Папина дочка

Энакин вернулся домой очень поздно, когда закончились поминки. Честно сказать, ему совершенно не хотелось быть сейчас на людях, а так же, как и всю последнюю неделю, находится в одиночестве, раз за разом переживая его и привыкаю к тому, что Падме больше нет. Но пришлось, нельзя же было не пойти на похороны любимой жены, однако при этом пришлось наконец увидеть её умершей и окончательно поверить в то, что её больше нет и никогда не будет. А при этом ещё и за Асокой присматривать приходилось, просто глаз с неё не спускать, постоянно думая, выкинет она что-то или нет. Не выкинула. За то Сола, вот же время нашла, заговорила с ним про судьбу тогруты. Та услышала и сбежала, только её и видели. Ну вот, мало было забот, так ещё и за этой сумасшедшей гоняться. Энакин поймал её на выходе с кладбища и вернул назад, строго велев никуда от него не отходить. Но потом, когда уже пришли в усадьбу, Асока почувствовала себя плохо и Дорме вызвалась отвезти её на Корусант, считая, что девочка и так пережила много и что её впечатлительная натура ещё и поминок просто не выдержит. Ну да, как же, какие нежности, подумал Скайуокер с невольной досадой, а про него кто подумает? Разве он пережил не меньше? Он, что, не видел смертей в своей жизни? Да его родная мать умирала на его руках, как и собственные дети. Об этом сейчас все как будто забыли, все скачут вокруг этой девчонки. И потому теперь, возвращаясь домой, Энакин искренне надеялся, что Асока уже спит и ему не придётся с ней разговаривать. Никого сейчас не хотелось видеть. На Корусанте стояли густые сумерки, которые уже скоро перейдут в ночную темноту, но прохожих на улице всё равно было много, шумный мегаполис не замолкал ни днём, ни ночью, раньше Скайуокера это удивляло, а потом он привык, сейчас же и вовсе почти не замечал. Дальше же было всё так, как ему и хотелось - дома стояла тишина и темнота, никто не встретился в коридоре, значит уже спали. Отлично, то, что ему и нужно. Заходить на кухню Энакин не стал, есть не хотелось совершенно, вот в ванную пришлось зайти, уж очень велико оказалось желание смыть с себя запах смерти, которым он, как ему казалось, пропитался насквозь, да и привычка не ложиться спать, не приняв душ, тоже сыграла свою роль. Но выйдя из санузла, Энакин задумался, куда пойти теперь? Идти в семейную спальню не хотелось, он ещё помнил, как там умирала Падме, а прислуга вряд ли успела сегодня хотя бы поменять там постельное белье. Так, что и речи быть не может о том, чтобы лечь там. И тяжело вздохнув, Скайуокер отправился в гостиную, где самостоятельно разобрал диван и застелив его найденным в шкафу постельным бельём, устроился под одеялом и закрыл глаза. Он думал, что сон не придёт к нему до утра, хотя до сих пор Энакин весьма успешно мог засыпать в самых разных местах. Иногда даже без кровати, почти на голой земле, но ситуация тогда была другая, тогда он точно знал, что дома его ждёт любимая, а теперь она не ждала его нигде и никогда. С этим можно было только смириться. Но сон пришёл через пару минут, очевидно сказалось нервное и физическое истощение. Однако, уже через час Скайуокер проснулся, ужасно захотелось пить, наверное из-за водки, которую пришлось выпить на поминках. Вот, не любил он её раньше, не пил никогда, и правильно делал. И продолжая себя упрекать за пренебрежение обычному правилу, Скайуокер устремился на кухню и ещё до того, как зажёг свет, мужчина понял, что находится там не один. В темноте кухни, возле стола, держа перед собой на столе стакан воды, сидела тоненькая одинокая фигурка в розовых шортиках и бежевой футболке с розовыми плечами и единорогом на груди. Она сложила руки на столе и опустив голову, уставилась на сложенные ладони. Энакин зажёг свет и фигурка испуганно дернулась, вскакивая из-за стола и тут он узнал Асоку. Интересно, что же она тут делает. - Ты давно здесь? - решился он задать вопрос, тогрута не сразу ответила, было заметно, что она преодолевает что-то в себе, чтобы сказать, хотя сейчас Скайуокер, вроде бы, не говорил ей ничего плохого и тон его голоса вполне можно было назвать доброжелательным. - Давно, как только мы с Дорме прилетели, - послышался наконец её непривычно тихий голос, вслед за которым послышался всхлип. Энакин посмотрел на Асоку и заметил на её лице следы от недавних слез и что-то похожее на сострадание тронуло его душу. Пожалуй, впервые за всё время он задумался о том, что в свою очередь чувствует эта девочка. Да, ему плохо, поскольку он потерял любимую жену, с которой прожил долгие годы, но она, Асока, потеряла намного больше - семью, близких людей и теперь осталась совсем одна, против целого враждебного мира. Неужели он настолько привык воспринимать Асоку только как досадную проблему, мешавшую спокойному течению его жизни, что совсем забыл о том, что она тоже человек и ей тоже может быть плохо. Причём, человек совсем одинокий, у которого никого в целом свете... Кроме него. - Почему спать не ложишься? - спросил Энакин, стараясь вложить в эти слова максимум тепла, на которое сейчас он был только способен. - Я не могу, - уже совершенно сломленным голосом ответила Асока - Там холодно, пусто, глаза не могу закрыть. Я боюсь, я постоянно думаю о том, что теперь меня отправят в приют. Теперь, когда нет Падме. Я, ведь была нужна только ей... Похоже, что сейчас Асока сказала самое главное и теперь стояла, снова опустив взгляд, чтобы Энакин не заметил снова блеснувшие в глазах слезы. Но он заметил и его словно ошпарило, поскольку именно в этот момент Энакин осознал истинную причину такого отношения тогруты к себе. Он честно не ожидал, что одна фраза, брошенная в запале, может иметь такой эффект. Может запасть так глубоко в душу и оставшись там, начать руководить всеми действиями человека. Энакин сейчас, как наяву, увидел тот давний случай, когда Асока, не знавшая тогда правил этикета, неправильно вела себя за столом и Скайуокер, потеряв терпение, пригрозил ей приютом. Асока тогда побледнела, подскочила к нему, ударила по щеке. А потом их отношения стали совсем плохими. Падме она искренне полюбила, а его начала сторониться и тихо ненавидеть и при этом бояться. Но разве она не понимала теперь, что бояться ей некого? Наоборот, нужно забыть сейчас обо всех страхах и былой неприязни, обьединившись за общим горем. - Ты можешь ни о чём не волноваться, - ответил ей Энакин на этот раз совсем уже тепло - Я никуда не собирался тебя отправлять, что бы ни случилось, ты останешься со мной. Тогрута немного оттаяла, напряжённые плечи слегка расслабились, а лицо постепенно утрачивало недоверчивое и несчастное выражение. - Ты точно не врешь? - спросила она уже не таким обречённым голосом. - Не вру, - твёрдо сказал Энакин и добавил - Тебе лучше пойти спать, уже очень поздно. - Я не могу, - снова сказала Асока - Мне страшно закрыть глаза. И тут у Энакина появилось одно необычное решение, которое и ему помогало в своё время. К нему прибегала его мама, когда тому снились кошмары. - Пойдём, я буду с тобой рядом и ты перестанешь бояться, - сказал он и с этими словами, взяв Асоку за руку, Энакин повлек её за собой в гостиную, к разложенному дивану. Тогрута не сопротивлялась, ей было сейчас так плохо и так тяжело, что она была только рада остаться со своим горем не в одиночестве, а рядом с понимающим человеком. Тем временем Энакин откинул одеяло и устроившись в кровати, подвинулся, чтобы Асока могла лечь рядом. Она поняла его посыл и влезла под одеяло, мгновенно начав ощущать ровное тепло и спокойствие. Энакин, поддавшись порыву, притянул её к себе и обняв обеими руками, погладил по спине. - Всё будет хорошо, - прошептал он ей в монтраллы - Ты главное, засыпай. И всю оставшуюся ночь Энакин продолжал обнимать её и мягко поглаживать, чувствуя, как она постепенно успокаивается и засыпает. Вскоре и он тоже поддался влиянию сна, невольно понимая, что горя всегда становится меньше, если разделить его к кем-то ещё, для кого оно имеет значение. И что теперь эта тоненькая, хрупкая девочка самый близкий и родной ему человек и он просто не имеет права разрушить ту хрупкую гармонию, которая установилась между ними в этот момент. Вот только один момент пока оставался скрытым от глаз и сердец обоих. Тот, что Асока уже давно перестала быть ребёнком и сегодняшнюю ночь она, да и другие, кто о ней узнал бы, вполне могла истолковать превратно. Впрочем, сейчас им обоим было не до того.