Сладко спит 12 лет

      Мягкая постель долго хранила в себе сновидения двух влюблённых, пока один из них не без горечи в сердце не поднялся и не ушёл. Куда он ушёл? Да как всегда по своему обычному расписанию, только на часа два-три позже обычного и без пробежки: душ, уборка, приготовление завтрака. Пока домашними делами на автомате занимались руки, полная мыслей голова раскладывала по полочкам впечатления от вчерашней ночи. Стоя на кухне, Ли вспоминал ощущения от холодной кожи под своими пальцами, мягкое прикосновение поцелуев — требовательных или нежных — широко раздвинутые ноги и хриплые стоны…       Запах гари быстро вывел его в реальный мир, и Ли подбежал к плите, уже оторвавшись от грёз о Гааре. А ведь Ли совсем не знает, что Гаара обычно ест на завтрак, да и ест ли вообще? Он знает несколько его любимых блюд, но подходят ли они на утро? Почти все — пресные, без особого вкуса, да и ингредиентов для их приготовления у Ли в холодильнике нет.       Пока Ли пытался экспериментировать на кухне, Гаара обнимал остывающую, но еще тёплую подушку коноховца. Песчаник нахмурился сквозь сон и проснулся. На лице его отпечатался след от складок ткани, взъерошились горящие рыжим в свете солнца волосы, но это не испортило его вид. А уж рассыпанные звездами по всему телу метки лишь подчеркнули белую кожу. Гаара сел на кровати, когда услышал грохот из кухни, попытался одеться («попытался» — потому что после потрясающей ночи в постели с Ли побаливали ноги, а одежду тот прибрал еще утром на полки в шкаф, поэтому пришлось искать свою футболку и шорты там). Гаара вышел из комнаты, ведомый чудесным ароматом, и забрел на кухню, где переворачивал все вверх дном Ли. Тот даже не заметил приближения красноволосого, пока тонкие руки не оплели талию.       — Доброе утро, Гаара! — тут же выпалил Рок, моментально краснея от прильнувшего к его лопаткам тепла.       Гаара не ответил в голос, но кивнул, потираясь о мягкую ткань спортивной майки.       — Чем пахнет? — спрашивает песчаник. — Вкусно.       — П-правда? Класс! Блинчики будешь? А омлет с колбаской? Или, может быть, чего-то еще хочешь? — улыбался Ли, уже поднимая крышку над сковородкой, испускающей беловатое облачко пара.       Гаара заглядывает тому через плечо (пришлось немного приподняться на носочки) и заинтересованно наблюдает за шкварчащей едой.       — Да, — коротко бросает он.       — Что? Блинчики, омлет? Могу сделать…       — Да, — перебивает Гаара голодно и с предвкушением. — Все хочу.       За столом пожелали друг другу приятного аппетита и принялись за завтрак. Ли опешил, когда увидел плоды своих постельных деяний. Разукрасил он вчера Гаару очень (неприлично:)) сильно: даже несмотря на отсутствие укусов, алые лепестки могли поспорить в яркости с волосами их обладателя. А тот, на удивление, даже не обращает, кажется, на них никакого внимания. Зато на обеспокоенный взгляд — да.       — Что? — коротко спрашивает Гаара и подцепляет глазами черные воронки напротив. Те небрежно скользят по чужой фигуре, мысленно смотря сквозь футболку, и тут же застревают на пристальном, но мягком лице напротив.       — Ничего! — отвечает Ли с опозданием, прекрасно понимая всю комичность своего поведения.       Каге, словно он на важном совете, откладывает вилку и опускает голову на руки, упираясь локтями в стол.       — Если так беспокоишься о метках, то зачем же было их оставлять? — усмехается хитрый пустынник.       Оба прекрасно понимали, насколько Рок Ли бывает неосторожен в своих эмоциях, как в повседневной жизни, так, по-видимому, и ночью в постели с любимым. Да и кто вообще способен сдерживаться и думать о подобных вещах, когда прекрасный человек сладко стонет под тобой от твоих же действий? — и снова: это понимали оба. Ли спрятал лицо в ладонях, пытаясь скрыть красные и острые, как карри, алые пятна. Гаара улыбался — широко и смущенно одновременно, умиляясь виду возлюбленного.       — Мне… — Гаара отвел взгляд и прикусил нижнюю губу. — Вообще-то очень… — Ли выглянул из псевдо-укрытия и уставился на красноволосого. — Понравилось, — закончил Гаара, борясь с той частью себя, что не желала раскрывать какие-либо эмоции, хотя делала это по чистой привычке.       Жар на щеках теперь полыхал вдвое сильнее. Подумать только: днем, даже после всего случившегося, Ли продолжает вести себя очень скромно и вежливо, словно и о слове-то таком — «секс» — вовсе не слышал, а ведь ночью действовал так, будто тщательно готовился к этому решающему шагу на протяжении нескольких месяцев, проявил себя, по сути, ведущим, доставляя огромнейшее удовольствие в каждую клеточку тела — так чувствовал Гаара и от того его желудок сейчас приятно напрягся.       — Я скрою их песком, своей песчаной защитой, Ли, — говорит Гаара успокаивающе и ненадолго замолкает. А потом ненавязчиво спрашивает: — Сильно видно?       — Очень! — восклицает Ли, то ли со смехом, то ли сквозь плачь. — И-извини…       — Повторяю, — Гаара кладёт руку на перебинтованную ладонь юноши и бархатно заканчивает: — Мне понравилось.       Теперь красноволосый плавно спускается от лица к открытым плечам, исполасованным уже розоватыми отметинами от ногтей.       — Как твоя спина… с плечами?.. — спрашивает он.       — Ха-ха, все в порядке, не волнуйся! — улыбается Рок и показывает большой палец, подтверждая слова широким жестом от груди. — Все быстро заживёт и, к тому же, вовсе не болит. — Хоть Гаара о своём сожалении не проронил ни слова, оно плескались в прозрачных бирюзовых глазах. Ли позволяет себе отметить, опускаясь все глубже в бездны озер песчаника: — Мне тоже понравилось…       — По тебе видно. — Звучит как предложение повторить. — Может быть, намазать заживляющим кремом?       — А-э… Пожалуй, можно, — отвечает Густобровик.       — Только ты, наверное, не дотяешься до туда, где…       — Хочешь помочь? — выпаливает Ли с тайной надеждой.       Гааре остается только улыбнуться:       — Сначала позавтракай.       Холодный крем быстро нагревался от жара тела, но при этом помогал исцарапанной коже спины и плеч. Хотя, как считал сам Ли, расслабляется он именно от поглаживающих круговых движений сильных пальцев, владелец которых сидит позади него на застеленной уже кровати и дыханием теребит черные волосы на затылке. Рок сидит на краю и пытается слушать его, не отвлекаясь на бьющиеся в голове образы.       — Спасибо, — говорит Ли, когда Гаара накладывает последний мазок поверх очередной отметины рядом с правой лопаткой.       Гаара кивает и усаживается рядом с Ли, закрывает крем и кладёт его на тумбочку.       — Гаара, — зовёт Ли с нотками грусти в голосе. — Тебе нужно возвращаться, да?       — У меня есть время до полудня, — успокаивает песчаник. — А после нужно снова становиться Казекаге.       — До полудня? — У Ли округляются глаза и лезут на лоб густые брови. — Но уже час дня!       Гаара отвечает на бурную реакцию непривычной для своего скованного вида поведением: так же расширяет от удивления глаза и даже позволяет себе наклонить голову в бок, как кошка.       — Так много времени? — уточняет Гаара. — Почему ты не разбудил меня?       — Я не хотел… Я же знаю, как ты спишь. Вернее, не спишь, — грустно комментирует Рок и резко вскакивает с кровати, убегая в ванну по-прежнему без майки. Оттуда он приносит вещи Гаары. — Я их убрал тут… Можешь переодеться. А я подумаю, как можно добраться до гостиницы побыстрее… О! Точно! Я могу понести тебя на спине — так мы точно сыкономим время!       — Не нужно, Ли, — говорит Гаара. — О нас правильно подумают… К тому же, — он берет протянутые вещи и направляется в ванну, — раз я все равно опоздал, то торопиться нет смысла. И пойду я по улицам Конохи один, Ли. Так будет лучше.       Густобровик озадаченнно уставился на Гаару, который грациозно (насколько это возможно с побаливанием в ногах) исчез за дверью и заперся в сан-узле.       Пока Ли придумывал новые способы убеждения, песчаник разглядывал оставленные метки. С теплотой снова пронеслись перед ним картины ночи: как Ли пытался спокойно лежать на своей стороне, но не выдержал и перевернулся, как они столкнулись взглядами, затем губы, особенный напор со стороны мастера тайдзюцу, как Гаара отдался без остатка, как млел от каждого прикосновения, от эмоций на лице черноглазого, его последней улыбки.       Гаара нащупал высеченный шрам на лбу и вспомнил, как Ли прикладывает к знаку губы… Наверное, кандзи ему нравится, иначе как объяснить особую любовь Ли оставлять на нем поцелуи?       «Любовь», — подумал Гаара сам про себя.       Он включил воду, в какой дети леса себе явно не отказывали, и принялся за водные процедуры, открывая на теле еще миллион таких же отметин, что и на шее.       В конце, стоя перед зеркалом и проверяя всего себя с помощью третьего глаза, Гаара пытался песком скрыть и сгладить все «светящиеся» места. Защита выпорхнула из тыквы, словно джин после долгого заточения предстал перед хозяином лампы, и покрыла все его тело, обесцвечивая и без того бледную кожу и глаза.       Сделали именно так, как и сказал Гаара: тот вышел из дома Ли один, хотя коноховец пылко предлагал всеми возможными способами сопроводить Каге до гостиницы. Но Гаара на любое предложение отвечал отказом. Напоследок, когда он уже взялся за ручку двери, Рок быстро наклонился и чмокнул любимого прямо в макушку, в только вымытые и просушенные волосы. Гаара нежно улыбнулся и вышел, параллельно цепляя поверх песчаной защиты свое обыденное выражение — свою маску безразличия ко всему, кроме политической жизни Суны. Да, он идет по улицам чужой деревни в обыденной одежде, в какой был вчера вечером, но и Каге необходим порой отдых, да и на глаза он редко кому попадался: Гаара решил передвигаться по крышам, под палящим солнцем, редким для такого места, как Коноха. Здесь и вправду было трудно умирать от жажды и голода, от бесконечного жара песков и постоянной нехватки тени. За это — за легкую доступность к жизненно важным ресурсам — он и недолюбливал леса. Конечно, всюду есть свои проблемы и сложности, но уж слишком остро ощущалась разница между двумя дружными странами — Ветра и Огня.       Витая глубоко в мыслях и настраивая себя на роль правителя, Казекаге и не заметил, как быстро домчался до гостиницы и влетел в окно собственного отдельного номера. Даже не номера, а едва ли не отдельного дома — настолько широко жили приезжающие богачи и редко — правители, как он или феодалы.       Но изменений в поведении, в самом сердце гостиницы, было невозможно не заметить. Суета (Гаара бы сказал — бешенство) поражала своей силой. Что-то случилось? Хотя, если подумать, то случилось: ночью Казекаге, правителя Суны, не оказалось в номере, и он до сих пор не появлялся, а время уже подогревает все жилы в рассерженном советнике. Гаара почувствовал агрессию и раздражение, огромной серой массой поднимающейся к его номеру. Он вздохнул и приготовился выслушивать назидания старшего Собаку но.       В дверь постучали, хотя она явно уже давно была открыта какими-нибудь запасными ключами. Канкуро неглядя вошел и застыл в дверях, с приоткрытым от возмущения ртом уставившись на младшего брата. Быстро захлопнул дверь за собой и кинул резкое:       — Какого черта? Я же весь персонал всполошил! АНБУ уже хотел звать на помощь — искать тебя, красную твою морду, по всей, мать ее Хокаге, Конохе!       — Канкуро, — откликнулся Гаара низким голосом.       — Ну Гаара! — выдавил кукольник, выставляя в разные стороны руки. — А если бы что-то случилось? Хотя нет! Уже! Уже что-то случилось! Куда ты подевался? Объясните мне, Казекаге-сама!       — Не. Кри-чи, — по слогам произнёс правитель и успокоил нрав старшего холодным расчетливым взглядом. — Я тебе расскажу все, когда мы доберёмся до Суны. Сейчас вокруг слишком много лишних людей.       Сочетание слов «лишние люди» поддело Канкуро больше не задавать вопросов и не разбрасываться неприятными словами.       — Если будут спрашивать обо мне, говори, что я прогуливался по ночной деревне, — заявляет Гаара и бредет к аккуратно висящим на вешалке камзолу и брюкам — своей привычной форме. Рядом — белые, как редкий снег, одежды Каге. Только сейчас советник замечает простоту одежды Гаары, в которой он якобы прогуливался.       Канкуро вышел, чтобы лишний раз не видеть бледность кожи младшего брата, и спустился вниз — успокаивать взволнованных до потери адекватности людей.       — Он решил прогуляться по ночной деревне, — говорил кукольник.       А сам с беспокойством, как порядочный и ответственный старший брат, прикидывал, куда же мог запропоститься Гаара ночью, еще и в таком простом виде. Явно не на сходку любителей выпить — Канкуро о таких встречах и сам все знал — и точно не к Наруто. Гаара слишком уважает чужое свободное время, возможно, за неимением собственного. Но смущало кое-что еще: Гаара выглядел так, будто от души выспался и ему явно что-то перепало. Канкуро знает этот взгляд, и появляется он только при появлении в поле чувств Гаары…       — Ли, — выдыхает Канкуро и слышит, словно себе в одобрение, как открывается дверь в номер Казекаге.       — Ну? — в который раз Канкуро подходит к рабочему столу Гаары и задает один и тот же вопрос из двух букв.       Из-за опоздания Казекаге пришлось выдвигаться в страну Ветра намного позже, поэтому вернулись они уже в ночь на третие сутки, хотя планировали возвращение на утро вторых. Теперь, пока за окнами пустыня пожирает остатки дня, чья кровь алыми бликами разливается по всем просторам деревни, Гаара работает над накопившейся за время его отсутствия очередной стопкой бумажек. Ей богу, ему пора давать прозвище «Бумажный Гаара», а не «Песчаный».       — Я не могу понять вопроса по двум буквам, — отвечает невозмутимый бумажник песчаник и так и не отрывает глаз от строчек в докладе.       — Ты хотел рассказать о том, куда подевался ночью из гостиницы в простой одежде. Ответу «Решил прогуляться» я не поверю. Ты ведь и раньше «гулял», но при этом никогда не опаздывал. Что случилось?       Гаара отрывается от документов и переключает внимание на пейзаж в открытом окне.       — Канкуро, я работаю, — отвечает он.       — Ты бы сейчас уже домой шел, если бы мы вернулись вовремя.       Гаара по-детски откинулся на спинку кресла и едва заметно надул щеки — его отчитывает старший брат, как унизительно.       — Ты прав, — в итоге выпаливает красноволосый и встаёт из-за стола. — Я должен возвращаться домой. Идем.       — Так просто не отвяжешься! — рычит Канкуро и топает вслед за младшим, находу беря стопку документов с собой. — Расскажешь дома, понял?       Гаара прикрывает глаза и, казалось бы, не слушая брата, уходит вперед. Он и сам понимал, что в ближайшее время должен был поведать о «ночном приключении», поэтому находу уже разрабатывал приемлемые кукловодом фразы и последовательность повествования. Несмотря на пока скромные познания в области эмоций людей, Гаара научился предвидеть различного рода реакции члена семьи (хотя не сказать, что сам Канкуро пытался что-либо от брата скрывать).       Домой они вернулись, когда за окнами луна тяжело засела на своём привычном месте.       Тут же из Казекаге и его советника Гаара и Канкуро стали собой — обычными младшим и старшим братьями семьи Собаку но. Оба отправились в свои комнаты, чтобы переодеться. Канкуро вышел первым и пошёл на кухню, чтобы поставить греться воду в чайнике. Невысокая гора грязной посуды мерзко умоляла избавить ее от страданий, чем кукловод и решил заняться, пока красноволосый засранец слишком долго прибывает у себя. Когда на дне одной раковины уже остаются только пара чашек и ложки, а во второй отмокают в воде стаканы с чем-то засохшем на дне, Канкуро слышит едва уловимый звук шагов. Он нагоняет на себя мрачный вид, но тот улетучивается, стоит кукольнику увидеть оставленные на коже младшего отметины. Чистая кружка едва не вываливается из его ловких рук. Он ставит ее обратно в раковину, не спуская с глаз Гаару, и с повышающимся голосом ругается на всех подряд языках.       — Это, бл@дь, что такое? Это кто н@хуй? Как?.. — нечленораздельно и сквозь мат выдавливает старший Собаку но.       — Сядь за стол и прекрати ругаться, — властно, но успокаивающе отвечает Гаара, пытаясь обратить глаза шокированного Канкуро видом россыпи засосов на ключицах и шее, что не закрывала футболка, обратно — себе в лицо.       Прежде, чем упавший на стул Канкуро успевает опомниться и снова начать задавать глупые вопросы, Гаара начинает объясняться:       — В ту ночь мы ходили в кинотеатр.       — «Мы»?       — Я и… Ли.       — В кинотеатр?       — Да.       Канкуро ответил неприличной рифмой и поднес к обескровленным щекам ладони.       Гаара продолжил рассказ, медленно и осторожно подводя Канкуро к заветной сцене.       — Я его убью, — пообещал Канкуро и продолжил давать бессмысленные обещания в подобном духе. — Когда-нибудь — обязательно.       Оба сидели уже с опустевшими кружками горячего чая. Гаара дал брату немного времени и уже собирался продолжить, как кукольник вдруг заговорил, словно не услышал только что историю, откуда у брата столь яркие и говорящие обозначения на теле.       — Ладно, так, хорошо… Видимо, из-за этого ты и выглядел так… — он вздохнул и посмотрел на Гаару. Все еще слишком рано повзрослевшего ребенка в его глазах. — Сделанного не воротишь…       Гаара молча кивнул.       — Эй, скажи-ка мне, — проговорил старший с ехидной улыбочкой на губах и поставил локоть на стол. — Ты ведь нагнул его, да? Как он? Громко стонал, а, братец?       — Ты извращенец, Канкуро, — ошпарил Гаара и покосился на брата из-под редких ресниц.       Тот лишь усмехнулся:       — Ты сам знаешь мое отношение к этому Ли. Так дай порадоваться, ну? Уложил его на лопатки?       Гаара поднес ко рту чашку, продолжая очень красноречиво вглядываться в муть зрачков кукловода. Обладатель кандзи не дождался понимающей реакции и ответил прямо:       — Нет, я не уложил.       — В смысле? — не понял Канкуро, но осознание обратного быстро вернуло его пылкость. — Теперь я точно убью его, — оскалился Канкуро и бессильно положил голову поверх ладоней на столе. — Как он… Как ты вообще?.. Он!.. Тебя!..       Еще какое-то время Канкуро высыпал, как песок, из головы всю созданную рассказом о похождениях Гаары и Ли кашу, пока не замолчал.       — Когда ты прознал о наших отношениях, реакция была более бурной, — отметил младший.       — Бли-и-ин… Это же получается, если я его все-таки пойду убивать, то и с тобой сразиться придётся, да?       — Канкуро! — зашипел Гаара на старшего, но тот всего лишь рассмеялся.       — Все нормально, не переживай, бой против тебя для меня страшнее чего-угодно. Просто я реально не ожидал, что снизу окажется… не Рок Ли. Тебе хоть не было больно?       — Если бы мне было больно, Ли бы уже давно умер.       — А, ну да, он же буквально с огнем играет. Вернее, с песком. Интересно, а если песок все-таки атакует, то куда он попадет: в член или…       — Ну перестань! — снова повышает голос Гаара на хихикание старшего, и тот кладёт руку красноволосому на плечо.       — Ты же понимаешь, к чему может привести неосторожность? — бывший веселящийся Канкуро исчез. Теперь перед Гаарой сидит серьёзный советник, заботящийся о благополучии Суны, как и сам Казекаге.       Гаара кивнул еще раз.       — Будь внимательнее, Гаара. Не хватало нам без вести потерять и Пятого Казекаге, — ворчит старший и в ту же секунду снимает с себя маску советника, заинтересованно поднимая бровь. — Тебе хоть… понравилось?       Канкуро замечает, как прозрачные глаза уходят в глубокие мысли, и холодные скулы быстро загораются бледным румянцем.       — Да, — признается Гаара.       Ну все. Это навсегда. Если сам Гаара не был против быть снизу, то завтра наверняка пойдет дождь из крабьих ножек или в пустыне, наконец, образуется море. Кукловод был уверен, что даже если Ли и попытается занять ведущую роль, то Гаара ему самолично кое-что оторвет и в глазницу вставит. Что ж… Канкуро решил для себя не углубляться в интимную жизнь младшего брата, только попросил в следующий раз, если он, конечно, случится, во-первых, не опаздывать никуда, а, во-вторых, сдерживать напор Ли, чтобы «вот такого боевого раскраса больше не приходилось видеть никому».       С того разговора все шло своим чередом, будто никакого разговора и не было. Работа кипела, бурлила и продолжала заглатывать обоих с ужасающей силой голода. Гаара даже забывал про обеденный перерыв, и Канкуро приходилось частенько наведываться к братишке, чтобы напоминать о том, что Гаара человек, и ему тоже нужно питаться.       — Прямо как Ли, — однажды произнёс Казекаге, выслушивая очередную порцию назиданий. — А еще ты, Канкуро, становишься похож на Темари.       — Хах, она ведь тоже приносила тебе еду, да?       Гаара впивается в кусок хлеба, словно тот был последним в его жизни.       — Темари, кстати, должна была письмо какое-то передать, — напоминает Канкуро. — Не раскопал его еще?       — Нет, — Гаара смотрит сквозь пространство, вспоминая переданные ему письма от Конохи: Темари с Шикамару, Наруто и еще от левых людей, каких последний может невзначай приписать. Адресованные лично Собаку, но Гааре письма, проверенные АНБУ Песка по всем возможным критериям на наличие взрывных печатей — к примеру, аккуратно лежали в столе Казекаге в ожидании своего часа. Этим же вечером он планировал заглянуть в их содержимое — уже чесались руки от предвкушения.       — Ладно уж, я пойду, — говорит Канкуро и поднимается, забирая со стола опустевшие контейнеры.       Он не успевает выйти, как в кабинет с формальным стуком бросается недавно назначенный шиноби с письмами в руках.       — Здравствуйте, Казекаге-сама! — выдыхает он и быстро кланяется. — Вам пришло письмо!       Шиноби передаёт конверт правителю и быстро ретируется под строгим взглядом Канкуро вон из помещения.       — Что там? — спрашивает советник и видит, как брат хмурится: то ли сердится, то ли озадачен чем-то — трудно сказать.       — Это личное, — бросает Гаара и просит Канкуро выйти.       К подобному ответу от младшего брата кукловода жизнь не готовила, но спорить с Казекаге, когда на его лице проявляется нечто, напоминающее злобу, себе будет лишним и даже опасным. Да, старший Собаку, но все еще помнит то время, когда Гаара не был «исправлен» Наруто, когда в глазах джинчурики Шукаку плескались лишь ненависть и одиночество. И полный мрак…       Канкуро исполнил просьбу, кинув слова вроде «Не задерживайся!» напоследок.       Гаара сидит за столом с письмом лично от Какаши Хатаке на руках. Шестой Хокаге пишет лично? Насколько для этого тревожны должны быть обстоятельства? Нужно ли готовиться к собранию пяти Каге? Хотя в этом случае письмо бы отправили совсем другим способом.       Гаара решился не мучиться и открыл конверт, на первых же строках стискивая зубы и напрягая пальцы.       «Казекаге Собаку но Гаара, Вам пишет Какаши Хатаке из Конохи. Это письмо адресовано лично Вам без каких-либо ненужных формальностей, поскольку это дело касается лишь Вас и еще одного человека. Но оно способно перерасти в проблему между нашими странами — Вы это должны понимать, как глава деревни, как Казекаге. С моей стороны важно понять Вас, как человека, как юношу. Но я пишу это письмо не для обмена сантиментами.       Когда Вы были в деревне Листа в прошлый раз, я приказал втайне следить за Вами — Вы, несомненно, чувствовали чакру членов АНБУ Конохи и, я думаю, понимаете причины этого приказа. После донесения выяснилось некоторое обстоятельство»…       Пальцы сами сжали хрупкий лист бумаги и смяли в кашу ненавистный текст. Читать дальше было слишком. Гаара долго держал письмо в руках, склоняя перед ним голову, словно боялся на бумагу смотреть.       Какаши, и раньше подозревавший о тайной связи Собаку, но Гаары и Рок Ли, теперь полностью убедился в своих догадках. Да, Гаара чувствовал чакру первоклассных шиноби из АНБУ и даже точно определил их источники. Он чувствовал их и в кинотеатре, и в зале, и на пути к дому Ли, и тогда, в тот самый момент — они все видели. Увидели и донесли о блаженной ночи Казекаге, проведённой с мастером тайдзюцу Конохи.       Ночь не смогла их скрыть.       Писать подобное письмо значит показать свое беспокойство со стороны Какаши. Гаара понимает это, как и дальнейшие предупреждения. А так же возможные последствия, если кто-либо из недоброжелателей, да и просто кто-то из шиноби Песка, вдруг выяснит об их с Ли любви.       Однополые отношения не были запрещены в Конохе — это Гаара знал, но никаких реформ в собственной деревне он не проводил на этот счёт. И сейчас об этом глубоко жалеет. Введение подобного разрешения может обернуться в головную боль как для Гаары, так и для советников на лет десять или больше. В лучшем случае, конечно, песчанику удастся это провернуть всего за пять лет, но и тогда слишком разглашать о своей близости с Ли из Конохи будет слишком опасно. Это в любом случае будет опасно и для внутренней политики, и для внешней…       Дочитывать письмо не было необходимостью: в нем говорилось абсолютно все то же, что Гаара и сам прекрасно понимал.       Но он просто не способен отбросить свою любовь. Как же все эти пьянящие поцелуи? Будоражащие кровь прикосновения? Великолепные красноречивые взгляды? Нет, что угодно, какое угодно наказание, но только не пустой мир бесконечных политических проблем и правления без жизнерадостного Ли. А как же Наруто? — спросил бы кто-то и тут же бы сгинул в хватке песчаного гроба. Любовь к Наруто и любовь к Ли — две разные вещи — этот урок Гаара усвоил уже давно, когда впервые почувствовал ревность и в ту же ночь — искреннюю чистую любовь.       Гаара склонил голову и незаметно для себя отдался воспоминаниям, призывая все силы сна вновь вернуть себя в ту проклятую, но магически приятную ночь.

***

      Ветер Конохи продолжал играть с красноватыми локонами, блестящими у корней от выступившего пота. Гаара жадно вдыхал чужой влажный и хрустящий кислородом воздух, пытаясь перебить осевшую в лёгких духоту переполненного гостями и запаха алкоголя зала. Новость о появившемся на свет новом члене клана Узумаки быстро облетела всю деревню и настигла внезапным приглашением семью Казекаге на небольшой по меркам Наруто праздник. Гости — самые близкие друзья, в том числе, разумеется, Гаара и его вечный спутник Канкуро. На приглашение нельзя было ответить отказом, поэтому Каге с удовольствием решил некоторые горящие дела и сумел присутствовать на ужине. Вот только он наивно предполагал, что это все-таки будет ужин, а не знакомство с новыми алкоголесодердашими продуктами, начиная с конфет и заканчивая подаренными бутылками. Сам Казекаге долго отказывался от предложений выпить со всеми, но увидев, как легко Канкуро уходит в веселость, Гаара не смог удержаться от любопытства и согласился выпить один бокал. Один. Бокал.       После четвёртой стопки и одного бокала чего-то сладковатого ему стало нехорошо, и пришлось выйти на улицу, чтобы случайно не испортить всем вечер своим позеленевшим лицом. Теперь ему стало еще хуже, потому что снаружи все плавало в цветных кругах, и организм в ужасе гудел всеми голосами в висках, отзываясь неприятным «бух-бух-бух».       Вдыхая воздух через зубы, Гаара заметил стоящего поодаль от него шиноби в зелёном, как только рассыпанная по веткам весной листва, комбинезоне.       — Здравствуйте, Казекаге-сама, — поприветствовал Рок Ли и чуть поклонился.       — Здравствуй, Ли, — ответил Гаара. — Но не стоит называть меня столь формально.       — Почему же? Это проявление уважения к правителю чужой деревни — я не могу без!..       — Я чувствую себя неловко перед тобой в этой ситуации, — тяжело признается песчаник и складывает руки на груди в излюбленной манере. Признаться честно, Гааре никогда не было чуждо тщеславие, и приставка «сама» ему бы льстила, если бы не была прикреплена к статусу Каге.       — Почему ты не с остальными? — спрашивает Гаара. Не то чтобы он хотел развязать разговор, просто навязчивую тишину хотелось заполнить хоть чем-то, кроме шелеста травы и довольных звуков отравляющихся гостей.       — На меня алкоголь очень плохо влияет, — говорит Рок Ли и смущенно теребит волосы на затылке.       — А, точно, — вспоминает Гаара битву Ли с Кимимаро.       — А вы почему не со всеми?       — Вышел подышать.       — Вам нехорошо? Может быть, хотите чего-нибудь?       — Все в порядке.       — Вы выглядите… не очень в порядке.       «В каком смысле?» — хотел было спросить Гаара, но язык вязко потонул во рту, как в кислоте, и пришлось только махнуть в сторону собеседника ладонью в непонятном жесте.       — М-можно спросить? — говорит обеспокоенный Ли.       Гаара кивает, закрывая глаза.       — Почему вы так долго сжимаете кулак на груди?       Собаку, но младший переводит глаза на Ли, затем опускает — на руку. Тонкие пальцы вцепились в ткань камзола с левой стороны — там, где под ребрами должно стучать израненное сердце. Гаара расслабляет руку и опускает ее вдоль тела.       — Скажи, Ли, — низким хриплым голосом, словно сорванным в измученном крике, шепчет Гаара. — Ты когда-нибудь чувствовал ноющую, но не сильную, не резкую боль в душе, когда видел своего друга рядом с кем-то еще? Когда он держит за руку кого-то, кроме тебя, и ты понимаешь, что вроде все так и должно быть, но боль при этом не уходит.       — Вы говорите о Наруто? — Ли напрягается под угрожающим, пусть и отпалированным алкоголем взглядом Казекаге.       Алкоголь вспышкой выдавил перед взором Гаары войну, когда второй Мицукаге взглянул на них двоих — Наруто и Гаару — и отметил, что из них вышла «неплохая парочка». Гаара тогда почувствовал, как по телу разливается странное тепло, и губы дрогнули в чем-то на подобии улыбки.       Но… Никто не предал этим словам значения, кроме него самого.       И затем Наруто влюбился в Хинату, и сердце надломилось в новом месте.       — Ответь. — Гаара выдавал нотки просьбы, словно его голос и скупое на выражение эмоций лицо никак не могли принадлежать одному человеку.       — Да, чувствовал, — признается Ли, сглатывая тяжёлый ком в горле.       — Что это за чувство? Такое тяжёлое и…       — Ревность, — резко выдаёт скромный Ли и опускает глаза. — Я… могу сравнить описанное вами только с ревностью.       — Ревность?.. — озадаченно Гаара склоняет голову в бок, как кошка. — Как же я… — Его рука снова тянется к камзолу, но останавливается на пол пути. — Я ревную?..       — Такое бывает, если у вас есть любимый человек. Вы знаете, что не можете запрещать ему любить кого-то другого, но все равно в вас вспыхивает ревность, и даже гнев, когда она…       — А ты говоришь сейчас о Сакуре? — интересуется Гаара, чем вгоняет и без того смущенного Ли в краску.       — Да, пожалуй… Я ведь любил ее когда-то…       — А сейчас?       — Я в-верю, что безответной любви не бывает! — Ли выудил из себя уверенное лицо и широкую улыбку, встав в позу крутого парня. — Моя сила юности столь сильна, что помогает мне преодолевать любые трудности, поэтому столь прекрасное чувство, как любовь, во мне никогда не увянет ни при каких обстоятельствах! Я люблю свою деревню, своих друзей и буду всегда их любить, и если мне суждено сплести с кем-то свою судьбу, то это точно будет по большой взаимной любви!       Алкоголь добавил своей искры, и Гаара почувствовал это в новом для себя состоянии — он рассмеялся. Искренно и тепло, тихо, своим сыпучим голосом, словно ветром разгонял по пустыне песчаные волны. Темноволосый уставился на столь прекрасную картину, пытаясь во всех красках запечатлеть ее в своей памяти.       — У вас такой красивый смех, Гаара-сама!       Собаку, но еще немного дрожал в неожиданном для себя припадке, так и не понимая, отчего он смеется, и легко вздохнул полной грудью. Только потом до него доходит, что Ли сделал ему комплимент (да, кажется, это так называется).       — Спасибо, — отвечает Гаара. — Я еще многого не знаю о любви, но раз она бывает только взаимной, то нам обоим не стоит слишком сильно обращать внимание на ревность.       — Вы правы! Нас ждут еще долгие годы, полные приключений и испытаний, и одно из них мы, кажется, уже прошли!       — Мы… — задумчиво повторяет Гаара и переводит взгляд на Ли, на его блестящие волосы, в светящиеся живым светом глаза, руки…       Спонтанное желание, являющееся для Казекаге допустимым только по пьяни, вспыхнуло в его голове, и рука сама потянулась к ладони Ли. Бинты закручивались вокруг нее и дальше — до первых фалангов, скрывая бесконечные шрамы и воспоминания о них, словно Ли пытался спрятать за белыми тряпичнями лоскутами свое прошлое, какую-то часть себя настоящего. Гаара держал в руке забинтованную ладонь парня, не издавая ни звука, пока сам мастер тайдзюцу смотрел на него с ожиданием необычного. Что в итоге и получил.       Гаара осторожно поднес левую руку Ли к губам и невесомо прикоснулся к спрятанным под бинтами костяшкам. Ли хорошо запомнил этот момент, во всех деталях. Как тонкие пальцы берут его ладонь покрепче, обхватывают и очень плавно тянут вверх, к порозовевшим от градуса спиртного тонким сухим губам. Как в свете желтоватых фонарей подожглись алым закатом красные локоны, и кристально-чистые радужки, подобно бирюзе сверкающих звезд, потухли под тёмными веками.       Гаара вспоминал убитого дядю, что первым объяснил ему значение слова «боль». И сейчас душевная боль, что страшнее любой другой, внезапно утихла, словно мимолетный поцелуй, оставленный на чужой руке, подействовал на нее лекарством.       Из зала донесся крик, что-то опрокинулось, и бесшабашная ругань отвлекла стоящих друг напротив друга парней. Гаара отпустил чужую руку, и Ли мгновенно отвернулся, пряча раскрасневшиеся щеки.       — Гаара! — орал Канкуро, выходя пьяной походкой из зала на свежий воздух. — Ты где, а? Мы пошли-и-и!       — Вам, наверное, пора, — промямлил Ли и обращение «Казекаге-сама» потонуло в немом крике, когда Гаара шагнул к нему ближе и упёрся лбом в его плечо. Прикосновение длилось недолго, и вскоре в свете ночи Ли остался стоять один, отчего-то тоскливо провожая скромную фигуру Гаары, идущего уверенной походкой вслед за группой веселящихся друзей.

***

      Гаара открывает глаза, когда солнце обжигает закатным светом. Запах пустыни возвращает песчаника в реальность, и он со вздохом продолжает работу, больше не вспоминая о письме от Какаши Хатаке. Благодаря осторожности их с Ли встреч Гаара не имел представлений, чтобы кто-либо из его многочисленных врагов внезапно прознал о их любви. Если это и произойдет, что ж… Тогда и настанет момент для вскрытия их отношений, и очень много придется объясняться и терпеть от людей, не только от старых советников. Но Гааре почему-то кажется, что когда это произойдет, пусть сквозь боль, пусть сквозь скандалы и непонимание, но с души спадёт огромный валун, сдавливающий его грудь уже очень долгое время.       «Нужно поговорить об этом с Ли, » — думает правитель Суны и погружается мыслями в стопку отчётов с незаметной ни для кого улыбочкой.       — Значит, они снова собираются пересечь нашу границу? — спрашивает Канкуро, заглядывая в прошение от Хокаге.       — Да, — отвечает Гаара, держа в руках листок.       — Разве они уже не посылали на то место одну из своих групп? Вроде там у них какая-то миссия была высокого ранга.       — Видимо, что-то случилось.       Канкуро звучно зевает и отходит к окну кабинета Казекаге:       — Тогда нужно просто дать им разрешение на пересечение границы и все, — он потягивантся, разминая затекшие мышцы, как только проснувшийся кот.       Тишина и задумчивое бездействие со стороны младшего брата показалось довольно… странным обстоятельством.       — Что не так? — спрашивает Канкуро.       Гаара будто просыпается и откладывает лист с прошением в сторону, подставляя к подбородку пальцы.       — Задание действительно было высокого ранга, поэтому на его исполнение отправили сильных шиноби Листа. Если не справился первый пропущенный отряд, то есть вероятность, что провалится и второй.       — Это, конечно, возможно, но ты не считаешь, что и Хокаге об этом задумывался?       — Да, сейчас список тех, кого просят пропустить, состоит из более способных шиноби.       — И почему ты тогда заводишь этот разговор? Они сами разберутся со своими заданиями, наша задача — пропустить их и все.       Канкуро оборачивается лицом к спине Гаары, сидящего за столом. И снова младший Собаку, но молчит.       — Что не так? — хрипит обеспокоенный странным поведением брата кукольник.       — Первый отряд так и не вернулся в Коноху, — мрачно вещает Гаара.       — И что? — хмурится старший.       — Они все еще там, на территории выполнения задания. А раз они не возвращались через Суну — более близкий путь отхода — и им шлют помощь, значит, либо вся группа погибла, либо захвачена в плен врагами, либо просто не способна на выполнение задания.       — А что за задание такое?       — Защита «особого лица» от покушения на его жизнь и выслеживание злоумышленников.       — Хм, не похоже на задание слишком высокой сложности. Но, тем не менее, парни из Листа неплохи и в состоянии сами решить свои проблемы, — Канкуро обходит стол и глядит в список пропускаемых. — Нифига себе, — выдаёт кукольник, бегая по списку глазами, а затем поворачивается к Казекаге всем телом. — Это какой же силы должны быть «злоумышленники», чтобы против них ставить двух членов АНБУ, Сая и… и Кибу?! И еще…       — Ли, — вздохнул Гаара, и его напряжённые плечи с дрожью опустились.       — Дак вот отчего ты…- Канкуро смолкает под резким взглядом Гаары и кладёт лист с прошением перед ним. — Ты все равно обязан подписать это. — Снова советник смотрит на Казекаге, в его пустые глаза. — Как я и говорил, они сильные и разберутся сами. А если волнуешься за своего парня, то только зря портишь нервы.       — Разве ты бы отпустил Кибу на моем месте?       На лице Канкуро застыла злоба:       — Жизнь шиноби — это бесконечная череда смертей и опасности! — рявкнул кукловод, словно перед ним сидел не правитель деревни Песка, а нашкодивший ученик. — Разве быть шиноби не значит становиться сильнее и смотреть смерти в глаза, а?       — Я…       — Все будет нормально.       — Не звучит многообещающе.       — Знаю, — кидает Канкуро и тяжело вздыхает. — Понимаю, если ты хочешь бросить какие-нибудь наши силы им на подмогу, но я бы на твоем месте этого бы не сделал.       Канкуро в последний раз бросил взгляд на Гаару, что решился-таки дать согласие на пересечение границы, взял документ у него из рук и понёс передавать его в Коноху.       — Мы уже давно расстались с Кибой, — шепчет Гааре и застывает ненадолго в дверях Канкуро.       Зачем, зачем ты сказал это, Собаку, но Канкуро, перед тем, как оставить Гаару одного?       Песок выедал глаза и вгрызался в кожу лица — единственное незащищенное одеждой место, кроме пальцев рук. Сила трёх Врат постепенно иссушала сражающегося против молниеносного противника Рока Ли, но тот упорно стоял на ногах, не обращая внимания на истощение и неудобно зыбкую поверхность под ногами.       — Четвертые Врата Боли, откройтесь!       Ли окутал голубоватый свет, похожий на всплеск чакры, но к ней отношения никакого не имеющий. Словно под прессом начинают разрушаться мышцы, и все тело захлестывает ужасная боль. Ли срывается с места и врывается на территорию вражеского шиноби, сжимая кулак для удара.       Используя стихию молнии, тот уклонился с невероятной скоростью, и покров чакры, защищающий его тело, вмиг оказался сконцентрированным в ноге. С размаху враг ударил по Ли, и мастер тайдзюцу выпал вперед, едва увернувшись. Где-то за спиной, среди падших без сознания товарищей, послышалось цоканье механизмов марионеток.       Дверь пропустила хозяина в дом, и Гаара прошел на кухню, по пути стягивая с себя одежду Каге. Белоснежная мантия прекрасно спасала от резких солнечных лучей, но оставалась, по мнению Гаары, не слишком удобной для ношения. Он привык, чтобы никакие складки и ткани не развивались при каждом шаге, поэтому его порой раздражали комплименты в адрес его облачения в одежду Казекаге.       Гаара повесил тряпки на место и ушёл на кухню, чтобы успокоить голову холодным чаем. Сегодня еще нужно будет сходить в теплицу и проверить рост одного из кактусов — его листья засохли…       Когда рука привычным движением бросает в пакет остатки какого-то мусора, Гаара замечает две слишком пугающие вещи: во-первых, в доме слишком тихо — не похоже, что Канкуро возвращался в дом, хотя обычно его никак не заставить задержаться на работе больше положенного. А, во-вторых, в корзине для мусора покоится скомканная бумажка с виднеющейся подписью Хокаге в самом углу скрученного листа. Песком Гаара вынимает бумагу из мусора и расправляет, пытаясь вчитаться в смазавшиеся строчки. Глаза вспыхивают, и песок рефлекторно сжимает хрупкую бумагу на манер песчаного гроба, остро реагируя на эмоции повелителя.       В следующую секунду документ лежит на столе, а дверь с грохотом захлапывается, нарушая покой стен — отовсюду сыпятся песчинки.       Дыхание не успевает восстановиться после предыдущей атаки, как тут же враг наносит следующий удар. Канкуро успевает отбросить Ли в сторону нитями чакры, но сам оказывается в поле действия вырвавшейся молнии.       — Идиоты, — комментирует напавший и ухмыляется, заряжая новую молнию.       Не было никакого задания. Нет никаких людей, которые требуют защиты. Есть только ненавидящий весь мир повелитель молний, а в особенности — Коноху и Суну — за их внезапный союз, против которого когда-то выступал он — один из бывших советников Казекаге.       — Провести вас через пустыню, заставляя изнемогать от ее условий, было так просто! Вы и представить не могли, что вас ожидаю я! Шикоу Хамору*! — злодей ненадолго замолкает, позволяя Канкуро и Ли подняться на ноги перед их последними секундами жизни. — А теперь сдохните!       Гигантский электрический заряд сорвался с руки мастера молнии и помчался в сторону Ли и Канкуро. Рок быстро толкнул кукольника в сторону, едва не сломав тому ребра, и сам уже намеревался отскочить, но проклятый шар настиг его прежде, чем кто-либо успел среагировать. Канкуро перекрутило, песок попал в рот, но он сумел приподняться после жёсткого удара и увидеть в небе тёмную сферу.       Заряд молнии оставил после себя углубление в песке, от жара превратившегося в стекло. Но треск не был результатом разрушающегося хрупкого материала. Так звучал довольный смех бывшего советника.       Но только он повернул голову в сторону Канкуро, как ноги врага увязли в песке по колено.       — Какого?..       Сзади поднялась из пучин ада волна из песка, намереваясь накрыть Шикоу Хамору и утопить в собственной озлобленности на метры под тяжёлым давлением стихии. Но в последнюю секунду, когда волна уже обрушилась на землю, враг успевает извернуться и ускользнуть от лап песка. Над местностью парил на своём песчаном островке Гаара, рядом с которым стоял живой Рок Ли. В зеленом свете Четвертых Врат холодное лицо Казекаге обезжизнивалось еще больше, выдавая чёрную ярость.       — Сам Казекаге снизошел до боя со мной! — восклицал повелитель молний. — Наша встреча войдёт в легенды!..       — Лишь как твой позорный провал, — Гаара сложил печати и атаковал.       Шикоу в один прыжок оказался на уровне с Гаарой, уже приготовился нанести ответный удар шаровой молнией — слишком быстрый для того, чтобы материнский песок успел защитить младшего Собаку но. Секунда бы решила исход недолгой битвы. Если бы Ли не встал между молнией и Гаарой, преграждая бывшему советнику путь к жизни любимого своим кулаком. Из-за высокого давления и встречи примерно равных по силе ударов произошёл взрыв энергии. Гаара успевает вызвать песчаный щит вокруг себя и Ли, слыша последнее слово из фразы Зверя Конохи: «откройтесь!» Рок успевает выскользнуть из защитного шара Гаары, чтобы атаковать снова, пока враг оглушен. Скорость движений Ли доведена до предела, и от каждого столкновения кулаков и тела советника выбрасывались в атмосферу остатки покрова молнии, защищавшего хозяина техники.       Но этого было недостаточно. Враг все равно умудрялся быть быстрее. Шикоу со скоростью молнии отрезал себя от Ли, мощным дзюцу приблизившись к Гааре вплотную. Песок образовал стену и замедлил атаку, но враг все же пробил ее насквозь и уже доставал кончиками пальцев до лица Казекаге.       — Седьмые Врата Чуда, откройтесь!       — Ли, нет! — кричит Гаара, но слишком поздно.       Сила достигает предела, зелёная аура встречает удар противника и мгновенно отталкивает его с невероятной скоростью. Никто не успевает проследить за движениями мастеров тайдзюцу и молнии — только линии — зелёная и голубая — мерцают в ночном небе, пока одна из них не оказывается выше предыдущей. Тогда Ли, вкладывая всего себя в свой последний удар, атакует с размаха ногой и рукой тело оппонента, и то безжизненно падает вниз, очерчивая голубой полосой перпендикуляр к земле. Последняя техника, что высвободилась после столкновения, молниями рассыпалась во все стороны, но Гаара защитил всех товарищей, возвысив над каждым из них плотнейшие щиты, через которые не пробьется даже дзюцу молнии.       Через секунду все стихает. Песок осыпается вокруг пострадавших шиноби, молнии больше не заряжают воздух. Гаара смотрит наверх: светящийся зелёным пот отпускает Рока, и тот летит вниз, чудом оставаясь в едва сознательном состоянии. Гаара помнит, насколько, должно быть, больно сейчас мастеру ближнего боя, но не прикасаться к его телу невозможно. По велению Гаары песок бережно подхватывает Ли в воздухе, чтобы мягко положить на землю. В момент, когда песчинки коснулись истерзанной кожи (или того, что от нее осталось), Ли пронзила такая боль, что, казалось, в момент разорвались все мышцы всех шиноби на свете, но все это испытывает разом лишь он один. Ожоги от использования техники превратили тело в один большой нерв, реагирующий на любое прикосновение, и каждое из них приносило ужасающую сухую и жаркую боль.       Больно, больно, больно!..       Опаленные ресницы прикрывали глаза, но не спасали от блестящих летающих перед взором белых пятен, вспыхивающих, как новые солнца. В тяжёлую белизну едва не проваливается весь мир, когда новая вспышка боли пробивается вверх по позвоночнику, — Ли лежит на земле, но, кажется, его снова подхватывает песок. Или не песок? — Ли настолько слаб и настолько чувствителен сейчас к каждой мелочи, что не осознает, кто или что двигает его тело. Разорванные мышечные волокна снова взревели, но теперь ужасные ощущения стали намного меньше из-за появившегося среди белых огней алого нимба волос. Они зашевелились под воздействием температуры воздуха, что до сих пор раскалял вокруг себя Ли, и песчаная защита на лице красноволосого постепенно начала разрушаться, откалываться и превращаться в стекло, а на место вырванного жаром куска приходил новый песчаный слой, но и он не на долгий период времени оставался нетронутым.       Ли хотел прошептать ему что-то. Его имя? Как же он любит его, как любит и обожает всем сердцем, всем существом!.. Как хочет защитить его от всех бед, скрыть с чужих глаз, эгоистично забрать себе, но не с собой, не в другую жизнь, а сказать все в этой, только в этой, как любит его глаза, ворох волос, таких мягких, его гладкую прекрасную кожу, всего его, Гаару, его одного!..       «Умоляю, Гаара, Гаара!..»       Но Ли не мог. Его потрескавшиеся губы не двигались, с какой бы силой он ни заставлял бы их пошевелиться хотя бы для знака ему, любимому Гааре, что Ли жив, он чувствует, пусть сквозь боль, сквозь треснутое сознание, но чувствует его эмоции, его…       Слезы?       Гаара склоняется над Ли, не обращая внимания на падающую под действием эффекта от использования Врат броню, он просто хочет быть рядом, чтобы в любой момент суметь вернуть Ли с того света — не важно каким образом, важно — в любую секунду и рядом.       Гаара чувствует, как его скупые слезы мгновенно обращаются в пар, и он знает, что никто не видит его истинных эмоций, кроме Ли.       А ведь даже когда Гаара родился, он не проронил ни звука. Сейчас же он зовёт, он просит громко и протяжно, чтобы Ли оставался в сознании. Так кажется самому Ли — на самом деле Гаара тихо шепчет одними лишь губами и только для него эти бесконечные просьбы, граничащие по тону с отчаянными приказами.       Превозмогая огненный шквал болезненных ощущений, Ли приоткрывает рот, чтобы из последних сил показать свое желание перед уходом в небытие. У Гаары расширяются глаза. Нет, он распахивает их, и те намокают еще сильнее. Гаара приближается и очень осторожно, непривычно бережно прикасается, словно боясь поцарапать, губами чужих губ.       Это была последняя вспышка — смесь физической боли, благодарности и желания поскорее выкаробкаться из этого ужасного состояния, чтобы снова стать для любимого защитой, его укрытием и его особенным человеком.       Сегдня Ли не позволит себе умереть.       — Как его состояние? — спрашивает Гаара у подошедшего к палате медика.       — Стабилизируется, Казекаге-сама, но пока рано говорить о выписке. У него слишком серьёзные раны и мы, Казекаге-сама, вообще н-не уверены, что… — мужчина сглатывает последнюю часть предложения и с опаской переводит взгляд на правителя деревни.       Но тот безотрывно следил сквозь стекло за бегающей дорожкой монитора, отщитывающей биение сердца Ли.       — Он дышит, — задумчиво говорит Гаара, продолжая смотреть в палату. — Значит, выберется.       — Д-да, Казекаге-сама, — бросает ниндзя-медик и кланяется, словно ему только что отдали приказ: во что бы то ни стало вытащить Ли с больничной койки.       Гаара же молча разворачивается и уходит по коридору к лестнице, прося небо, чтобы его по дороге никто не встретил и не остановил, снова и снова расспрашивая о самочувствии главы Песка, замечая его алые и похрустывающие от ожога губы.       День за днем приходилось использовать технику третьего глаза, чтобы из своего кабинета следить за работой врачей, за состоянием Ли. Подобная одержимость, быть может, и излишняя, но однажды она спасла Ли. Какой-то бездарь принялся перевязывать Ли раны, перепутав при этом мази, и Гаара с помощью песка выбил из рук псевдо-медика не то лекарство, после чего спрятал песок где-то под тумбой. После этого, спустя дня два, медика, которого, без сомнений, Гаара очень хорошо запомнил, наказали за невнимательность по отношению к одному из пациентов. Казекаге лично видел его раскисшую мину из своей теплицы, мирно поливая один из особо неприхотливых сортов кактусов.       Но Ли приковали к больничной койке его Врата на неопределённый срок, дребезжащий от трёх недель до двух месяцев. В столь ужасном положении остался лишь он один, тогда как его товарищи — и первая группа, и подоспевшая ей на помощь вторая — уже зализали свои раны и были готовы выдвигаться обратно в Коноху спустя две недели после трагичного вечера. Капитаны обеих команд согласились подождать товарища еще пару дней, после чего придется возвращаться либо с выздоровевшем Ли, либо с ним на руках, либо без него. Гаара лишь вздохнул то ли от облегчения, то ли в ожидании, когда терпение однокомандников кончится. Конечно, это неправильно — желать не самого лучшего исхода — но Гаара в недрах сознания действительно ожидал, чтобы капитаны увели уставших шиноби Листа и оставили Рока на какое-то время в Суне. Бросив мимолетный взгляд на Канкуро, песчаник отчего-то прочёл в его глазах похожее желание.       Бумажной работы внезапно стало меньше. Видимо, Канкуро сильно винит себя за утайку информации о враге деревни Листа, возможно, из-за того, что Гаара дома, мягко говоря, размазал самоуверенность старшего брата по стенке.       — Ты же понимаешь, чем это могло кончится? — резко спрашивает Гаара у Канкуро, едва они вернулись после рабочего дня. Сразу вот так — с порога и без лишних предисловий.       — Черт, Гаара, — Канкуро развел руками. — Если бы я отдал тебе тот документ, а не выбросил бы его, то ты сломя голову побежал бы спасать своего драгоценного Ли, подвергая себя опасности! А ты не должен этого делать — ты Казекаге!       — Если опасность угрожает мне, значит, угрожает и всей деревне, — оскаливается Гаара, и между надбровными дугами ложится морщинка злости. — Зачем ты самовольничал? А если бы тебя убили?       — Но не убили же.       — Очень жаль! — выпалил Гаара сквозь рычание, словно голодный хищник, готовящийся вцепиться в горло наглому скоту. — Завтра же ты идёшь и объясняешься со старейшинами лично! Я этого делать не буду вместо тебя!       — Да, Казекаге-сама, — уважительное обращение Канкуро так исторг изо рта, словно смачно плюнул Гааре в лицо.       Разумеется, повелителю Песка этот тон не понравился, и, вопреки обычаю их ссор, где выпустить пар выходит из дома Канкуро, на этот раз это сделал Гаара, при этом громко и от всей души хлопнув дверью, как в тот вечер, перед боем с бывшим советником.       С того момента братья общались только по делу. Когда-то их мерила Темари, но теперь она живёт в Конохе, и парни могут хранить обиду друг на друга по несколько дней, если не недель. Обычно все заканчивает Канкуро, поскольку чувствует большую ответственность — все же он старший брат, и желание заботиться о младшем Собаку, но периодически вспыхивает в сердце, напоминая об их семейных узах, лишь недавно проявившихся.       — Прости, — роняет в одно утро Канкуро, передавая несколько бумаг занятому Казекаге.       Гаара смотрит на старшего, словно удостоверяясь, не послышалось ли ему это заветное слово, и молча кивает, обратно погружаясь в работу.       — Когда Ли поправится, — ровно говорит Гаара во время обеденного перерыва, — можешь ли ты… Отлучиться на одну ночь?       Канкуро оборачивается на братишку, впиваясь в его холодное лицо, и одними широко от удивления раскрытыми глазами задавая немой вопрос. На него отвечают высеченные дневным слепящим светом осколки звезд в похожих на рябь воды радужках.       — Ты серьезно? — бессмысленно уточняет Канкуро, проглатывая кусок мяса.       Гаара продолжает сверлить его взглядом. Как же иногда бесит его прямолинейность и оставшаяся с детства любовь к капризам. Он всегда был таким ребёнком — дерзким, самоуверенным из-за своей абсолютной защиты и сумасшедшей мощи, превосходящей в тринадцатилетнем возрасте силы любого первоклассного джоунина. Порой и сам кукловод боится лишний раз бесить младшего брата, но иногда забывает о собственных рамках и лезет совсем не туда, куда надо. Как и сейчас.       -Ага… — протянул Канкуро. — Только давай не в моей комнате. И весь срач, что вы двое там наведете, убираешь ты.       Канкуро прекрасно понимал, что значит юношеский пыл и все с этим связанное. Он и сам неоднократно сбегал от обязанностей к любимому человеку, чтобы провести с ним хотябы час или взглянуть в его глаза хоть на секунду, мимолетно, но при этом передавая через нее всю свою страсть.       Внезапно Гаара сделал то, чего никто из них обоих не смел и ожидать.       — Спасибо, — едва слышно шепчет Гаара, опуская в порыве благодарности взгляд на свои ладони.       Вот сейчас Канкуро действительно широко распахнул глаза, вовсе не скрывая своего шока.       — Я не думал, что…       — Что?       — Он настолько важен для тебя… — Канкуро чувствует, как опускаются его напряжённые плечи, и видит, как поднимаются чужие.       — Ты сказал, что вы с Кибой расстались. Почему? — снова удивляет Казекаге очередным прямым вопросом.       — Много было причин. — Голова кукловода опускается сама собой, словно под грузом чужеродной материи, что висит на его шее. — Он нашел себе девушку. Влюбился в нее.       — Разве он не тебя любил?       Канкуро шипит и зажмуривается, как от пощёчины. Ненавидит он эти ужасно неудобные прямые вопросы!.. И ведь Гаару не научишь их правильно задавать, не объяснишь, как лучше вести себя, когда человек раскрывает перед ним свежие раны.       — Как оказалось, нет. Не любил. Сказал еще, что не сможет смириться, если ему придется переехать в Суну. Здесь слишком непривычно для него, слишком жарко и некомфортно для собак. — С каждым словом кукловод все больше впадал во тьму тех дней, когда они с Кибой завели разговор о разрыве отношений. Каждое предложение било по сухому горлу, скатываясь лавой к лёгким, душило, перекрывая воздух. — И Киба не захотел нести бремя быть парнем советника Каге чужой деревни.       Как оказалось, не только Канкуро мрачнел от своих слов. Бросив взгляд на Гаару, он заметил тревогу в его глазах.       — Гаара, нет, не думай о плохом, перестань, что ты! — Канкуро замахал руками в воздухе, будто призывая все Высшие силы на помощь. — Я думаю, то была даже не любовь. Мы с Кибой были увлечены друг другом, понимаешь? Я лишь считал его самым родным для меня человеком. — Старший Собаку, но так разволновался, что подошёл к сидящему Гааре вплотную, позволив себе положить обе ладони тому на плечи, чтобы поймать ускользающие озера.       — У вас с Ли все… совсем по-другому, — неожиданно признал Канкуро. — Вы любите друг друга. Вы не можете друг без друга жить, и если когда-нибудь ваши чувства откроются общественности, мне кажется, Ли ни за что не бросит тебя.       — Я знаю, — прерывает Гаара речь Канкуро, чтобы тихо улыбнуться самому себе. — Он открыл Врата Чуда ради меня. Рисковал жизнью… — Гаара машинально прикоснулся рукой сначала к груди, затем поднял ее к обожженным губам, уже начавшим заживать. — Ли делал это не потому что я Казекаге. А потому что он любит меня.       — Так ты не волнуешься из-за всего мной сказанного?..       — Нет.       — А… Ну… Я просто думал, что у тебя появятся сомнения и… — Канкуро оторвал ладони от плеч младшего брата, но тот внезапно накрыл их своими:       — Я люблю его. И он любит меня.       Голос Гаары не дрожит — он говорит так, будто отдает очередной приказ или ставит точку в дискуссии между советниками. Но при этом глаза его полны нежности, и голова — мыслями о Ли, прекрасном Зеленом Звере Конохи, в которого Гаара безоговорочно влюбился, и никакие сомнения на этот счет не смеют влезать в их связь.       «Как однажды его назвали? — думает Канкуро. — 《Воистину золотой ребенок》 — кажется, именно так.»       Тело все еще побаливало, но уже не доставляло никакого дискомфорта, мешающего привычным действиям. Он заставил веки подняться, и повернул голову к источнику бившего в него света, что так яро наровил прожечь в лице Ли дырку. Кажется, он в больнице. Да, звук пищащей аппаратуры раздражал слух — как же Рок ненавидел его, эти бессмысленно потраченные дни на койке в палате… Или не дни? Ли сел на край, отдирая от своего тела жалющие холодом проводки, оставив нетронутой только трубочку капельницы. Сколько он здесь? И где это — «здесь»? Он точно не в больнице Конохи. Из крошечного окошка пол потолком втекал в помещение сухой воздух, раскалённый от местного климата, и теперь витал под потолком, как беспокойная птица. Взгляд нащупал что-то двигающееся, и Ли заметил все там же, среди потолочных плиток, парящий песочный шарик.       — Гаара? — неожиданно даже для себя шепнул Ли.       Черепную коробку прошибли воспоминания о несчастном нападении на них: на товарищей по команде, подоспевшего на помощь Канкуро и появившегося изнеоткуда Гаару.       — Гаара, — снова шепчет, как мантру, Ли, ощущая покалывание на губах при мысли о последнем образе красноволосого юноши, его мокрых глазах и жарком поцелуе.       Всё, Ли проснулся — теперь он должен убедиться, что с Гаарой все в порядке.       Через секунд тридцать в палату влетает медик, и песчаный глаз рассыпается, тонкой змейкой вытекая в окно. Ли проводил песок взглядом и отдался в руки медику, нетерпеливо мечтая о скорой встрече с любимым.       Гаара сидел, как на иголках, до самого вечера. Конечно, его неловкую дрожь невозможно было заметить, а мурашки по всему телу — тем более, учитывая скрывающую его силуэт одежду Каге. Впервые Гаара был благодарен ее свободному крою. Сегодня вечером он обязательно увидится с Ли! Как удивительно хорошо — как вовремя — увели капитаны свои команды обратно в Лист! Как удачно сознание Густобровика решило переждать перед пробуждением еще день.       Гаара лучезарно рассматривал стопку отчётов, которые необходимо было унести в архивы, уже придумав способ улизнуть из резиденции. Навряд ли, конечно, он им воспользуется — слишком большая ответственность за свое имя и репутацию — однако и вероятность использования этого плана неплоха. Сколько еще времени до конца рабочего дня? Гаара смотрит на часы над дверью кабинета: еще пару часов до момента, когда все работники уйдут по домам, и тогда он сможет отложить работу на завтра ради одной-единственной ночи с Ли в Суне. Шиноби Листа, разумеется, придется возвращаться в Коноху, но с этим можно немного подождать — мало ли ему может нездоровиться, правда же?       — Глядя на тебя, у меня иногда создается впечатление, словно вы с Ли уже женаты, — выдаёт Канкуро, собираясь покинуть кабинет Казекаге и пропасть в каком-нибудь баре на ночь (в отношении имени и репутации Канкуро не слишком волновался, не так, как Гаара, поэтому иногда позволял себе раскрепоститься и потеряться в жизни алкогольного клуба где-то на задворках поселения). На колкое замечание старшего брата Гаара сильнее закрылся за исписанным текстом отчётом, чтобы Канкуро не увидел румянец на его щеках. «Женаты?!..»       Время шло, и солнечный диск скатывался все ниже к водопою из бесконечного песчаного океана, оставляя на ландшафте скупые огненно-рыжие мазки. Уже больше часа повелитель песка находится в полнейшей тишине, слыша только свое взволнованное сердцебиение и затухающие голоса пустыни. Она мягко зовёт, словно нашептывая приятные сны прямо в ухо, из которого они постепенно сыпятся на ресницы, тянут их вниз в намерении закрыть тёмные веки. Гаара на секунду или две поддаётся влиянию и проваливается в зыбкую дрему.       Послышался настойчивый, но все равно скромный стук в дверь. Гаара открывает глаза в попытке подсчитать время, что он потерял в мире грёз, и рефлекторно отвечает: «Войдите.»       Возможно, после поверхностного сна, что часто несет за собой лишь еще большую усталость и тяжесть головы, Гаара не сразу распознает вышедшую и, стоит отметить, слишком высокую для жителя пустынь фигуру, но вот быстрый перезвон голоса сразу выдергивает песчаника из крепких рук сонливости.       — Здравствуйте, Казекаге-сама, — широко улыбается Ли, вставая напротив любимого и едва держится, чтобы не броситься расцеловывать его лицо, руки, шею, шрам на лбу — всего и только своего Гаару.       Красноволосый приоткрывает ротик в немой радости и смотрит на Ли, как на воскрешенного. Оба чувствуют, как рвано они дышат, как лихорадочно поднимаются их плечи и грудь и по телу растекается сладостное тепло. Проходит секунда прежде, чем их бросает друг к другу. Гаара поднимается, только тянет к Ли дрожащие ладони, как тот едва не сбивает красноволосого с ног, обхватывая широкими руками крохотное тельце. Плечо Гаары тут же намокает от быстро выступивших слез взболтанного эмоциями Густобровика — он не сдерживается и проливает соленые ручьи с громкими бессвязными «Люблю», «Прости!» и прочего в том же духе. От Ли пахнет больничной хлоркой, лекарствами и — о чудо! — его пострадавшая кожа все еще хранит аромат лотоса. Гаара сильнее зарывается белоснежными пальцами в блестящий шёлк чёрных волос и утыкается в чужую шею носом, словно пытаясь спрятаться в жарких объятьях, стать с возлюбленным одним целым.       — Я так рад, Гаара! — выплескивает Ли и чувствует скрутившихся в животе бабочек.       — Я тоже, — шепчет Гаара, опаляя чужую мочку уха. — Как ты себя чувствуешь?       — Прекрасно! — восклицает Ли, немного отстраняясь, чтобы вернуть Гааре возможность дышать (а еще — не испытывать на прочность чувствительность ушей). — Я полностью поправился! — Ли дарит свой излюбленный жест не менее излюбленному человеку.       — Не ври мне, — в шутку прищуривается Гаара. — Ты не умеешь врать.       Ли знает. Все знают.       — Н-ну, немного болит…       — Где?       — Везде… — Ли опускает голову, с сожалением складывает брови в домик. — Не переживай, все скоро придет в норму!       Гаара молчит, оглядывая перебинтованные руки мастера тайдзюцу, и снова прячется у того в груди.       — Если бы не ты, Гаара, я бы не справился с тем врагом. Он был силён, но защита из песка замедлила его, и только тогда я смог!..       — Давай сегодня будем вместе, — говорит он глухо и поднимает глаза на Ли в просьбе.       — Конечно… Гаара, твои губы… — Мозолистые пальцы, смотрящиеся слишком большими на щеке обладателя кандзи, провели дорожку до все еще слишком розовых опухших губ.       — Они почти зажили после нашего поцелуя, — Гаара млеет в руках Ли, как в холодную ночь от жара костра, и прикрывает глаза.       — Тебе не будет больно, если я прикоснусь?..       Гаара мягко улыбается и сам делает шаг вперед. Ли наклоняется над ним защитной тенью, чтобы тому не пришлось приподниматься на цыпочках, и прижимается ртом к губам. Они сухие и словно прожаренные в аромате песка, они трескаются, но не кровоточат после осторожных нажатий. Ли успокаивается, когда чувствует под пальцами, как расслабились чужие мышцы. Язык проскальзывает дальше, раздвигает сомкнутые прежде губы, и Гаара первым сдается: выдыхает Ли в рот с тихим вибрирующим звуком, нервно сжимая ткань костюма на его плечах.       — Не хочу уходить, — говорит Ли, прижимаясь лбом ко лбу Гаары.       — Так не уходи, — игриво шепчет песчаник. Игриво — лишь внешне, потому что в глубине он чувствует нарастающую панику.       — Я могу помочь тебе разобраться с какими-нибудь документами, чтобы стало полегче…       — Мой стол почти пуст, Ли, да и Канкуро наверняка взял большую часть из них на себя, — оговаривается Гаара, прекрасно понимая способности Ли к бумажной работе (одним словом — никаких). — Не беспокойся об этом.       — Хорошо, не буду, — коноховец вздыхает. И мгновенно вздрагивает: — М-моя команда уже ушла, да?       — Вчера утром, — отвечает Гаара. — Ты что, — он склоняет голову в бок и пристально смотрит на Ли, — хочешь догнать их?       — Не хочу, — усмехается Густобровик и кладёт обе ладони красноволосому на талию. — Я же могу побыть в Суне еще чуть-чуть, Казекаге-сама?       — Еще раз так назовёшь меня, пока мы наедине, я тебе язык оторву и песком засыплю, — огрызнулся Гаара, прекрасно понимая, что Ли ни за что не откажется от этой формальности даже под такой сомнительной угрозой.       И Гаара в порыве теряет терпение. Он слишком долго держался, слишком долго!.. Да и в Ли мгновенно пробуждаются все накопившиеся эмоции и переживания, он мучительно вспоминает, как долго не касался Гаары, как долго не видел светящихся в пожаре заката глаз, его улыбки, не вдыхал запаха пустынных роз. Их вжимает друг в друга, оба пьянеют от наконец исполнившегося желания прикосновений знакомых рук. Только Ли не ожидал в силу своего воспитания, что Гаара проворными пальчиками начнёт рыскать по спине любимого в поисках проклятой застёжки или пуговиц на костюме. Верхняя часть одежды шиноби уже давно валяется у них под ногами.       — С-сейчас? — выдыхает Ли, удивляюсь поспешности действий красноволосого. Учитывая, что было у них всего раз, Гаара вел себя даже слишком смело.       — Да, — Гаара снова впивается в пухлые губы.       — Н-но это же кабинет Казекаге…       — Плевать, — в одном слове смешиваются хриплый стон и злобное рычание, и это сочетание обдает тело Ли волной головокружительного возбуждения. Каким же иногда Гаара может быть до умиления по-детски упрямым. Ноги приятно подрагивали, особенно в районе бёдер, и песчанику пришлось вжаться чуть ниже спины в стол, чтобы найти хоть какую-то дополнительную опору. Ли ошибочно принял это за намёк, подхватил ладонями Гаару под бедра и опустил на столешницу. Их лица оказались на одном уровне.       — Какой ты крохотный, Гаара! — Ли чуть не заплакал от собственных слов, хотя за них он вполне мог получить подзатыльник, как и за свои действия.       В кружеве складок просторных одежд можно было утонуть. Ли пустил пальцы Гааре по бокам, пока тот тесно прижимался раздвинутыми ногами к чужим бёдрам.       Но стоило едва-едва приблизиться к ремням на поясе Гаары, как тот почувствовал приближение чужой чакры, и в дверь постучались. Ли тут же, как ошпаренный слишком жарким для него телом, убрал руки, хотел было отстраниться, но красноволосый больно вцепился тому под ребра и скрестил за его спиной щиколотки.       — Я занят, — отвечает Гаара в миг поменявшемся на деловой тон голосом. На всякий случай он придерживал дверь своим песком.       «Кого вообще могло было сюда занести? В такой час все уже давно должны были уйти!» — нервно раздумывает Казекаге.       — Это срочная информация, — статический голос какого-то старика прошёлся по Гааре, как рука против шерсти, и он от беспомощности отпустил Ли.       За пару секунд коноховец закинул на плечи и поправил костюм, а Гаара захлопнул халат Каге. Единственное, что Ли скрыть не удастся — это горящее алым лицо и полувозбужденную тряску.       Старейшина вошел в кабинет так, словно прождал у дверей больше часа, и покосился сначала на Ли, затем на Гаару, и снова на Ли, вернее, на его защитную повязку со знаком дружественной деревни.       — Вы что же, бежали сюда в кабинет? Так хотели поскорее отпроситься обратно, молодой человек?       — Жители Конохи не привыкли к жаре, — вставил Гаара, прикрывая глаза, демонстрируя собственную «усталость». А ведь он был прав: Ли действительно не привык к такой сильной жаре, вот только не пустынной.       — Я п-пойду, до свидания, — быстро проговаривает Рок, кланяется и оставляет Казекаге наедине со старейшиной, и себя — наедине с равносильными фантазиями.       С одной стороны, разумеется, хотелось бы продолжить плавиться от знакомых чувственных поцелуев и прочего… А с другой — Ли психологически не готов был так нагло делать это в таком месте! Все-таки, рабочий кабинет, в котором решали политические диссонансы правители Песка, а они… А вдруг кто-то из них тоже так делал раньше?..       — Нет! Не позволяй спускать себе это! Твоя сила должна быть направлена лишь на благие дела, а не на… на… — Ли и сам не понимал, о чем он сейчас думал, но щеки вспыхнули с новой силой.       Как и неприятные ощущения во всем теле. Черт, он и думать о них забыл, когда Гаара прикоснулся к нему губами!       — Нужно что-нибудь сделать, пока Гаара занят, — говорит Ли сам себе, шатко бредя по коридору резиденции. Он пытался вернуться мыслями к чему-либо, кроме их первого раза. Но что-то все равно шло не так. Настроения куда-то идти совсем не было (да и куда Ли вообще собрался идти в таком состоянии, еще и по незнакомой деревне, еще и ночью?), поэтому он привалился спиной к стене, задумчиво вслушиваясь в тишину — благо, что в кабинете Гаара и старейшина говорили столь тихо и сыпуче, что Ли не приходилось их ненароком подслушивать.       Когда закат медленно перевалил за песчаные дюны, дверь, наконец, открылась, и из нее выглянули оба говорившие. Красную макушку, по крайней мере, Ли заметил сразу и отжиматься на полу коридора перестал, благополучно спрятавшись за углом. Правители попрощались, и Гаара вернулся в кабинет, оставил там несколько быстрых заметок в кожаном блокноте, убрал ненужное в стол и поспешно вышел обратно в спасающую прохладу. Пыхтение где-то неподалёку он услышал отчётливо и побрел на сбившееся дыхание партнёра.       — Ли, ты тренировался? — промурлыкал Гаара тому в плечо, едва кошачьи глаза поймали редкий для пустынь зеленый цвет.       — Да, но пришлось прерваться на пятьсотсороквосьмом отжимании, — произнёс Ли с сожалением, но тут же заулыбался: — Вы закончили на сегодня?       — Да, Ли, закончили, — Гаара потирает пальцами переносицу. — Идем на улицу.       Ли заглядывает в прозрачные глаза и по пятам, как послушный домашний зверь следует за хозяином, идет вслед за фигурой красноволосого наружу.       — В прошлый раз я ночевал у тебя, — невзначай намекает Гаара. — Не хочешь сегодня?..       — Да, пожалуйста, — выстреливет Ли с широкой улыбкой.       — Тогда иди за мной, — песчаник наклоняет голову и исчезает в тени домов, уводя и покорного Ли в пучину ночи.