Папина дочка

Что было дальше Асока помнила очень смутно. Сперва она не могла сдвинуться ни с места, а просто смотрела на замершее лицо Падме и продолжая сжимать её холодеющую руку, думала о своей приёмной матери. Вернее, теперь она даже в мыслях не называла Падме так, теперь тогрута видела в ней только родного и близкого человека. Самого близкого из возможных, которого Асока никак не хотела признавать умершим и подсознательно ждала, что Падме сейчас откроет глаза и улыбнётся, сказав, что теперь, после того, как Тано приподнесла ей такой подарок, она просто не имеет права умирать. Наоборот, Падме будет жить долго и ещё счастливее, чем раньше. Понимала, что этого не будет, но всё равно продолжала верить. Потом зашла Дорме, встревоженная долгой тишиной и едва посмотрев на кровать, сразу же поняла в чём дело и вызвала врача. Однако, любая попытка оторвать Асоку от Падме успеха не принесла, девушка вцепилась в её руку и ни в какую не желала отпускать. И к тому моменту, как врач прибыл, тогрута продолжала сидеть рядом с кроватью на полу и опустив голову на подушку Падме, щекой легла на её руку и когда пришёл медик, она проснулась, но не от того, что открылась дверь, а от холода возле лица. Такой ледяной сделалась рука Падме. Врач не стал отстранять Асоку, она успела сама отойти в сторону, хотя, особой нужды в этом уже не было, картина происшествия была ясна, ему осталось лишь констатировать смерть. Когда же он закрыл Падме глаза и записал что-то в своём датападе, Асока поняла, что это конец и надежда исчезла. Умерла самой последней, но окончательно и безвозвратно. Она поднялась и сделала шаг навстречу медику, вытянула руки вперёд, но не успев издать ни звука, медленно осела на пол, теряя сознание. Обморок оказался таким глубоким, что тогрута не помнила, как её поднимали и переносили в комнату на кровать, когда же она пришла в себя, был уже вечер. Тело Падме увезли, Энакин вернулся из Ордена и теперь сидел на их с Падме уже бывшей семейной кровати, пытаясь привыкнуть к мысли, что её больше нет. Он не видел Падме мёртвой, не видел, не знал, как она умирала, не слышал последнего вздоха жены и потому неосознанно думал, что та до сих пор жива, что вот, пройдёт время и она, как всегда, придёт домой, улыбнётся ему, поцелует в щеку, как это всегда бывало. Но разум, наперекор всему говорил, что этого больше не будет, что отныне Скайуокеру придётся жить без жены, одному, учиться существовать с пустотой в душе. Вернее, нет, не одному. С ним остаётся Асока, приёмная дочь, вредная девчонка, которую Энакин невзлюбил с первого взгляда, а теперь остался полностью ответственным за неё, хотя совершенно этого не хочет, поскольку не готов. Да и что уж скрывать, просто не желал примерять на себя роль воспитателя. Однако, думая так, мужчина совсем забыл, что Асоке вскоре исполнится семнадцать и она уже давно не нуждается в просмотре и глобальной опеке. Он настолько привык видеть её непоседливым подростком, что совсем забыл, что однажды ситуация должна была иной. Но сейчас даже об этом совсем не думалось, как и о другом, в мыслях было только одно - Падме больше нет и от этого всё остальное автоматически теряло смысл. Ведь с ней у Энакина была связана большая часть жизни, двадцать один год из прожитых им лет, всего на десять лет превышающих этот срок. То есть, зная Падме, Энакин прожил на свете дольше, чем не зная её. А теперь второй срок будет только увеличиваться и вскоре станет больше первого. Дальнейшая одинокая жизнь без единого проблеска света. Даже о похоронах не хотелось думать, до того не желал он видеть Падме в гробу и тем самым признавать для себя факт её смерти. А так хотелось бы обмануть хотя бы самого себя, но разве это возможно? Нет, конечно же, равно как и нет сил зайти сейчас к Асоке, а ведь ей тоже требуется сейчас поддержка и душевное тепло. И Энакин теперь единственный, кто способен обеспечить ей это. Но откуда им взяться у него самого? У кого взять? Из каких душевных резервов? Впрочем, пока тогрута внимания к себе не требовала, она лежала у себя в комнате и при ней находилась Дорме, которая при случае могла ей помочь. Вот только и на другой день Асока не появилась в кухне, как оказалось, ночью у неё поднялась температура и девушка весь день оставалась в кровати. Повторилась ситуация трёхлетней давности, когда увидев смерть своих родителей, она упала без сознания и потом неделю лежала в горячке. Неудивительно, что сейчас тогрута как раз вспоминала это время, лёжа в кровати и отвернувшись к стене. Она смотрела на голубую поверхность обоев и думала о том, что судьба бывает несправедлива, что одним она даёт лёгкую и счастливую жизнь, а других постоянно лупит в одно и то же место, не давая познать радостей жизни, а только отнимая всё то, что до этого дала. И зачем тогда было это делать, чтобы потом стало ещё больнее терять? А ведь начиналось всё так хорошо. У неё была семья, родители, друзья, словом, то общество, в котором Асоку любили и понимали, знали, какая она и принимали именно такой, как есть. Потом в один миг это всё оборвалась, сменившись на приют, где всё было совершенно иначе. Где никому и дела не было до проблем и чувств Асоки, где никто не желал с ней разговаривать и потому её ждала судьба изгоя. Затем ей ненадолго повезло, её заметила Падме и приняла в семью, полюбив, как родную дочь, отдала ей всё тепло, что не успела дать родным детям. А теперь и она оставила Асоку, унеся с собой это самое тепло и от этого тогрута ощущала себя ещё более холодно и неуютно в этом чужом и пустом теперь мире, где никто не придёт и не спросит даже, как у неё дела, по причине того, что никому это попросту неинтересно и всем наплевать, что будет с Асокой. Точно так же, как чувствуют себя животные, что ещё недавно были домашними и любимыми, а сейчас их неожиданно выбросили на улицу, полностью сняв с себя ответственность за их судьбу и предоставив на волю случая. Может быть, подберут другие, а возможно так и придётся жить на улице. И от этих мыслей, а ещё от желания обнять кого-то тёплого и родного и прижавшись к нему найти успокоение, тогрута чувствовала, как по щекам текут невысыхающие слезы. Вот бы сейчас закрыть глаза и открыть их уже в ином мире, так, где живут все те, кто оставил её. Но этого не случилось и каждое утро Асока всё так же открывала глаза, механически принимая из рук горничных завтрак, умываясь и принимая лекарства, но при этом не ощущала ничего, словно это не с ней всё происходило, а с каким-то роботом, который просто выполнял заложенную в него программу. Это продолжалось неделю, ровно столько длилась болезнь Асоки, которая проявлялась странно. У тогруты ничего не болело, температура прошла через день, ей просто не хотелось никого видеть и ничем заниматься, она лежала целыми днями, глядя в стену. И лишь неделю спустя начала немного оживать, именно в этот день и решили похоронить Падме, до этого откладывая погребение, ждали, когда Асока придёт в себя. Ведь было бы неправильно, если она не сможет присутствовать. Похороны были на Набу, на центральном кладбище, где находился семейный склеп. Асока не была на родной планете Падме три года, с того памятного Дня рождения Падме больше не брала её с собой, догадываясь, что но ей самой, ни тем более, её сестре не захочется увидеть друг друга и теперь снова пришлось, жаль только повод крайне печален. На похороны собралось неожиданно много людей и гуманоидов, тут были коллеги из сената, родные и просто друзья, ведь Падме любили многие и потому ради того, чтобы проститься с ней они отменили все дела. Асока стояла рядом с Энакином и всеми тремя горничными, которые были так похожи между собой, что Тано старалась на них не смотреть, уж очень сильно они своим видом напоминали ей о Падме, которой подражали всю жизнь. Она вообще сейчас не хотела никого видеть и лишь необходимость отдать последние почести приёмной матери держали её на ногах. Сестра и племянницы были здесь же, но едва удостоили Асоку взглядом, так и не сумев принять её, за то уже потом, когда гроб опустили под землю и все по очереди кидали на крышку горсть земли, Асока услышала, как Сола сказала Энакину: - Надеюсь, теперь ты отдашь этого звереныша туда, откуда вы её взяли, у тебя же хватит ума не ломать себе жизнь. Нетрудно было понять, о ком идёт речь, конечно же, о той, по вине которой младшая дочь Солы носила теперь короткую стрижку. Волосы так и не отросли. Того, что ответил Энакин, Асока слушать не стала, она развернулась и стремительно бросилась прочь с кладбища, расталкивая людей. Ей было всё равно, куда идти, только бы не оставаться здесь, среди этих чёрствых, тупых, ничего не понимающих людей, для которых нет ничего важнее внешних приличий, а то, что на душе для них тайна за семью печатями. Пускай лучше она будет одна, но за то никто больше не посмеет посмотреть на неё косо. Но вернуться Асоке пришлось, и очень скоро.