Папина дочка

Падме угасала с каждым днём, болезнь развивалась стремительно и уже играла свой печальный последний аккорд. Если в начале недели женщина могла ещё сидеть и вполне сносно общаться с близкими, то на её исходе уже почти перестала подниматься. Неукротимая слабость сковывала все её члены, порой не позволяя даже пошевелить рукой. Приходилось звать горничную, чтобы она помогла хозяйке сесть на подушках и принеся с собой пищу, покормила ту из ложки. Аппетит у Падме совершенно отсутствовал, но ещё невыносимее для неё было видеть, как тяжело близким видеть её такой - слабой, беспомощной и совершенно немощной. Каждая слеза, пролитая над ней, камнем давила на сердце молодой женщины. Если бы она только могла, Падме избавила бы всех от хлопот, но как это было возможно, когда сил едва хватало на то, чтобы дышать. Врач приходил каждый день, но толку от его визитов было немного, всем и так уже давно всё было понятно, но тем не менее, каждый раз Энакин, Асока и горничные смотрели на врача с большой надеждой. Они, как будто бы продолжали верить, что в один прекрасный день тот сообщит им, что ошибся с диагнозом и на самом деле у Падме другая болезнь с похожими симптомами, но совершенно неопасная. Что, вот, сейчас он пропишет лекарства и через несколько дней Падме выздоровеет, встанет с кровати и снова станет прежней. Но дни шли и выражение лица семейного медика после выхода из комнаты больной было одинаково безнадёжным, что убивало всякую, даже самую ничтожную надежду на чудо. Так было и сегодня, вот только когда врач вышел, то, посмотрев на напряжённые лица уставившихся на него близких Падме, врач, отойдя от её комнаты на приличное расстояние, произнёс, тихо, но твёрдо и отчётливо: - Не оставляйте её ни на минуту, даже ночью, это может случиться в любой момент. Ответом послужил дружный кивок. Все трое без труда поняли, что такое Это. Конец. Смерть. Уход в никуда. Но как же тяжело было до сих пор применять эти слова относительно Падме, ещё недавно такой живой и активной. Живой. Теперь это слово звучало, как жестокая насмешка. Однако, веление врача решили твёрдо исполнить, договорившись по очереди сидеть возле кровати Падме днём и ночью. Днём это, чаще всего, будут горничные, на то время, пока Асока и Энакин не вернуться домой. Они же будут попеременно сидеть с Падме вечером и ночью. После того памятного визита потянулись ещё более тяжёлые и безрадостные дни, лишённые уже любой надежды, всё время превратилось в ожидание неотвратимого конца. Асока продолжала ходить в школу, но учёба проходила через её сознание, не оставляя там ни следа, задания на дом она тоже почти не готовила, а сразу, как приходила домой, бросалась в комнату Падме и не выходила оттуда до следующего утра. Она садилась на её кровать и преувеличенно бодрым голосом рассказывала приёмной матери о том, как прошёл день и что нового было в школе. Часто она выдумывала несуществующие успехи и события, чтобы заставить Падме улыбнуться, а та, если даже и понимала, что всё не совсем так, то ничего не говорила Асоке. Женщина была благодарна ей на её попытки порадовать и помочь умирающей и потому принимала на веру слова Асоки и даже, если позволяли силы, что-то спрашивала. Когда же наступала ночь и Падме, приняв специальное снотворное, засыпала, Асока некоторое время сидела с ней рядом, прислушиваясь к её неровному, поверхностному дыханию, а после и сама, устроившись в ногах её постели, засыпала тревожным, нервным сном. В таком положении её чаще всего и заставала горничная, когда приходила сменяться. Им всем было до боли жаль хозяйку и её близких, но если бы они могли чем-то помочь, увы, порой этого не может даже сама Сила. Точно так же всё было и в тот самый день. Ночью у Падме дежурил Энакин и потому Асока ночевала у себя в комнате, утром ей нужно было в школу, но ноги упорно туда не шли. Всё внутри тогруты призывало её остаться дома, но она знала, что Падме не любит, когда девочка пропускала занятия и потому заставила себя встать, умыться и наскоро проглотив завтрак, идти на занятия. Энакину тоже было необходимо сегодня быть в храме и потому он вызвался довезти Асоку до школы. Надо сказать, он не слишком хотел делать ненужный крюк в другую сторону от храма, но, опять же, не желая расстраивать Падме решил проявить внимание к её любимице. Асока даже не смогла по достоинству оценить этот жест невероятной душевной щедрости, и иронизировать по этому поводу тоже не стала, а лишь молча кивнула в знак благодарности и вяло поплелась за Энакином к его спидеру. Всю дорогу до школы Асока смотрела в окно небо сегодня было хмурым и солнца совсем не было, скоро должен был пойти дождь, что не добавляло оптимизма в настроение тогруты, напротив, её сердце отчаянно щемило и что-то в нём неприятно тянуло, мешая дышать и размышлять о чём бы то ни было. А ещё, с каждой секундой, она всё отчетливее ощущала желание развернуться и снова прийти домой. Поэтому и в школе Асока вела себя отрешенно, почти не реагируя на вопросы товарищей и учителей. Когда же на предпоследнем уроке, вместо самостоятельной работы, тогрута сдала учителю пустой листок, даже не поняв, на какую тему была работа, тот с непониманием уставился на ученицу выпускного класса. Смотрел и поверить не мог, ведь прежде Асока была очень прилежной и по его предмету шла одна из первых в классе, что же такое с ней случилось? И тут учитель вспомнил, что это было не только сегодня, а что и всю последнюю неделю ученица Тано было сама не своя, часто думала на уроках о постороннем и резко скатилась по показателям. Потом он присмотрелся к ней повнимательней и заметил, что выглядит тогрута тоже не так, как все привыкли. Похудевшая, бледная, почти перестала улыбаться. Наверное болеет, решил учитель, но терпит, чтобы уроки не пропускать. И сделав такой вывод, преподаватель спросил: - В чём дело, Тано? Тебе нехорошо? Девушка ответила не сразу, было заметно, что ей понадобилось время на то, чтобы понять, чего от неё хочет учитель и наконец сумела выдавить из себя: - Да, плохо, очень, мне надо домой, срочно. Сказала, думая о своём, но учитель понял и отпустил её, хотя у класса оставался ещё один урок. Он посчитал, что тогруте сегодня и правда лучше уйти домой, уж очень плохо она выглядела. Асока была этому рада и наскоро покидав в сумку учебные принадлежности, выскользнула за дверь, забыв попрощаться. Взять наёмный спидер тогрута не догадалась и пошла до дома пешком, если пройти дворами, получится не так уж далеко. Влетела в дом и даже не умывшись и не переодевшись с дороги, заглянула в комнату Падме, женщина лежала на подушке и, кажется, спала. По крайней мере, глаза её были закрыты, а дыхание спокойным и ровным. Рядом сидела Дорме и читала книгу. Увидев Асоку, она поинтересовалась почему так рано и не хочет ли та есть, ответ на обе вопроса был отрицательным, но после этого Асока сказала горничной: - Можешь быть свободна, я побуду с ней до прихода Энакина. Дорме молча кивнула и вышла из комнаты, не став напоминать, что очередь дежурить у хозяйки сегодня была не её, а Скайуокера. Какая разница, всё равно Падме уже почти перестала узнавать тех, кто рядом. Например, сегодня она по ошибке назвала горничную именем сестры, а уже через час именем какого-то сенатора. Похоже, дела совсем плохи, и если так дальше пойдёт, ситуация станет совсем неприглядной. Когда же Дорме вышла, Асока осторожно присела на стул рядом с кроватью, стараясь не шуметь, чтобы не разбудить Падме, но женщина вскоре сама открыла глаза и посмотрела на сидевшую вполне осмысленным взглядом. - Асока, - сказала она наконец, голос звучал хрипло, трудно было узнать его, но та посмотрела на неё и тихо улыбнулась, а Падме продолжила - Я люблю тебя. Потом она протянула руку, с большим трудом приподнимая её, и дотянувшись, взяла ладонь Асоки, чуть сжав её своими горячими пальцами, почти бессильными. При этом она продолжала смотреть на девушку и ничего не говорила при этом, просто смотрела, впитывая в себя образ любимицы. И наконец, убедившись, что тогрута готова её выслушать, продолжила говорить, но уже не так связно: - Асока, обещай мне... Энакин... Энакин и ты... Не оставляй... Останься... За... Меня... Лицо стало белеть, глаза же, напротив, покрывались каким-то туманом, губы начали подергиваться. Совершив какое-то невероятное усилие, Падме чуть приподнялась над подушкой, при этом не отпуская руки Асоки и не отрывая от неё горящего странным фанатизмом взгляда. Тогрута смотрела на неё и чувствовала, какая горячая любовь живёт в её душе по отношению к этой женщине. Такой маленькой, хрупкой, но такой сильной и самоотверженной. Именно той, что заслужила занять в душе Асоки самое важное место, которое только возможно в душе каждого живого существа. Первое и главное место, которое Падме смогла заслужить, давно уже смогла, но Асока никак не могла об этом сказать. Но сегодня особый день, сегодня она сделает это. И девушка решилась. Она посмотрела в глаза женщины и сжав её руку, второй погладила её по плечу и сказала, как могла, нежно и ласково: - Я обещаю тебе, я сделаю всё, что возможно, и я... Я тоже... Тоже люблю тебя... Мама! Последнее слово вырвалось с отчаянным прорывом, а вместе с ним из самой глубины сердца прорвался горячий поток ещё более яркой нежности и огромной любви. Падме услышала это и лицо её просветлело, глаза наполнились счастливыми слезами, одна из которых уже спускалась по правому виску. А бледные губы тронула слабая, но искренняя улыбка, такая, в которой воплотились все чувства, что она испытывала в этот момент-тепло, любовь, благодарность. Прежде всего она. Падме услышала то, что так давно ожидала и на что уже совсем потеряла надежду. И не имея уже сил высказать всё, что чувствовала, Падме лишь продолжала улыбаться, и эта улыбка не сходила с её лица даже тогда, когда оно мучительно дернулось, глаза судорожно распахнулись, а дыхание навеки застыло в горле, скованное последним холодом смерти.