.       — Дело не в том, что я не могу не согласиться с ним. Я не могу согласиться с тобой, — Какаши улыбнулся, поставил локти на стол и примкнул подбородком к сведённым пальцам.       — Ты же Хокаге. По нему видно, что он не соображает здраво.       Оба прекрасно знали, о ком идёт речь. Саске чувствовал, как раздражение внутри растёт, рвётся наружу, набрасываясь натравленным псом на виновников. Вместо наказаний или выговоров, сказки о домашнем очаге и счастливой семье. Сговорились на пару с Наруто и теперь издеваются над ним.       — Так заметно, как мне совсем с кланом Учиха не везёт? — нервный смешок, а за ним так же настроенное продолжение: — Верно. Сначала Обито. Потом стал капитаном в АНБУ у Итачи и, как ты видишь, не узнал его до того, как стало поздно. Целый клан — общее упущение всей деревни, мы не помешали плану Мадары. Затем я опоздал. Не смог остановить своего ученика, и он встал на опасный путь. Я позволил всему дойти до того, что чуть не пришлось сражаться с ним насмерть. Хорошо, всё обошлось, и то не благодаря нам с тобой. Поэтому я уверен, что доверить тебя не мне — верное решение.       Это раскаяние? Саске вслушивался в исповедь учителя и смотрел прямо в глаза с опаской, чтобы раскусить фальшивку. Хмурые тучи рассеялись, как только стало ясно, что лицемерия нет.       — Третий несколько раз пытался остановить Орочимару. Кто знает, может рано радуешься, — слышит заключительную иронию Какаши, из-за чего усмехается и вновь берётся за бумажную волокиту, подавая Саске следующий интересный документ.       Криво-косо плетутся строчками жалобы жителей конкретного района Конохи на покоцанную детскую площадку и подпись: «Уровень разрушения — критический». Держащие лист пальцы волнительно перебирают бумагу. После прочтения Саске не отвергает документ и долго рассматривает, будто видит между буквами приятное навевающее воспоминание, которому сопротивляться не может, не хочет, да и не выходит. Какаши наблюдает за ним, хоть ученик и стоит к нему спиной, но он всё равно замечает краем глаза приподнятый как-то тепло и непринуждённо уголок губ. Даже бумага о наследии клана Учиха не вызвала ни одной эмоции у своего преемника, только язык тела: неприязнь, желание отодвинуть от себя, отдалиться, как от зловонной грязи. Шестой, при всех своих полномочиях, не смог отчитать, да хотя бы выяснить, насколько драка была серьёзной. Пожав плечами, Какаши смирился, что Хокаге из него никакой, если его затыкает одна лишь улыбка. Просто она другая. Она чистая, спокойная, как пламя костра в ночи под звёздным небом. Когда на Саске такая улыбка была в последний раз? Где Какаши её видел? В Долине Завершения?       А ведь они и правда повторяют судьбы прошлых поколений. Или им кажется? Пора повернуть на неизвестную дорогу, потому что у былых историй уже есть концовка. Нужна новая. У каждой хорошей истории должна быть стоящая концовка. Если конечно их история, действительно, достойная.       — Какаши… — вернул документ в стопку бумаг и позвал напоследок Саске перед тем, как покинуть кабинет резиденции, и с невесёлой уже улыбкой сказать, остановившись в дверях:       — Из тебя выходит хороший Хокаге.       Дверь закрывается, а сам лидер селения шиноби, наставник, смотрит перед собой в абсолютной растерянности. Либо они всё-таки занесли остриё под рёбра умирающего животного, проколов жизненно важный орган, либо излечили его.

***

      Попросил ли кто-то прощения? Например, вон тот джонин или лавочник? Взять того же проходимца в дряхлых одеждах. Вероятно, личной вины на нём нет, да и тот похож больше на беженца с разрушенных войной территорий. Принимают ли они Наруто истинно таким, какой он есть, или пресыщены, что отдаёт им их новый герой? Интересно, остался ли тот мальчик внутри, вечно сковывающий высокие чувства под прикидками дурака?       Натянув получше капюшон плаща для сокрытия своего лица, Саске брёл между товарными рядами. Деревенские с подозрением косились в его сторону, посторонние взгляды выстреливали в спину. Он начал сомневаться, достаточно ли его левый глаз вне видимости.       Что такое прощение? Наруто, ты знаешь, каково это, когда просят искупить свою вину перед тобой? Ты знаешь, что такое прощать? Или ты привык, что твою боль упускают из виду? Кажется, что ты открылся, больше не прячешь свои истинные чувства. На самом же деле ты закрылся ещё больше. От тебя исходит теперь настолько яркий свет, что ты ослепляешь.       «Они не сожалеют», — искоса Саске разглядывал людей вокруг, обсуждающих цены на продукты, рутину, нового лидера Конохи и прочую будничную ересь.       »… ты представляешь, как по всей деревне лежат трупы жителей, как трупы твоего клана в ту роковую ночь…» — шепчет сидящая на больном плече, свесив ноги, тень с алой дорожкой крови от нижнего века до подбородка.       — Я и так знаю.       Чутьё подсказывает, что за спиной постороннее присутствие. Сначала думается, что и это померещилось, но шаги сзади ускорялись и ускорялись. Надвигалась с недобрыми намерениями неизвестная чакра, уже остро почувствовалось, как в затылке просверлена дыра взглядом-пулей.       Резко Саске сворачивает за угол и прямо, срывается на бег и скрывается за стенами закусочной. Шаринган активируется, складываются первые печати — на готове. Примыкая к стене, он поворачивается, чтобы увидеть преследователя, подносит руку к лицу, чтобы вот-вот выпустить из груди преобразованную огненную чакру в шар.       Никого. Он один в замызганном переулке.       Зоркий глаз с алой радужкой рыщет, высматривая хоть одну крохотную подозрительную деталь, не давая возможности спрятаться от зрения Учихи. Мусорный бак задребезжал, и Саске вобрал воздух в лёгкие, приготовившись исполнить технику.       Рыжий кот. Из-за мусорки выходит рыжий уличный кот.       — Ты мне кого-то напоминаешь, — выдыхает Саске наэлектризованный тревогой воздух, вдыхая спокойный. Теперь его чугунная голова вызывает галлюцинации в виде слежки предателей за ним: Конохи, настроенной враждебно страны, или просто шиноби, невзлюбивших его с первого дня возращения. Это должен был быть кто угодно, но только не безобидный кот.       Животное вдруг шугается, смотрит куда-то вверх, хватает найденную в мусорном баке добычу, убегая прочь. Заметив этот прощальный знак, Саске перевёл взгляд туда же, куда таращился испуганный кот.       Опять ничего. Но ему удалось заметить этот странный порыв воздуха против ветра в последний момент.       — Что ж, я их не виню, — проговорил отрешённо Саске, навалившись на стену. Вдруг он понимает, что не может унять дрожь. За ним точно следили, и это не Какаши. Подкрадывается липкий страх, принуждая трястись всему телу до самых пят, он увеличивается вдвое, потому что Саске боится его чувствовать. Он начинает жалеть, что остался без блокирующей чакру печати. Глупо было претендовать на кусок желания жить. Сначала бегство, а за ним личное презрение затуманивает пробивающийся сквозь тернии мрака свет. Ноги ослабевают, тянут за собой к земле, приказывая скатиться по стене.

***

      Не всякий огонь есть свет. Бывает пламя, что сжигает топливо, а после — потухает, оставляет после себя тлеющие угли и незыблемую темноту. Свет — это истина, при нём ясно видишь даже ложь, а огонь может быть вероломным. Вы думаете, что он освещает, а он испепеляет. Встретившись с правдой и прошлым, никогда не угадаешь, как поведёт себя огонь. Испепелятся воспоминания о убывших днях, скоро от них ничего не останется. Может, оно и к лучшему?       Занесённая за спину рука сжала сильнее тот самый затупившийся кунай из тайника Наруто. Стук в дверь прервал идеальную тишину в тёмном уголке на окраине деревни.       — Хокаге-сама вызывает, — сухо донёс присланный к охраняемому дому шиноби.       — Какаши? — быть на голову ниже очень некстати. Не только по росту, но и по рангу.       На пороге своей квартиры, Саске смотрел снизу вверх на неприятное лицо джонина в подобающей его званию форме, на уровне звериных инстинктов осознавая своё положение. А он то думал, что забыл значение рангов системы шиноби, и считал все эти зелёные жилеты парадом фальшивых актёров театра.       — Срочно, — а вот и первая эмоция в голосе и взгляде — презрение. Верно признать, Саске ничуть не удивился. Просто потому, что презрение ему выказывает такое количество людей, включая его самого, что он уже сбился со счёта. Этот ниндзя лишь один из них.       — Какаши сам приходит, — и это была правда, а не блеф. Учитель являлся в выделенный ученику дом лично или отправлял птицу с посланием прийти. С немым подозрением Саске прищурился, но продолжал смотреть мимо собеседника, не встречаясь с ним взглядом. Непроизвольно он взял рукоятку куная надёжнее.       — Что в руке? — заметили и обкатили с ног до головы недоверчивым взором.       «Как хорошо всё-таки быть калекой», — подумал Саске про себя, быстро запихивая оружие между лоскутами бинтов на своей культе. С совершенным спокойствием он показал пустую руку «товарищу». Вторую ведь не придётся показывать — её попросту нет.       До резиденции двое шиноби шли, не проронив ни слова, но и не без единого звука. Слышно было по шагам, вздохам, насколько общество друг друга им не по вкусу.       — Вперёд, — указал шиноби, пропуская Учиху перед собой, когда они спустились в коридоры под главным зданием Конохи. Перед глазами Саске иронично мелькнул герб в виде оранжевого со стремящейся к центру спиралью на форме джонина, на что он не смог насмешливо хмыкнуть в своём стиле.       — Чего смешного? — вот и первые намёки в голосе сопровождающего на скрываемый всеми силами страх. Какого бы он там ранга ни был, а человека из клана Учиха с риннеганом побаивается. Не глупый.       — Знаешь, что означает знак у тебя на жилете?       Молчание и полный враждебности взгляд, говорящий, что вопросы задавать Учиха права не имеет. Такой ответ не устроил.       «Он не сожалеет», — усмехнувшись, так и вглядывался Саске в спираль на спине и плечах старшего по статусу шиноби. Ещё один из тех, кто не ведает, что носил на себе с гордостью и кого считал ниже себя из-за Хвостатого внутри. Ненавидь, но осознанно, без чьего-либо поводка.       — Это герб одного клана. Он означает мир между Конохой и Узумаки, но сомневаюсь, что ты всегда соответствовал этой воли огня. Честно говоря, все джонины, как ты, когда-то вышли предателями.       — Что ты сказ-за…       — Давай проверим, — оборвав встречное возмущение, Саске оказался за спиной джонина вплотную за считанную долю миллисекунды, приставляя остриё куная к месту, где проходит сонная артерия, — могут ли медики Конохи лечить рассечённое горло.       Пленник дёрнулся, но вместо шеи оружие резануло руку, затем связки под коленом, и он упал на пол, отползая от Саске, как в последней надежде избежать удара.       Не взирая на резкий выпад, Саске не хотел драться. Странно, ему никогда не приходилось бояться крови, а сейчас в горле застрял тяжёлый ком, неприятно сдавливающий нутро вплоть до груди, от одного вида бьющей ручьём насыщенно-алой жидкости из раны.       — Никогда не судите о людях по их внешности или по своим предубеждениям, — слова старшего брата сами произносились голосом Саске. Он чувствовал, как каждый нерв свело гневом, как душит змеёй спрятанная и подавленная давно злоба, аж тело не может унять дрожь.       Очнувшись от нападки внутренней тьмы, Саске хотел было уже рвануть к выходу, позвать медиков, но любопытство взяло своё:       — Тебя ведь подослал не Какаши?       В ответ хотели рявкнуть, одновременно перевязывая себе ногу, но лишь издали истошный звук.       — Да. Говорить не надо.       Взяв за волосы джонина и откинув его голову назад, Саске смог заглянуть прямо в чужие глаза. Подосланному оставалось лишь увидеть в сознании последнее: чёрный узор из звёзд, закружившихся по красной радужке.       Шаринган видел чужие воспоминания, отматывая до нужного. Мангёке позволял залезть в самые потаённые недра человеческого мозга. Вытянув из памяти джонина необходимое, Саске не мог выдохнуть — его затрясло по-крупному.       Подосланный товарищ остался без сознания. Шаринган не смог деактивироваться, а в глазах помутнело, Саске опустился на корточки, после упал на колени, упираясь одной-единственной рукой в холодный пол.       Он видел старейшин. Джонинов. В тайне от Какаши. О чём-то переговаривались, не разобрать. Старейшины просят подопечных, включая АНБУ, привести Учиху к ним, в низины резиденции, в отдел допроса. Поставить блокирующую печать на его руку по новой. Саске и посланный за ним джонин не дошли совсем немного до коридора, где их ждали.       Старейшины в памяти джонина оказались спусковым рычагом.       Мысли тянулись подобно жёлтой полицейской ленте, туже затягиваясь вокруг шеи. Каждая из них становилась тяжелее, всё более и более похожей на засасывающий в трясину омут. В голове похоронный марш людей, смутных силуэтов, их лиц, которые он уже с трудом вспоминает. Громче и громче. Все они мертвы и живут в его имени.       Можно ли ему их винить? Ждать, что международного преступника так легко отпустят — предел воображений мечтателя, желающего построить мир там, где его быть не должно.       В видениях Саске были переговоры с Кохару и Хомурой, старейшинами, которые среди последних лицезрели Итачи. Люди, разговаривавшие с ним перед тем, как он разрушил себя самого, убивая родителей, товарищей, невинных детей — всех, в чьей крови было имя Учиха. Те самые старейшины, не остановившие падение клана-основателей Конохи. Верхушка деревни, которую Саске поклялся себе убить после узнанной правды. Он помнил Кохару особенно. Она первая высказалась и выступила за истребление его клана. Даже первее, чем Данзо. Он чётко помнил Итачи, стоящего на коленях перед четвёркой самых важных людей в деревне, решивших судьбу.       Из-за них. Из-за них он теперь один.       «Я не хочу этого делать — мстить. Но…»       Ноги Саске сами несли его по пустым коридорам, уводя от вида шиноби, лежащего без сознания после гендзюцу. Взглянув на свою руку, он понял, что выронил по пути кунай, пока убегал. То ли подальше от места, где поджидали другие шиноби, то ли от самого себя. Цепочка знакомых ему мыслей вызывала настоящий зверский страх.       Часть резиденции для допросов, находившаяся под зданием, была почти копией лабиринтов в убежищах Орочимару. По крайней мере, копией всепоглощающей безнадёжности.       Саске бежал так быстро по памяти джонина, что тень его едва поспевала за ним. Изнурённо ноги подкосились, запнулись, и он упал беспомощно, позорно, лицом вниз, но падение заставило приостановиться, прислушаться. Только бы враг не вышел из-за угла. Или товарищ? Пора ли бросать монетку на везение?       С чего ему быть против того, чтобы на него вернули ограничения — непонятно, внутри всё молчит. Он был готов просить прощения, умереть, так и остаться заключённым с клеймом ниндзя-отступника S-ранга.       Его перешили, либо Саске перешил себя сам. Всё это напоминало то, как он отказывался умирать после ранения в сердце. Будто снова хватается за жизнь, дабы не сделать напрасной жертву Итачи. На этот раз тоже жалкие попытки оправдать ожидания, но не старшего брата. Быть достойным потерь, отданных ради него. Пожертвовать своим не для Конохи и кучки каких-то людей. Достаточно для одного человека. Да, для одного вполне.       Упавший на холодный пол, державшийся на полуруке, Саске дрожал, задыхался, чувствовал, как к горлу подступает кислота, как выворачивает внутренние органы, сковывает болью бренное тело. Он впивался ногтями в поверхность под собой, нащупывая разломы на плитке.       Весь пол в костях. Это здание стоит на крови. Под ней где-то лежат его родители, предки, люди той же крови, что и он. Многоэтажные дома давят на их кости. И он хотел их сжечь. Хотел уничтожить. Найти старейшин и убить, они где-то поблизости или же нет… Убить или не убить?       Ощущая это каждой клеточкой, тело само вывело Сусанно на следующий уровень, покрываясь доспехами и ломая стены в узком для техники коридоре. Вязкая алая капля спустилась по щеке из-под прикрытого правого глаза — Аматерасу почти готово. Он всю жизнь вбивал в себя, что никем не является, никем, кроме как мстителем, а узы — балласт. Найти старейшин, шиноби, несогласных с Наруто и тогда… сжечь их.       Зачем обманывать судьбу? Зачем начинать жизнь сначала?       — Саске!       Услышавший своё имя со знакомой укоризной открыл глаз, прервав заряд техники. Какаши смотрел на него с другого конца коридора, шокировано, не моргая, явно обдумывая, что делать. Позади него Шикамару и свита из АНБУ не отличались от лидера, лишь казались более собранными. Какаши увидел опять этот безумный взгляд, который даже он, Шестой Хокаге, боится.       — Здесь я разберусь, — АНБУ последовали сигналу Шестого, бросились в глубину подземного отдела допроса, пока звуки их подошв по щебню не пропали совсем.       Саске посмотрел вниз: ползущие тени пытались поднырнуть под Сусанно и достать до него. Техника Шикамару всё такая же особенная, но против этих доспех Мангёке — ничто.       — Ч-чёрт, сильный… — процедил Шикамару, пока не жалел чакры, с азартом отдавал теневому захвату все силы, которые за ним имелись. Его тени напирали на дымящиеся кости, но было всё равно недостаточно. Идеальная защита, превосходящая защиту Гаары. В отличие от него Саске не был напряжен ни на один мускул и прожигал одним лишь взглядом Какаши.       — Саске, давай поговорим в другом месте, — Какаши был напуган и не понимал, что сделать, что сказать. Нет, не как ниндзя, возглавляющий деревню. Как учитель. Отец.       Это был тот Саске, которого он чуть ли не по-зверски боялся. Чёрная аура скопилась над ним и нависала тучей, вызывая мурашки по телу от ощущения, с какой силой пришлось столкнуться. Он в ярости. Безумной, болезненной, гниющей внутри. Нет, Какаши испугался не его, а за него.       — Если ты думаешь, что это я отдал приказ…       — Не ты, — холодно.       Как долго друг и сенсей будут обманывать самих себя? Вернуться и хотеть остаться там, откуда ушёл и куда возвращаться не должен — как глупо. Саске видел, чувствовал, как на него смотрели на поле боя, в тюрьме, на улицах Конохи. Видя его глаза, лица жителей изображали лишь одно. Для чего нужны эти глаза? Для боли. Его уже им не обмануть. Он теперь ясно видит сквозь иллюзии. Эти глаза — не его.       И он вновь решился. Если отомстить ему не по силам, то…       Пальцы замерли на подрагивающем в болевой конвульсии веке. Ресницы распахнулись до упора. Три пальца: большой, указательный, средний — погружались медленно в глубину глаза, из-под них хлынула стремительными дорожками алая вязкая кровь, бегущая сразу вниз: на возвышенность скул, шею, одежду, пол.       Аметистовый окрасился в стынущие багряные краски боли и расплаты грехов. Длинные чёрные ресницы ловили собирающийся поток вязкой жижи, запачкались и хаотично склеились. Сначала капли крови падали одна за другой размеренно, но в какой-то момент их очередь сломалась, давая волю ровному руслу, в которое одинокие горячие кровяные бегунки собирались воедино. Фиолетовый горящий глаз с водной рябью остался в ладони недолго, рука аккуратно переложила подачку сочленённым костям Сусанно.       Какаши хотел рвануть с райкири, попытаться, хоть и заведомо неудачно, проломить броню. Её габаритами разломанная стена с аркой рухнула, смешав пыль с воздухом. АНБУ и другие шиноби вне видимости. Даже незаметная попытка помешать Саске пресеклась покровом Аматерасу, Шикамару, так же находящийся в ужасе от поворота событий, отогнал теневую технику прочь от чёрного пламени.       Какаши отвернулся, стиснув зубы. Не смог смотреть, как Саске вынимает у себя левое глазное яблоко собственной рукой. Спрашивать зачем поздно, да и так было всё понятно.       Его затрясло. Ему показалось, что это трясётся пол, какая-то несущая стена рухнула, и сейчас за ней последует вся резиденция. Он повидал многое, то, с чем не хотелось бы никогда встретиться однажды, его не сломило, считал себя достаточно сильным, чтобы справиться со многой чернотой мира, но всему есть предел. Как для учителя, это — слишком.       — Какаши, отдай достойному шиноби, — механическая фиолетовая рука сквозь облако пыли протянула окровавленный глаз с иридами и запятыми на них.       Снова он. Снова Учиха. Снова чужое зрение, отданное кровью. Цикл повторяется.       Боль в реальности оказалась легче, чем в иллюзии брата. Либо уже разучился её чувствовать.       Ещё в Долине Завершения Саске желал принести своё тело в расплату за свои грехи вместе, а глаза, как то, что стало принадлежать ему не по праву. Правый — шаринган Итачи, соединившийся с собственным Мангёке — Саске захотел себе пересадить его только после встречи с Наруто, где со всей своей взращённой местью поклялся убить его. Для чего нужен был этот глаз? Для боли? Нет, хуже.       Мокрыми от крови пальцами Учиха прислонился к правому веку. Боль легче, чем в Цукиёми — запомнил.       — Саске, стой, остановись, — рванул к нему Какаши, но резко осёкся, увидя, как его ученик нажал сильнее на края, очерчивающих глаз, до подтёков.       Доспех Сусанно хрустнул и растворился в воздухе со свистом, оголяя скелетон. Сила Мангёке пошатнулась вместе с целостностью правого глаза, Саске мученически скривил рот. На сей раз его могут прервать в неподходящий момент. Тени Шикамару увеличились вдвое, напирая с новой силой.       — Мы узнали не раньше тебя о плане старейшин. Остановись, ты же знаешь, что это ни к чему дельному не приведёт, — осторожно Какаши шаг за шагом приближался к дымящимся призрачным костям, шаря в кармане в поисках нужного.       — Ино, ты долго, — шикнул Шикамару за секунду до того, как его сокомандница показалась из-за лестницы, примчавшись на помощь.       Не веря собственным глазам, девушка первым делом застыла, невнятно прошептала дрожащим, как и всё тело, голосом:       — Саске-кун… что здесь…       — Не сейчас! Ино, давай! — позвал её Шикамару, заставляя очнуться и начать действовать.       Саске же держался из последних сил. Правый глаз никак не хотел покидать хозяина, сковывая его всего ледяными иглами невыносимой боли.       Пальцы Ино сложили ручную печать, приводя технику переноса разума в исполнение. И тогда горящие кости Сусанно испарились, а Саске стал полностью уязвимым и ослабленным. Тени Шикамару моментально среагировали, связали по рукам и ногам Саске, чтобы открыть дорогу завершающему шагу. Всё равно что-то было не так, но времени выяснять не было. Хокаге поймал Саске, падающего наземь, когда Шикамару, крикнув, позвал Ино назад, в её тело. Как только задержанный их общими усилиями чуть рыпнулся, то к его лбу из-за спины приложили кусок пергамента с иероглифом, означающим печать.       Какаши, исполнивший технику, выведшую из строя ученика, обмякшего, сырого от крови, удержал его, не дав встретиться лицу с землёй.       Тем временем, Шикамару остолбенел. Ино пришла в себя, вернувшись в своё тело, но какой она вернулась… Сокомандник никогда не видел её в таком состоянии: она не подпускала к себе, защищалась, проливала слёзы и кричала, будто побывала в адском пекле. Ей собственными глазами выдалось увидеть в сознании то, что повидали чужие шаринган и риннеган.       Какаши не мог сдвинуться с места, не сводя глаз с девушки, всё ещё будто находящейся в кошмаре, попавшего в её технику разума. Шестой понимал, что она могла увидеть. Опечаленно он посмотрел на Саске, уснувшего с помощью печати и успокоившегося:       — Поспи немного.

***

      — Ино не в лучшем состоянии. Я не знаю, что она увидела… сильно её шокировало… сенсей тоже… всё ведь будет хорошо, так?       Обрывками женский голос был едва уловим сквозь марево в голове, но реален, почти материален, осязаем. Пробудившийся разум пытался ухватиться за чужие слова, как за канат, чтобы, зацепившись за него, силком протащить себя в ясное сознание. Приоткрыть вышло лишь один глаз, и то ничего не удалось увидеть обоими: правый под бинтом, надёжно завязанным вокруг головы, а второй — левый…       В нос ударил запах целебных трав и два других знакомых, почти родных. Увидеть зрячим глазом ничего не получилось, кроме бьющего в окно солнечного света. Зато слабо пошевелить рукой и ногами удалось.       — Саске-кун? Очнулся! — тень приблизилась впритык, навалилась на грудь, желая то ли обнять, то ли снова влить свою исцеляющую чакру. — Саске-кун? Только не вставай, может голова закружиться, — этот знакомый до смерти голос с заботой даёт опознать первый силуэт. Сакура. — Можешь идти пока, я тут пригляжу, — обращается она ко второй тени.       Скрип внутри замка врезается в голову, разламывает череп и застревает в затылке, отдавая эхом. Посмотреть бы вслед отдаляющимся шагам, по звуку которых ему даже виднеется в мыслях походка их обладателя. До тошноты любимый топот чужих ног. Тогда остаётся последний вариант.       Пока не поздно. Сейчас.       —… рут-то… Н-наруто?       Характерного хлопка для закрывшейся двери не последовало. Собственный голос дрожал и прозвучал жалко, проглотив первые буквы и оставив их в охрипшем горле. Пришлось повторить дважды жизненно необходимое имя, от чего захотелось снова провалиться в забытье, чтоб не сойти с ума от позора. Саске отвернулся к окну, он определил его по свету, заставляющего слепнуть веки даже под плотно прилегающей к лицу повязкой.       Наруто и Сакура удивлённо переглянулись, будто обмениваясь такими же беспокойными речами, как до пробуждения Саске. Остановившись в дверях, Наруто ещё раз взвесил все за и против уйти из палаты. Сакура и Саске выглядели вместе правильно. Девушка лелеяла особую привязанность к Саске с детства, иначе бы Наруто не взял обещание и ей вернуть домой их отколовшуюся часть команды. Всегда «третий лишний» собирался на полном серьёзе оставить пару одних, его ведь уверили, что тут без него приглядят, а он может идти. Подобные рассуждения ему не впервой прокручивать в своей голове. Наруто привык так поступать, потому что это правильно.       Правильно, но для кого? Для него? Уверен ли он в этом или лжёт самому себе? Всё произошедшее — последствия «правильного» для других.       Есть не так много вариантов проверить, к чему его призывают прислушаться прерывисто вбирающие воздух в себя лёгкие.       Неслышимо приблизившись к больничной койке, Наруто протягивает свою руку к другой, свисающей с кровати. Он касается бледного пальца. Невесомо, почти неосязаемо. Только после недолгого взаимодействия с прохладной кожей даёт ей себя почувствовать. Его указательный трогает палец Саске, гладит сбоку ладонь, едва ли ощутимо царапает ноготком, доводя до щекотки, а потом ждёт. Саске всё ещё отвёрнут к окну, но губы его отчаянно подрагивают, и тем не менее он сдаётся. Фаланги сгибаются, принимая их мажущее соприкосновение. Слышится мерный выдох. Ещё одно робкое взаимодействие — Наруто скрепляет их указательные пальцы и для надёжности касается подушечкой большого, поглаживая.       — Знаешь, Сакура-чан, я останусь, — произносит Наруто неузнаваемо низким голосом.       — Ах, ладно.       — Один.       Девушка смотрит на Наруто в недоумении, после переводит непонимающий взгляд на Саске. Лицо того до сих пор обращено к окну, не позволяя его спросить и втягивать в разговор. «Один» прозвучало так твёрдо, так уверенно, что перечить Сакура не стала, просто не смогла, неизвестный тембр в словах самого главного звена их команды её застал врасплох. Кажется, даже с силой своих кулаков она не смогла бы сравниться с жёсткостью краткого обращения к ней. Так показывают, что не хотят выслушивать пререканий, есть нечто важнее споров, кто должен остаться в палате.       И всё равно Наруто одарил сокомандницу своей улыбкой, гарантируя, что всё будет хорошо. Всё будет, как раньше. Сейчас он всё исправит.       Сдержанно кивнув, Сакура прикусила язык, поторопилась удалиться, словно увиденное в палате до и после её ухода не предназначено для неё и не соглашаться с этим бессмысленно. Что-то есть такое, до чего ей достигнуть не дано. Это девушку обижает, сердит, но она уходит, потому что понимает — не справится, как ни старайся.       В тот же миг, как хоть какая-никакая преграда с внешним миром за Сакурой захлопнулась, почти детская, оголяющая ряды зубов улыбка на лице Наруто сползла, заменившись вполне взрослой серьёзностью. Её не надо видеть, достаточно всего лишь почувствовать, что и случилось с Саске. Захватывало дух.       Наруто быстро прошёл к выходу из палаты, щёлкнул замок, заперев дверь. Чуть ли не срываясь на бег в маленькой комнате, закрыл окна и потянул шнур, расправляя жалюзи.       — Что ты делаешь? — с настороженностью спросил Саске, поднимаясь и садясь в постели. Голова, как и предостерегала Сакура, закружилась. Он не видел ничего из-за красных пятен, чёрных кругов, бельма перед глазами и плотной повязки, но такие шорохи погрома, устроенного в палате, размалывали содержимое черепной коробки, пульсируя в висках. Свет поник.       — Двинься, — Наруто буквально подлетел к койке и наконец замедлился, неспешно забрался одним коленом на край, проверяя, что скажут на этот раз.       — Будут ломиться.       — Тогда я заставлю их не ломиться и уйти, — опять приказным взрослым тоном в голосе, несвойственным для человека, которого раньше абсолютно все окружающие мнили невежей.       Наруто подтянулся к середине кровати, улёгся. Пристроился неудобно, потому что Саске так и не сдвинулся с места, чтобы освободить край.       — Сюда зайдут. Увидят, не то подумают.       — Тебя волнует, что подумают другие?       Если бы не повязка, преграждающая встречи двум парам глаз, то Наруто был уверен, что его бы сожгли одним взглядом прямо здесь и сейчас. Он бы закрыл глаза, но это бы не помогло. Огонь во тьме горит ещё ярче. Разгоревшуюся стихию внутри Саске задело неплохо, он так резко повернулся к Наруто и нахмурился, что даже воздух всколыхнулся, а на бледном лице выступили тугие желваки.       Его не волнует, что о нём подумают, а вот что подумают об и так презираемом в прошло Джинчуурики Девятихвостого — другой вопрос. Он знает, что говорят люди об Учихах. Всегда будут говорить, на смену мести пришло смирение. Ему уже давно казнь является во снах, как «своя», наравне с привычными кошмарами. Мечтающий стать Хокаге же рискует каждый раз пошатнуть доверие к себе, связываясь с последним из знаменитого своими шиноби клана. Там недалеко и до краха репутации, если дальше миловидно обедать и разгуливать по Конохе у всех на виду с отступником. И кто из них безумец?       — Наверное, ты и так уже узнал достаточно от других, или мне нужно тебе ещё что-то объяснить?       — Меня не интересует всё, что может оскорбить тебя.       За рукав больничной одежды напористо потянули на себя, придвинулись ближе, так и говоря с немой мольбой: «Иди ко мне». Саске не шёл. Сомневался, кто перед ним. Он сжал кулак, сдерживая себя не прикоснуться к чужой щеке, дабы проверить, есть ли у посетителя с взрослым приказным тоном те самые три линии-усы. Правда ли перед ним его надоедливый друг или всё-таки пробрался враг? Чакра похожая, быть может скопировали?..       Будто услышав неоглашённое сомнение, Наруто взял руку Саске в свою и настойчиво приложил к своим данным при рождении шрамам лиса. Провёл по лицу, чтобы ему поверили, ощутили неровности на коже. Наруто и сам потянулся к бледной скуле, накрыл её своей ладонью, согревая до румяного огня на щеках. Так Саске убедился полностью, что перед ним именно тот, в чьей на самом деле исцеляющей для него чакре он не перестанет нуждаться. Он не стал произносить ещё раз имя, которое и так звучало с позором после возращения в сознание. Но ему очень хотелось. «Наруто» — с растянутым первым слогом, с говорящей самой за себя интонацией — срочно было необходимо внутривенно. Его щёки уже наизусть выучили каждую линию на ладони Наруто, попроси нарисовать по памяти эти узоры — нарисует. Причём будучи слепым, всё равно смог бы.       — Ты не злишься.       — Потом. После того, как ты поправишься.       Саске знобило, в обеих руках покалывало, проснулась ноющая боль в потерянном ценном глазу. Слепота только ухудшала положение, он бы разорвал прямо сейчас бинты, но понимал — бесполезно. В правой глазнице, оставшейся не пустой, кровавая муть саднила, в конце концов ему посчастливилось обрести себя на новую боль. Лишиться зрения — идеальное наказание для Учихи, гордость поддевало. Саске не мог прикинуться равнодушным к своей неполноценности. Хотелось рвать и метать, взвыть, кричать, полезть на стены.       А сюда эта теплота преподнесена ему, как оазис среди пустыни, и его уже знакомая мания бежит за упоением, чтобы освежить иссушенное криками горло. В палате безумца, оказывается, два.             Освободив край койки, Саске почувствовал спиной, как Наруто расположился поудобнее и сильнее потянул за хлопковый рукав. Сопротивление самому себе оборвалось сильной рукой на талии, уложившей ослабшее тело на постель. Волосы Саске раскидались по плечу Наруто, их тут же поправили, убрали за ухо непослушные пряди, смахнув на висках выступившие от озноба капельки пота. Затем Наруто лучше сгрёб в охапку расслабившегося из-за его присутствия человека, за надлом которого убил бы любого.       — Почему не сбежал вместо… вместо всего этого?       — Я могу уйти только с твоего разрешения, — признал Саске, как само разумеющееся, как нечто нормальное. Ему всё равно, раб он или полезная игрушка. Просто сосуд, зачем-то заключивший в себе чрезвычайный запас чакры Инь. Неверный выбор вместилища.       — Тебе не нужно моё разрешение. Тебе вообще не нужно ничьё разрешение.       — Мы не можем быть настолько свободны, чтобы взять и уйти. Мы — шиноби, — холодная констатация фактов.       — Мы пойдём туда, куда ты захочешь.       Зачем-то Саске поднял своё лицо, будто инстинктивно желая взглянуть именно на такого Наруто. После осознания, что видит ровным счётом ничего, он ближе придвинулся к источнику тепла, подложившему свою руку под его голову и прижимавшему к себе.       — У меня выбора немного. Я опасен, за мной снова следят АНБУ. Если пойдём, то только в тюрьму или в тот дом.       Наруто обхватил лицо Саске руками, вынуждая его смотреть только на себя, словно тот был способен на это в его-то состоянии.       Ему, Узумаки Наруто, хочется верить потому, что он говорит так, будто непременно выполнит обещание и всё будет, как он скажет. Одна тёплая шершавая рука и вторая забинтованная приподнимали подбородок, прислонялись к щекам, притягивая. Саске, сдаваясь взгляду, ощущаемому на себе каждой клеточкой, беспомощно обхватил руку Наруто под локтём и держал её, сжимая.       Тот повторился для большей уверенности, что сказанное безусловно сбудется:       — Мы пойдём туда, куда мы захотим.