Папина дочка

Дома с Асокой никто не говорил. Нет, молчание началось ещё в полете, когда Сола, не став выслушивать никаких объяснений, указала сестре и её мужу на дверь. Потом, правда, смилостивилась и на прощение сказала Падме: - Хорошо, можете прилетать, но только вдвоём, вашу придурочную я в своём доме терпеть не собираюсь. - Асока не придурочная, - привычно вступилась та за свою приёмную дочь - А вот твоя Рио начала позволять себе слишком много, я слышала, что та первая начала её оскорблять. Бледные щеки Солы при этих словах вспыхнули ярким румянцем. Она была очень доброй и заботливой женщиной, одинаково сильно любившей всех своих родственников. Она всегда была особой спокойной и доброжелательной, крайне редко выходящей из терпения. Но стоило кому-то задеть её за живое, как Сола сразу же переставала быть похожей сама на себя. Вот, как, например, сейчас. Никто не смел обижать её семью, даже родная сестра. - Знаешь, что, Падме, - холодно припечатала она младшую родственницу - То, что ты не сумела родить своего ребёнка и потому не умеешь воспитывать их является исключительно твоей проблемой. И не нужно срывать её на мне и моих детях потому только, что мне в этом вопросе повезло немного больше. Теперь покраснела уже Падме, а потом смертельно побледнела, а в её больших глазах задрожали слезы. Ей и раньше приходилось спорить с сестрой, но никогда прежде они не ссорились настолько серьёзно. Да и в конце-концов, кто дал право Соле бить Падме в самое больное место? Да никто не смеет этого делать, даже родная старшая сестра. Но отвечать ей женщина не стала, чтобы не наговорить сейчас, в пылу эмоций, ничего такого, о чём обе они потом непременно пожалеют. Она просто отвернулась от Солы и медленно пошла прочь. - Эни, - обратилась она к мужу - Пойдём скорее отсюда, зови Асоку и немедленно летим на Корусант. Скайуокер не возразил, он и сам не желал больше оставаться там, где его общество не желательно. К тому же он едва владел собой, переживая новый позор, в который втянула его приёмная дочь. Мужчина и так с каждым днём убеждался в том, насколько он был прав, когда хотел вернуть эту нахалку в приют, там ей и место. Асока совершенно не хотела вести себя нормально и этим ставила под угрозу репутацию обоих супругов, единственным же, что удерживало его от такой радикальной меры была бесконечная любовь к Падме и давнее чувство вины перед ней. Видя то, как сильно его жена привязалась к тогруте и с какой радостью возиться с ней, Энакин просто не мог это разрушить, иначе, тем самым он причинит своей жене ещё большую боль, чем она уже пережила из-за него однажды. Но это не означало, что он сам готов поменять отношение к этой девчонке и всё, что он мог ей предложить - это вежливый нейтралитет, и то лишь при том условии, что Асока сама не будет его провоцировать. А с этим было очень сложно, вот, например, сегодня. Поэтому, весь полет Энакин провел в молчании, как и Падме. Асока же сидела в салоне и смотрела в окно, она догадывалась, что дома её ждёт суровое наказание, но не боялась его, считая, что поступила правильно. Да, с одной стороны Тано сделала очень плохо - испортила праздник имениннице, но с другой, не она ли сама подтолкнула её на это? Конечно, сама. Ведь стоило Рио лишь отнестись к Асоке по-человечески, позволив общаться с другими гостями и наравне с ними участвовать в праздничных забавах, то ничего этого бы не было. Ведь Тано искренне хотела дружить с ними со всеми, шла с открытым сердцем и распахнутой душой, а что получила? И главное, совершенно без повода. Да, она не родилась в этой семье, как Рио и её сестрица с дурацким именем Пуха, да, не принадлежит, в отличие от них, к человеческой расе, да и аристократической крови в ней нет ни капли. Ну и что? Разве же это повод относиться к ней по-скотски, даже не попытавшись узнать её получше, то, какая она из себя? И разве же все эти вышеназванные условия важнее качеств, свойственных конкретно взятому человеку или гуманоиду? Его души, характера, желания дружить? Сама Асока всегда считала, что только это и имеет ценность в общении одних людей с другими, а остальное лишь пустые формальности. К тому же, её родители всегда принимали у себя дома любых друзей Асоки, обращаясь со всеми ними вежливо и по-доброму, независимо от их происхождения, социального положения и толщины кошелька родителей. Ведь их дочь любила этих людей, и это являлось решающим фактором. Но, очевидно, так считают не все, и очень горько было осознавать, что будь ты хоть самой доброй, отзывчивой и вообще какой-угодно идеально хорошей, для таких, как эти Наберри ты всё равно навсегда останешься существом третьего сорта, достойным лишь презрения. Вот отчего Асоке было по-настоящему грустно, да так, что хотелось плакать, но она упорно сдерживала слезы. Однако, её печальное выражение лица не укрылось от приёмных родителей и увидев его, Падме сказала, когда они уже прилетели: - Я вижу, ты уже сожалеешь о том, что сделала, что ж, это послужит тебе наказанием. И в самом деле, наказывать Асоку никто не стал, с ней просто не разговаривали. Это оказалось гораздо хуже, уж лучше бы на неё наорали, заперли на весь вечер в туалете с выключенным светом, лишили еды на весь день или даже побили. Она бы стерпела всё, что угодно, но только не этот бойкот, в которым ощущаешь себя будто в вакууме, словно о тебе все забыли и можно кричать сколько хочешь, никому нет дела. Асока молча слонялась по квартире, не зная, чем ей занять себя. Никакое дело не шло у неё, всё завилось из рук. Пыталась читать, но уже через минуту откладывала книгу, не имея ни сил, ни желания вникать в сюжет. Пробовала играть в игры на датападе, но никак не могла сосредоточиться и потому постоянно проигрывала. Начинала наводить в комнате порядок и вскоре бросала, так как на деле лишь увеличивала бардак в ней. Кончилось всё тем, что Асока просто встала возле окна и посмотрела вниз, на оживленную улицу и спидеры, без конца летавшие по воздушным путям, мыслями переносясь на родную Шили, в тихий уютный домик в посёлке, где всё было так просто и хорошо, где её любили и принимали такой какая она есть. Там никому не были в тягость ни её характер, ни манеры, далёкие от идеальных. Её просто любили за одно то, что она есть, пришла в этот мир наравне с другими. И этим всё было сказано. Похоже такое было свойственно только родных людям, для остальных нужна куча условностей, которые даже если соблюсти, и то будет не факт, что тебя примут. И как с этим жить, неясно, пока можно только смириться, ибо это всё равно лучше, нежели приют. Асока так глубоко ушла в свои мысли, что даже не услышала, как с её комнату вошла Падме, также тихо и неслышно, будто прокралась. Она уже несколько минут стояла за спиной тогруты и наблюдала за ней и лишь когда та повернулась, женщина решилась заговорить: - Асока, ты сегодня поступила ужасно, мне казалось, ты многое поняла из нашего сегодняшнего разговора, но теперь я вижу, что ошибалась. Верни мне мой медальон и знай, что придётся очень постараться, чтобы вновь заслужить право его носить. Асока, ничего не сказав, сняла с шеи шнурок и протянула Падме её любимое украшение и лишь когда та покинула комнату, тогрута упала на кровать лицом вниз и горько разрыдалась. Странно, казалось бы, никакие оскорбления и бойкоты не трогали её души, она пережила бы их и пошла дальше, но вот одно высказывание Падме, причём, крайне мягкое и вежливо, просто сорвало плотину. И это было ещё не всё, уже утром, когда Асока, проспав дольше положенного из-за обессиливших её слез, тихо прошла в ванную, чтобы умыться, она услышала, как Падме говорит с кем-то по комлинку, судя по всему, это был её начальник Бэйл Органа, с которым у неё были самые доверительные отношения. Ведь только ему одному могла она так откровенно жаловаться: - Вы только представьте себе, - услышала Асока её совершенно сломленный голос - Я просто не знаю, как мне поступить. Эта девочка просто тихий ужас. Никак не получается найти с ней контакт. В кратчайшие сроки пребывания у нас дома она умудрилась настроить против себя всех его обитателей. Я вам даже больше скажу, её ненавидят все, кто успел узнать. Мой муж, моя сестра, даже мои горничные, все, в общем, кроме меня. Однако и моё терпение начинает уже заканчиваться, мне кажется, что ещё немного и я не выдержу. Я очень не хочу принимать таких тяжёлых мер, но, похоже, у меня скоро не будет выбора... Дальше Асока слушать уже не стала, она включила кран с водой и мысленно поклялась самой себе, что непременно исправится, сделает всё, чтобы стать лучше, даже если для этого ей придётся отказаться от самой себя. Всё, что угодно, только бы не слышать этой боли в голосе Падме. Единственной, кто её любит и кто заслужила ответную любовь Тано. Только она и никто более. Никто и никогда.