Папина дочка

Долгих три года прошло с того памятного Дня рождения. Жизнь Асоки за этот срок почти не изменилась в плане того, что жила она по-прежнему в семействе Скайуокеров. Ни в какой приют Падме её, конечно же, не отдала, за то буквально в тот день, когда Асока подслушала её разговор с Органой, женщина вновь существенно изменила мнение о приёмной дочери. Пока тогрута завтракала, Падме зашла в её комнату, чтобы проверить, что нужно будет купить ей для предстоящего обучения в школе, куда Асока должна была вскоре пойти, как только окончатся летние каникулы. И открыв ящик стола Тано, увидела лежащие сверху несколько рисунков. Падме машинально взяла их, чтобы переложить, да так и замерла, рассмотрев, что на них было. Первый изображал безобразного зелёного ящера с шипастым гребнем на голове, открытой пастью с жуткими клыками, с которых капала слюна, глаза его имели самое злое и отталкивающее выражение. Но удивляло не только это, а ещё и то, что на ящере была пририсована страшно знакомая одежда - коричневая свободная рубашка, только слегка порванная, чёрная жилетка и темно-серые брюки, не было только сапог, которые было бы затруднительно натянуть на большие перепончатые ступни, такие же, как и руки. А по низу шла надпись, сделанная кровью, как показалось Падме в первый момент, но потом она с облегчением убедилась, что это был всего лишь красный фломастер в несколько слоев: "Генерал Скайуокер обыкновенный, самый ужасный и отвратительный зверь". Да, не самая лестная характеристика, Энакин за такое может и не в приют, а прямиком на шахты Кесселя отправить. Следующие рисунки, что изображали Солу и обеих её дочерей выглядели не лучше. Сестра Падме приняла на рисунке Асоки облик страшной ведьмы с седыми вздыбленными волосами и гнилыми обломанными зубами, торчащими вперёд как клыки у зверя. Рио и Пуха же были нарисованы ввиде надутых индюшек с надменно торчащими хвостами. Но вот тот рисунок, что лежал с самом низу, потряс Падме до глубины души. Там было солнце, красивое, с чёткими гранями и большими, светлыми лучами, но вот лицо у него было человеческим, с большими карими глазами, окруженными пушистыми ресницами, аккуратным небольшим носом и нежной улыбкой розовых губ, а на лбу и по бокам виднелись несколько каштановых прядей. И подпись по низу лишь подтвердила робкое подозрение и надежду Падме на то, что на рисунке именно она. - Похоже девочка и вправду меня любит, - сказала женщина вслух, убирая рисунки обратно, чтобы Асока не знала, что та их видела - Значит я не должна её в этом обмануть. Она не знала, что и Асока решила примерно то же самое и с этого дня постепенно начала меняться. И за последние три года она действительно стала во многом другой. Сделалась более культурной, реже стала разговаривать на слэнге, хамить окружающим и вести себя эпатажно. Правда иной раз, скорее по привычке, устраивала членам семьи, особенно Энакину, мелкие пакости, но видя, как сильно это расстраивает Падме, прекратила со временем насыпать мятный порошок в его бальзам после бритья или менять сахар на соль, когда тот пил чай. А чтобы не искушать себя соблазном что-то ему устроить, тогрута старалась лишний раз не встречаться с Энакином. Да, впрочем, в скором времени возможностей для этого стало гораздо меньше, как и свободы, ведь лето закончилось и Асока пошла в школу. Училась она и раньше без особого труда, но много пропустив и забыв за последними событиями вынуждена была усиленно это наверстывать. Таким образом учёба заняла все её мысли и места на пакости в них почти не осталось. К тому же, помимо школы, Падме записала тогруту на занятия инопланетными языками, а так же в танцевальную студию и школу хороших манер. И если против первых двух Асока не возражала, то последние терпела с трудом, но Падме, казалось, всерьёз надеялась сделать из неё светскую даму и лично проверяла то, чему её научили в школе. И могла начать это делать в любой момент. Например, когда они, всей семьёй, садились ужинать, она безо всякой подготовки могла сказать: - Асока, ты почему неправильно сидишь? Ноги надо поставить одну за другую и чуть отвести в сторону, а не закинуть одну на другую, словно ты сидишь в баре за стойкой. И не нужно откусывать такие огромные куски и распихивать их за щеки, никто у тебя ничего не отнимет. Ешь понемногу и медленно. Тогрута тихо пыхтела, скрипя зубами, искренне не понимая, зачем это надо - портить себе жизнь нелепыми правилами и установками. Не проще ли жить легко и со вкусом? Но у Падме на этот счёт было иное мнение и потому, оставаясь дома одна, Асока оттягивалась по полной - закидывала обе ноги на стол и врубив музыку на полную громкость, откусывала огромные куски от многоэтажного бутерброда, запивая его такими же огромными глотками сока или чая. При этом она начинала тихо ненавидеть всех этих светских дамочек, которые вместо того, чтобы просто наслаждаться жизнью, тратят её на эти нелепые условности, за которыми чаще всего кроется что-то совсем даже не хорошее и не светлое. Тогрута знала это на примере сестёр Наберри и лишь обещание, данное Падме никогда её не расстраивать, заставляло Асоку держать себя в руках. А между тем и с будущей профессией приёмная мать уже определилась - она решила, что Асока должна пойти по её стопам, сделавшись политиком. И поскольку сама она о профессии пока не задумывалась, то против этого варианта не возражала и с недавних пор, а именно, вот уже полгода как, Асока пару раз в неделю ходила в сенат вместе с Падме и помогала ей в делах, служа кем-то вроде бесплатной секретарши. В её обязанности входило принимать клиентов, выяснять их проблемы и цели визита, а после, сверившись с графиком, записывать их на приём к Падме. Но уже в скором времени Тано поняла, что необходимость постоянно быть на людях, видеть их и выслушивать проблемы всё чаще и чаще начинает её раздражать, а желание поскорее закончить работу появлялось всё сильнее. Да уж, политика - это явно не то, чем она хотела бы заниматься после школы, но выбора пока не имелось, оставалось лишь надеяться на то, что и Падме в конце-концов это поймёт и освободит Асоку от этой работы, с каждым днём всё явнее превращавшейся в тяжёлую повинность. Но польза от сената всё же была, хотя бы в том, что там Асока уж точно не научится плохому и видеть будет только умных хороших людей. А возможно в будущем даже и судьбу свою встретит, ведь стоит ещё упомянуть о том, что за прошедшие годы Асока изменилась ещё и внешне. Сейчас в ней трудно было узнать недавнюю угловатую худышку с несуразно большой головой, ростом не выше среднего, теперь это была довольно высокая девушка с красивой сформировавшейся фигурой и приятным лицом. Многие молодые люди из класса, а иногда даже из сената смотрели на неё с явным интересом и некоторые, кто посмелей, даже пытались познакомиться, но тогрута не придавала этому особого значения. В первую очередь это было потому, что никто из них ей не нравился, а во вторую из-за того, что элементарно не ощущала в себе необходимости вступать в отношения. Чувствовала, что ей это не нужно, ей и так всего хватает, и занятий, и любви, и внимания. К тому же, все ребята её возраста казались Асоке несерьезными мелкими детишками. Наверно это было так потому, что сама Тано, вследствии всего пережитого прежде, вынуждена была повзрослеть раньше срока, в то время, как они все продолжали жить в счастливом мире детства. Хотя, если уж честно, то не так уж далеко она и ушла от них, в душе тогруты по-прежнему жила маленькая девочка, любившая детские проказы. Но Падме такое её поведение одобряла, считая, что ей некуда торопиться и свою любовь Асока непременно встретит, а когда это случиться она сама поймёт и ни с чем не спутаео этого чувства, главное это не искать его сознательно, тогда точно ничего путного не выйдет. - Не волнуйся, Падме, мне никто не нужен, - отвечала Асока, беспечно смеясь - А если попробуют пристать, то я их так уделаю, что штаны стирать придётся! - Асока, ну, что это за выражения? - притворно возмущалась женщина, а Тано продолжала смеяться: - Да это я специально, чтобы ты улыбнулась, а то смотрю ты опять грустишь. Падме ничего не ответила, да и что она могла сказать? Что её сердце замирает от боли каждый раз, когда Асока называет её по имени, а вовсе не так, как ей бы этого хотелось. Заветное слово Мама так и не было произнесено. Даже три года спустя Асока продолжала звать женщину Падме и, кажется, не собиралась ничего менять. И ведь торопить с этим и тем более настаивать нельзя ни в коем случае, а раз так, то осталось лишь одно - принять это и продолжать ждать. Ждать и мучаться. Мучаться и ждать.