Импровизация на тему Импровизация

Подростковый период - странное время. Ты познаешь мир в других красках. Тебе открываются другие стороны совместной жизни людей, в частности, твоих родителей. Ты по другому смотришь на таких же как и ты - подростков. Оцениваешь их, ругаешь за что то, разговариваешь чаще с безликим образом в своей голове. Ты живёшь, но по другому. Что то меняется в твоём организме, в убеждениях, в чувствах и ощущениях. Ощущениях самого этого мира. Ты закрываешься от себя, придумываешь что то, чтобы не слышать шум из своих мыслей. Стараешься остаться один, но боишься этого одиночества. Отгораживаешься от всех, плюешь каждому чтобы от тебя отстали. О да, ты эгоист. Ты есть то, что ты никогда в себе не сможешь принять. Не тот вес, не тот рост, не та кожа, которую бы ты хотел видеть на своем лице, не тот вид, за который ты можешь стать изгоем для себя в первую очередь - все не то. И это всё ты. То, как ты к себе относишься - ты. То, как тебя видят окружающие, как ощущают тебя, что думают о тебе - это то, как ты к себе относишься, а следовательно - это сам ты. То, что мир серый для каждого в этот период - не новость. Факт. Холод от открытых окон и отсутствия отопления, болезненный пофигизм на то как ты оделся сегодня в школу, то что у тебя на голове сальное гнездо, а в тетради девственная чистота без домашнего задания - факт. Не для всех и не для многих, но факт. То, что твоя задача сейчас учиться - факт. То, что он на тебя никогда не посмотрит - факт. Для тебя лично самый настоящий факт. То, что ты не имеешь права забивать себе этим голову - факт. Факт. Факт. Факт. Прекрати. Просто заткнись. Замолчи. В ушах музыка на самой максимальной громкости, такой, что по мозгам ударяет раздражительно. Ты снова перегорел словно лампочка. Потому что потреблять ты можешь только 110, но в тебя стабильно швыряют 220. Депрессия. Ха-ха, какое смешное слово, эта ваша депрессия. Смешное, потому что для всех стало абсолютной нормой прикрываться именно ею, стало ненормальной нормой закатывать на это глаза. Потому что приелась. Выдумай что нибудь поинтереснее, а там уже посмотрят, стоит ли записывать завравшееся дитятко к психологу или лучше просто вдарить по мозгам ремнем. Реальность. Нет, не так. Реальность. Антон закрывает глаза. Абстрагируется от школьного мира в кричащей музыке. Кто то ходит вокруг, задевает его парту, а Шастун весь трясется. Страшно. Дети - страшные создания, а он - королева драмы. Он забито озирается на каждого, проклиная тот день, когда он сел за первую парту, ближе к двери. Телефон открыть в присутствии чужих глаз становится пыткой, он лихорадочно уменьшает яркость, что бы не дай бог кто нибудь что нибудь не увидел. Натягивает капюшон почти до подбородка, утыкаясь носом в дисплей и проверяя пустые как всегда соцсети. Кто то из одноклассников садится на его парту задницей, от чего стол двигается, а Антон уничтожительно смотрит на того, кто его потревожил. Смеются. Уроды. Если бы Антон мог, он бы прекратил это. Если бы... Если бы. Если бы не аттестат за девятый класс ада. Шастун - человек болезненный и его оценки не его. Подтянутые, кривые, не заслуженные, просто потому что он - лодырь. Убеждать в этом никого нет смысла - это факт. Противный школьный звонок и учебная деятельность идёт дальше, своим чередом. Совершенно случайно он поворачивает голову в сторону класса и ловит его взгляд. И весь оставшийся урок Антон грызет губы, чтобы сдержаться и не повернуться снова. Выход из школы кажется удачным побегом из Шоушенка, но не на долго. Завтра в восемь утра нужно быть снова здесь. Их здание старшей школы маленькое, стоит обособленно от средней школы. Шастун надевает наушники и неторопливым шагом идёт домой. Ему не далеко, да и торопиться не за чем. Дома родители, а на улице хоть немного но свобода. – Подожди! Антон оборачивается для себя слишком резко, когда он уже прошагал до угла здания по хрустящему снегу пару метров. Шастун честно старается вылить на лицо самую огромную дозу пофигизма, напоминая себе какого нибудь героя из мультфильма, где тот заколачивает вход в свою квартиру всей имеющейся мебелью, в том числе котом. Позвали не его. И пора бы уже привыкнуть к этому. Давно пора. Потому что такого как Антон никогда никто не окликнет - это факт. Секунда, две, час, день, три, неделя. Ничего. Никогда. Не поменяется. Арсений в классе новенький. Своим классом этот сброд назвать язык не поворачивается. Не совсем уж новенький, но не с первого класса. Антон по сих пор не может понять почему он так не выбивается из коллектива. Его ведь все ненавидели когда он пришел. А сейчас что? Стерпелось-слюбилось? Антон не может понять, чувствует ли он по отношению к нему тот гнев или это просто гложущая пустота. Их словесные перепалки в какой то момент стали нормой, правда обзывательства сыпались только со стороны Арсения. Антон молчал, правда, иногда они дрались и тогда он наконец мог выместить эту злость. Каким то краем сознания Антон стал скучать даже по такому общению хоть с кем то. Рутина никогда его не выпускала из своих объятий. Она продолжала его топить в себе и Антон покорно шел ко дну. Дома снова ругань и это тоже факт, тоже рутина. Антон закрывается в комнате, съедая заботливо сделанный обед в школу, который он попросту не успел съесть там. До вечера он не высовывается, лишь изредка совершает вылазки с термосом за теплой водой. В скетчбуке расцветает новый подсолнух, какие то каракули, а учебники так и остаются неоткрытыми. В преддверии четырнадцатого февраля с Арсением... не случается ничего нового. Все тот же, все то же, все так же. В праздник его сумка как всегда забита шоколадками, которые он без зазрения совести потом просто раздаривает всему классу. До Антона, естественно, он не доходит. Кого то из класса запрягают разносить валентинки по классам и опять же, естественно, стол Арсения к концу дня завален разными видами открыток в отвратительных розовых тонах. И где то там в самом низу, торчит одна единственная из жёлтой бумаги для принтера валентинка с красивыми подсолнухами гуашью. Арсений всегда выбрасывает все кроме нее. Таких валентинок у него было всего ничего, с каждого года по одной. В какой то год он не увидел ее и сильно тогда расстроился, потому что по одному маленькому слову в каждой такой открытке заставляли его жить целый год до следующего такого праздника. Улыбайся. Улыбка тебе идёт. Смейся. Твой смех вылечит любые раны. Не стесняйся. Твой стиль прекрасен. Шути. Я люблю каждую твою новую шутку. Арсений жил этими открытками. Первое время он пытался найти этого человека, спрашивал организаторов всего мероприятия не видели ли они, но никто никогда не отвечал. А в этот раз надобность отпала сама собой. На одном из уроков Арсений вышел из класса не совсем тем путем, которым ходил обычно. Прошел у дальней стены и остановился как вкопанный у самой первой парты. Чужая дрожащая ладонь накрыла скетчбук, скрывая от посторонних глаз нарисованные простым карандашом и не только цветы. Подсолнухи. Арсений встретился с большими зелёными глазами Антона, в которых так и читалось паническое: "прошу просто пройди мимо". Арсений получил колкую фразу куда то в затылок от учителя и скрылся за дверью класса. Сказать что сердце Антона готово остановиться от быстрого ритма - ничего не сказать. Паника была написана на его лице весь учебный день после этого случая. Так быстро Антон после школы никогда не собирался, он бы ушел, если бы не понял, что оставил свои наушники в классе. – Твою мать... Он сталкивается с Арсением на входе в школу. Тот стоит с его синими большими наушниками и смотрит на него тем же взглядом, что и в тот-самый-момент на уроке. Шастун стоит снизу лестницы, Арсений наверху. Он протягивает молча вещь и Антон почти нервно забирает ее из чужих рук. – Мы можем поговорить? Антон готов в панике броситься под трактор, проезжающий мимо для уборки снега. Предчувствуя у собеседника приступ самоликвидации, Арсений подходит в плотную и осторожно тянет за рукав куртки к выходу с территории школы. – Ты где живёшь? Антон молча кивает на близстоящий дом через дорогу. Он надевает наушники и сдвигает с одного уха - признак того, что вас нехотя слушают. Но, музыку так и не включает. На самом деле, Шастун жил чуть дальше, но показывать человеку место, где его можно встретить не хотелось. – Это ведь твоя валентинка? Арсений остановился у "дома" Антона, заглядывая в большие зелёные глаза. – Нет, о чем ты, я и рисовать то... – Антон запинается о выгнутую бровь и ухмылку. Он сдает позиции, утыкаясь взглядом в грязные ступени подъезда. – Ну моя и что... Арсению, в принципе, словесного подтверждения особо не нужно было, но улыбаться все равно тянет до ушей. – А то, что, – он встаёт рядом с Антоном, задирая голову вверх. – Я хотел сказать за это спасибо, ну и спросить свободен ли ты завтра вечером. Глаза Антона от такого заявления становятся ещё больше, а взгляд бегает от входной двери до носков ботинок. – М-меня мама в любом случае не отпустит. Антон кусает себя за язык, потому что то, что он признался в том что настолько не самостоятельный, можно использовать против него для новых насмешек и вообще, вся ситуация для него выглядела до ужаса не настоящей. Он ожидает, что Арсений сейчас рассмеется, плюнет в лицо и уйдет восвояси, рассказывая эту ситуацию потом до конца выпуска. Но Арсений стоит рядом, все ещё сжимая жёлтую открытку с подсолнухами. Он начинает копошиться в рюкзаке и вырывает кусок листа из тетради, чиркает ручкой по нему несколько раз и отдает ее прямо в руку. Касание горячих пальцев вызывает мурашки по телу. – Здесь мой номер и айди во вконтакте. Если в соцсети не отвечу пиши на номер. Они стоят ещё пару секунд и прощаются. Как только Арсений исчезает из поля зрения, Антон почти бегом доходит до своего дома, сжимая в руке чужой номер. Антон, как только заходит домой спрашивает у мамы, отпустила бы она его погулять кое с кем. На что он получает огромную кучу недовольства и такое приевшееся: – Тебе что, заняться нечем?! И это - рутина. Через неделю, пару коротких сообщений от Арсения, наконец закрытых хвостов с домашкой Антон получает такое знакомое: "Погуляем?" "Ок, я как раз чуть домой не зашёл" Он сухо отписывается отцу о том, что прогуляется после школы и встречает Арсения у якобы подъезда своего дома. За такими скрытыми встречами проходит месяц, больше. Родители уже более менее реагируют на то, что Антон приходит домой позже, а каждую пятницу он стабильно гуляет до самого вечера. Вот только за все хорошее всегда надо платить. И за все встречи с Арсением он получает по полной, и за всё ещё плохие оценки. Антон сидит закрывшись в комнате и вырисовывает гуашью чужой силуэт, как слышит снова ругань с кухни. По шагам слышно как отец проносится мимо комнаты, шебурша курткой. Шастун выбегает из комнаты в разгар всего действия и ему хочется закрыться от всего этого руками. Отец уходит, хлопнув дверью, а мать, расплакавшись и отпустив пару словесных оплеух сыну закрывается в зале. "Ты такой же как отец!" "Хватит копировать мне тут отца!" Шастун сам не понимает, как под возобновившуюся ругань матери тоже уходит из дома. Телефон ставит на беззвучный, а музыку включает на полную. Он устал от всего этого. Устал слушать это каждый день. Телефонные звонки начинают мешать спустя два часа его внезапной прогулки. На улице уже начинает темнеть, а в сообщениях уже двадцать минут висит непрочитанное одинокое: "Поехали на ВДНХ?" Наверное Арсений занят, ведь тот устроился на работу и у Антона совсем нет веских причин обижаться, но... ...но все равно он сидит в подъезде арсеньевского дома, где то через три станции метро от своей и почти в захлеб рыдает ему в плечо, когда тот возвращается вечером. Арсений не отпускает его в таком состоянии домой, а почти под руки доводит до своей квартиры, потому что у Антона нет сил стоять. Ни физических, ни моральных. Он замёрз, сорвал голос, а в голове нет ни единой нормальной мысли, только бы умереть. От таких откровений Арсений просто ужасается, закутывает в плед замёрзшее тело и заваривает чай, то и дело забегая к себе в комнату что бы проверить, не ликвидировался ли его гость в окно. Антон рассказывает ему все. Он всегда старался делать вид, что никому никогда он ничего не рассказывает, но все равно всегда начинает первый. И про мать с отцом рассказывает, и про художественную школу рассказывает, и про то как не смог поступить в колледж. Арсений сейчас ощущался совсем не тем человеком, с которым Антон дрался в коридорах средней школы. Шаст делится с ним даже этими мыслями, потому что если начнет думать про себя то снова закроется, а перед Арсением хочется открыться. Они молчат, чай давно выпит, а голая коленка Антона слишком красиво выглядывает из под пледа, потому что его домашние штаны были насквозь мокрые от летнего дождя. Арсений осторожно касается чуть похолодевшими пальцами оголенного участка кожи и Антон как то заторможено и медленно встаёт с кровати и отходит в сторону, кутаясь в плед и пристально смотря в голубые глаза. Они сейчас в том возрасте когда интересно все, когда они познают этот мир через себя. Арсений выключает свет в комнате и прикрывает дверь так, что их освещает только тусклый некрасивый свет фонаря с улицы. Они оба молчат, только смотрят друг на друга. Антон немного сутулится, когда Арсений останавливается напротив на расстоянии вытянутой руки. Он медленно касается чужой шеи и Шастун на автомате подходит совсем вплотную к стене. Арсений подходит ближе. Их игра в гляделки не прекращается, пока он не тянет за край плед и он не сползает с худых плеч, тогда Антон боязливо поджимает руки к груди и опускает взгляд, стараясь закрыться от взгляда и холода. Арсений невесомо ведёт тыльной стороной пальцев по горячей коже по плечу и утыкается взглядом в чужие губы. Искусанные, обветренные и Арсений уверен, что мягкие. Антон начинает немного дрожать, ведь стоит у холодной стены в одном нижнем белье, хотя, может и не по этому. Может потому что Арсений смотрит на него так пристально так глубоко, может потому что тоже не умеет целоваться, может потому что вообще целует так мягко, стараясь сделать все правильно. Так нежно, что у Антона перехватывает дыхание. Арсений скользит по чужим рукам, мягко их отстраняя от худой груди и плавно цепляя за свою шею. Антон кажется ссутуливается ещё больше, в голове пустота, а щеки жжет румянец. Арсений смотрит на трепещущие ресницы перед собой, ощущает как Антон цепляется за его шею, словно сейчас его ноги не держат. Он плавно тянет его на свою кровать, нехотя расцепляет руки и поднимает плед с пола, накидывая на продрогшие плечи. Тишину темноты прорывает звук мобильника, но Арсений даже не дёргается на звук. Молча Антон вопросительно кивает в сторону гаджета, на что Попов лишь морщится и отрицательно качает головой, не разрывая контакта глазами. Они сидят напротив и то ли такая интимная обстановка на него повлияла, то ли подростковое возбуждение в голову ударило, но Антон подаётся вперёд, немного напирая на Арсения и целуя, всё так же осторожно, приподнимаясь на колени, чтобы быть выше. Арсений не даёт ему завалить себя спиной назад и перехватывает инициативу, заботливо помогая выпрямить ноги, чтобы не затекли. Дыхание Антона было немного нервным, а грудная клетка то и дело подрагивала, как и все остальное тело. – Ты боишься меня? Шепот кажется таким громким, что отвечать вслух становится страшно, поэтому Антон просто еле заметно кивает два раза, осторожно поднимая глаза на Арсения. Он берет его руку в ладонь и кладет под футболку на сердце - оно бьётся так же неспокойно. Арсений снимает с себя футболку, а затем и джинсы - он так и не переоделся с улицы. Антон не знает куда себя деть, на рефлексах сдвигает ноги в коленях обратно от прохлады, но Попов плавно возвращается, касается горячей кожи своей и мягко целует. Антон впервые за все это время закрывает глаза, потому что смотреть в эту синеву уже нет сил. Лицо горит, а из груди вырывается тихий резкий полувыдох - Арсений осторожно коснулся его там. Он ведёт кончиками пальцев по всей длине через нижнее белье и снимает последний элемент одежды с худого тела. Антона внезапно пробивает паника, он сбивчиво шепчет "стой, остановись" и Арсений замирает. – Я не буду тебя брать, просто коснусь. Можно? Стоит ли говорить о том, что Арсений за все время общения с Антоном каждый день читал о том каким он должен быть в постели: осторожным, тактичным, всегда спрашивать все ли хорошо, помогать если нужно и не важно чего это касается. По крайне мере, так сказал тред в Твиттере, на который он наткнулся случайно. Антон молчит и Арсений предпринимает попытку коснуться худой коленки снова. Протестов он не встречает и поднимается всем телом выше к Антону, до этого отползшего по кровати к стене. Антон дышит рвано, не знает куда деть руки. Его касаются так трепетно, словно он фарфор и это успокаивает, заставляет довериться. Арсений снимает последний предмет одежды и с себя и Антон теперь не знает куда деть взгляд. Отводит его в сторону в окно, но его за подбородок возвращают обратно. Они снова смотрят друг другу в глаза - у обоих радужки почти не видно. Арсений ловит губами испуганный короткий стон, когда касается горячей плотью чужого живота. Он за бедра осторожно подтягивает Антона чуть ближе и ловит ухом выдохи, граничащие со стонами от того, что рукой двигает сейчас по ним обоим. Антон чувствует чужую руку на себе и чужую плоть - от этого появляются какие то совсем другие чувства. Ощущается по другому, потому что ты понимаешь в этих действиях: тебя не хотят использовать для удовлетворения, тебе хотят доставить удовольствие. Он ловит плечами и кожей на шее чужие горячие вздохи и обнимает Арсения, прижимаясь ближе. Арсений, не сдерживаясь, понемногу толкается бедрами. Конец приходит быстро и Антон, понимая что запачкал чужую руку, извиняется и в ответ получает такое же извинение, а потом и поцелуй, мягкий, без напора. Они не включают свет, лишь тихо шурша носовыми платками вытирают с себя лишнее. И так же тихо и безмолвно Арсений подаёт Антону домашнюю одежду, пока тот, пытается на подгибающихся ногах одеться в свою одежду и уйти. Потому что считает себя здесь теперь лишним. Но Арсений пресекает попытки побега, обнимая за талию и целуя в уголок губ обладателя таких красивых зелёных глаз. – Время два часа ночи, метро заработает только в шесть. Он шепчет это в горячую скулу, очерчивая контур лица лёгкими поцелуями. Антона хотелось любить нежно, до подрагивающих пальцев на руках. Он казался таким хрупким, хоть и был на четверть головы выше Арсения. Антон остаётся, немного приходит в себя и помогает перестелить постель, робко отодвигаясь к стене, когда ложится Арсений. Он смотрит на сонно моргающего Шаста пару секунд и придвигается ближе, обнимая за плечи. – А родители?... – Они в командировке ещё два дня будут. – М... Шастун засыпает быстро. Возможно завтра между ними встанет безмолвная стена стыда и необговоренности, но Арсений обещает себе разрушить ее первые кирпичи завтра утром, когда проснется, а рядом будет сопеть зеленоглазое чудо. Его чудо и это факт.