Du hasst

16.10.1995. Билефельд

Паулю снилось что-то противное – то ли холодный дождь, то ли много-много упаковок яиц, то ли непрекращающаяся чистка картошки. Что конкретно, он вспомнить не мог, но что-то однообразное постоянно мельтешило перед мысленным взором, доводя до тошноты. Он полночи засыпал, просыпался, ворочался сам и ворочал подушку, то откидывал одеяло, то снова закутывался в него с головой, впадал в смутную дрему и постепенно выплывал из нее. Под утро он все-таки провалился в черное небытие, навеявшее такую тоску, что звонок будильника показался спасением. Пауль с какой-то дикой радостью подскочил на постели и начал трясти соседа по номеру, приговаривая: – Вста-вай, Фла-ке! Фла-ке, вста-вай! – Пауль, будь добр, отъебись! – пробормотал тот. – Флаке, давай, поднимай свою тощую задницу, и идем на завтрак! – А ты не хочешь пойти один и куда подальше? – с досадой пыхтел Флаке. Пауль завалился на товарища поверх одеяла и обнял: – Не хочу никуда ходить один. Только с тобой, дорогой. – В нашей группе еще четверо человек. – Зато ты мой лучший друг. – В Бохуме я заселюсь в номер с Оливером, – пригрозил Лоренц. – Что ж, запретить я тебе не могу… А мне с кем жить? – С Тиллем! – Флаке фыркнул и попытался скинуть Пауля. – Он спит как убитый, можешь сплясать на нем пасадобль, а он даже не шелохнется. – Я сегодня склею какую-нибудь красотку, чтоб бурно провести с ней вечер и потом тоже беспробудно спать, – поделился планами Пауль. – А то Риха задолбал уже всех администраторш себе загребать, несправедливо как-то, не находишь? – Нахожу! – согласился Флаке. – Мне бы так девчонки давали, как ему… Или хотя бы как тебе… – Пауль Ландерс выходит на тропу войны! – на Пауля нахлынул энтузиазм. – Иди и сообщи Рихе об этом лично, – Флаке наконец спихнул его с себя и сел на кровати. Препираясь и прикалываясь, они пошли собирать народ на завтрак. Сначала постучались к Олли и Тиллю. Никакого ответа. – Мы точно номером не ошиблись? – засомневался Флаке. – Вдруг не туда стучим? Пауль еще раз бахнул кулаком по двери, тут и она отворилась. Помятый Линдеманн с волосами дыбом, закутанный в одеяло на манер римской тоги, шатаясь, возник на пороге и, не открывая глаз, зарычал: – Табличка «Do not masturb…», то есть «Do not disturb» для кого? – Тилль, епта, глаза разуй! – А, это ты, Пауль… Какого хуя тебе надо? – Завтракать будете? – Нет. Выезд в десять? Вот тогда и спустимся. Все, отбой! – Тилль на ощупь проверил табличку на ручке снаружи и хлопнул дверью прямо перед носом Пауля. – Дружелюбие зашкаливает! – покачал головой Флаке. Рихард же напротив отпер сразу: – Здорово! – Мы идем на завтрак, – проблеял Флаке. – Ну и правильно! Мы с вами! – отозвался Круспе и отошел, запуская их в комнату. – Заходите, мы почти готовы. Флаке плюхнулся в кресло, рассматривая, как Рихард укладывает раскиданные по номеру вещи в сумку и снимает сохнущие на батарее носки. Пауль привалился к стене, украдкой подглядывая в щелочку за Шнайдером в ванной – тот, наклонившись над раковиной, брился. Он был в майке и трусах, и Пауля как-то царапнула мысль о том, что в Гамбурге при нем Шнайдер в трусах не расхаживал. – Риха, – внезапно начал Флаке. – Если ты намереваешься оттрахать и сегодняшнюю менеджершу в клубе, где мы играем, то имей в виду, у тебя появился конкурент! – Это Пауль, что ли? – рассмеялся Рихард. – По части баб он мне не конкурент. Да и по остальным частям тоже. – Рихард не может признать тот факт, что не всем девчонкам нравится тупой напор и грубая сила, – произнес Пауль в сторону, как бы не заботясь о том, что Рихард его слышит. – Некоторые экземпляры, Флаке, не лишены вкуса. И что-то мне подсказывает, что в Бохуме будет как раз такая. – Поспорьте на то, будет она блондинкой или брюнеткой, – крикнул из ванной Шнайдер. – Ну, парни, что думаете? – спросил Кристиан. – Конечно, брюнетка! – Рихард окинул Пауля самодовольным взглядом. – Высокая и стройная. – Блондинка, – говорит Пауль. – И не выше метр шестьдесят пять. Шнайдер гулко загоготал: – А как же иначе! – Флаке? – Пауль с трудом оторвался от объекта своего наблюдения. – Ты поставишь на рыженькую? – Ничего я ставить не буду, – отмахнулся Флаке. – И без того знаю, что мне не обломится, даже если она будет седая. А на что спорите? На сто марок, как всегда? – На желание, – предложил Рихард. – Или на интерес. Что скажешь, Пауль? – На угадайку, – Шнайдер вылез из ванной. – Если светленькая – она достается Паулю, а Рихард по определению в пролете, если темненькая, то наоборот. Как вам такое? – По рукам!

***

Бохум

Когда они около полудня добрались до Бохума, распогодилось – выползло солнце, потеплело градусов до пятнадцати. Тилль покрутился на балкончике отеля, потянулся и зевнул: – А не пойти ли нам погулять? По-моему, самое время развеяться. Пауль тоже вышел на свежий воздух в одной футболке, чтобы оценить температуру, и обнаружил, что с балкона справа из-за стены на слова Тилля высунулся Рихард с дымящейся сигаретой: – Ну, так-то да, хорошая идея, до шести успеем и нагуляться, и поужинать где-нибудь в городе. – Я тоже за, – Пауль в душе уговаривал себя, что, в принципе, он поддерживает не Рихарда, а именно Тилля. Да и, если честно, даже упрямый Рихард не прет против логики, когда речь не о вкусовщине. – Заняться нечем, а погода – зашибись! Рихард будто решил продемонстрировать ему свое выигрышное положение. Он повернулся в комнату: – Эй, Шнайдер, Тилль гулять предлагает, ты пойдешь? Шнайдер, чтобы принять участие в разговоре, навалился корпусом на Рихарда и пристроил подбородок ему на макушку: – Отличная мысль! Сидеть сейчас в гостинице – просто глупость. Пауль аж зубами скрипнул, представив позу, в которой они находятся. Рихард стряхнул пепел на тротуар с высоты второго этажа. Тилль в свою очередь заорал на левый от их номера балкон: – Флаке! Олли! – Че вопишь? – раздался голос Оливера. – Распеваешься? – Гулять пойдете? – А хули еще делать, разумеется, пойдем! Да, Флаке? Они договорились встретиться через двадцать минут на ресепшене, и, когда Пауль с Тиллем спустились, неугомонный Рихард уже надыбал какие-то рекламные проспекты и взял консультацию, куда стоит сходить. Тут мнения членов группы разделились: Тилль и Флаке хотели побродить по расположенному неподалеку парку и насладиться красотами природы, а Шнайдер и Рихард жаждали позырить на центр и провести разведку в каменных джунглях. Олли присоединился к солисту и клавишнику, а Паулю и спрашивать себя не нужно было. «Я в город» – коротко бросил он. Так удастся потусить со Шнайдером в неформальной обстановке и помотать нервы Рихарду. Неплохой расклад. Ничем примечательным Бохум Паулю не запомнился. Это была странноватая прогулка. Рихард в роли штурмана водил их по городу, вооруженный картой, он был расслаблен и лучился самодовольством. Шнайдер всю дорогу что-то трындел Рихарду, потягивая его за рукав, и дергался от каждого чиха и гудка машин. На Пауля накатило какое-то умиротворение вперемешку с равнодушием к окружающему, и он плавал в нем, как эмбрион в утробе – разомлел от солнца и тепла, по-другому он это притупление чувств и размягчение мозгов объяснить не мог. По пути Рихард завел их в магазин, где начал примерять кожаные куртки и штаны, и даже соизволил снять шляпу, наверное, впервые с августа. Увлекшись, он упустил из виду, что всучил ее Паулю, и Ландерс не преминул воспользоваться шансом и насадил горемычное произведение Фионы Беннетт на попавшийся под руку манекен. Тот оказался из красного пластика, да еще и в каком-то придурочном зеленом спортивном костюме с серебристыми вставками. В общем, только шляпы Рихарда ему и не хватало. Пауль бочком-бочком отошел от соучастника своего преступления и налетел спиной на Шнайдера, взирающего на вешалку с ремнями. Кристоф перебирал их модные массивные пряжки и так напряженно думал, что его мысли можно было пощупать. – Ремня захотел? – ласково спросил его Пауль. Шнайдер смущенно кивнул: – И в порядке исключения купить, а не стыбзить. – Заметь, я об этом и не заикался! – в шутку возмутился Пауль. – Ох, Пауль, я знал, что ты предложишь. – Какие мы теперь законопослушные... И за чем дело стало? – Они классные, но я боюсь, не будет ли пряжка мешать – она огромная, как на армейском ремне, я от таких отвык, – Шнайдер провел пальцами по своему ремню. У Пауля перехватило дыхание от эротичности этого обычного жеста, и тут как назло, нарушив всю сладость момента, из примерочной торжественно вышел Рихард в бежевой куртке и штанах с бахромой, из-за которой он был похож то ли на ковбоя, то ли на цыгана. – Ну как я вам? – вопросил Круспе и повернулся, дав осмотреть себя со всех сторон. – Убожество! – огласил вердикт Пауль. Шнайдер пожал плечами. – Ну, раз Пауль так сказал, значит, мне идет, – хохотнул Рихард и снова исчез в примерочной, только шторка закачалась. – А ты возьми какой-нибудь и померь, – посоветовал Пауль Шнайдеру. – Сядь, встань, походи немного. Особенно, пожалуй, нужно обратить внимание на то, не давит ли пряжка на живот, когда сидишь. – Да, ты прав, тут пока не наденешь, не поймешь, – озадаченный Шнайдер, прихватив парочку ремней, тоже отчалил в примерочную. Едва он скрылся в кабинке, Пауль последовал за ним. Это было какое-то наитие, но Паулю мгновенно стало понятно, чем все кончится, и он, не успев оценить свои действия, обнаружил себя возле занавески. На ней была крошечная, практически незаметная дырочка диаметром миллиметров пять, но Пауль зацепился за нее глазами, словно ее обвели жирным черным маркером, и поглядел внутрь. Шнайдер снимает куртку, стоя к Паулю спиной, и не подозревает, что за ним наблюдают. Он возится с джинсами, вынимает из шлевок ремень, потрепанный по сравнению с магазинными, разочарованно кривится в зеркало, сбрасывает свитер и остается в майке. Свитер мешает рассмотреть пряжку, – думает Пауль, а потом в голове у него воцаряется вакуум. Кристоф, надевая ремень, задирает майку, обнажая поясницу, оттягивает сзади джинсы, сверкая позвоночником и двумя ямочками на талии, и Пауль видит на нем те же темно-синие трусы, что и утром. И это… это… это так… Паулю жутко от захлестнувшего его возбуждения. Так кого-то хотеть – уже ненормально. Шнайдер никогда и никак не показывал, что не против попробовать с парнями, он был тихий, зажатый, закрытый, консервативный – вот подходящее слово. Он не панковал по-настоящему, он только притворялся раскованным и бесшабашным, кто мог представить, что он перейдет эту незримую грань? И с кем?.. Не мог кого-то получше выбрать? Сам Пауль не чурался экспериментов, и когда дошло до того, чтобы окунуться в тонкости однополого секса, он отнесся к этому как к новому опыту, не более. А Шнайдер по наивности воспринял все слишком серьезно. Но для Алеши это был просто трах. Пауля жжет до костей от невозможности погасить свое желание. Надо что-то делать, как-то жить дальше… без Кристофа. При этом с ним рядом, на расстоянии протянутой руки. Видеть, как он смеется, как он крутит палочки, как он раздевается… И не поехать бы крышей. Пауль шагает к кабинке, где все еще копошится Рихард, и, крикнув «Риха, я вас снаружи подожду!», выходит из магазина. На то, чтобы прийти в себя от оглушающего и опустошающего взрыва похоти, потребовалось несколько минут. Шум в ушах постепенно отступил, с глаз сползла пелена, и Пауль, обняв фонарный столб, нашел точку опоры на этом гигантском каменном шаре, несущемся с бешеной скоростью в бесконечном космосе. На площади играет музыка. Не просто уличный музыкант – какая-то группа. Два гитариста и барабанщик. Совпадение, или судьба издевается над ним? Мелодия знакомая, ее часто на радио ставят. Из открытых дверей магазина раздается негодующий вопль «Пауль, ебать тебя во все дыры, где моя шляпа?!», и Пауль седлает импульс этой звуковой волны, быстро пересекает площадь и застывает перед чехлом для гитары, в котором блестят монетки. – You need to be yourself, – поет один из гитаристов. Он высокий, с волосами, собранными в хвост, его тяжелые ботинки на толстой подошве весят, наверное, как Флаке, а на кистях татуировки в форме каких-то абстрактных узоров с завитками. – You can’t be no one else. Пауль не может сдержать истерику: – Невероятно… Полное дерьмо… – Что ты там пищишь, недоносок? – грозно спрашивает его гитарист. Музыка стихает. Пауль не в состоянии прекратить смеяться над собой. – Дерьмо, – повторяет он. В голове у него лишь одно – воспоминание о том, как меняется лицо Шнайдера, когда он слушает, что там несет Ромпе: сначала оторопелое, потом испуганное, потом его перекосило от отвращения, затем все перекрывает гнев. А пару месяцев спустя после той ссоры, когда Шнайдер послал Feeling B к черту, он снова дает Алеше себя целовать… И не только целовать… Господи, ну почему Пауль до сих пор не забыл эту сцену?.. Он даже не столько видел, сколько слышал – побрякивание друг о друга металлических колец, на которых висит штора, скрип подоконника, глухое «Аааах!» и ритмичные шлепки… Хотел бы тогда Пауль быть на месте Ромпе. В конце концов, это ведь был его день рождения, а самый лучший подарок подло увели у него из-под носа. А тут еще Рихард с предложением о сотрудничестве… Вот ебанина-то. В реальный мир Пауля возвращает грубый толчок в плечо. – Эй, ты, уебок, – патлатый гитарист принимает все на свой счет. – Не нравится музыка, не слушай, мы не заставляем. – Или сам можешь чего покруче сыграть? – ехидно прибавляет другой гитарист. На нем черная толстовка с рисунком из черепов и роз. – Могу. – Пауль протягивает руки к чужой гитаре, до того как сообразил, что делает, и вдруг ощущает на себе взгляд Рихарда – прямо между лопаток. Так будущая жертва убийства с недоумением прикасается ко лбу, считывая едва заметный нагрев на коже от красного кружочка оптического прицела. Парень неловко скидывает лямку и отдает Паулю инструмент. Второй гитарист и барабанщик тоже растерялись из-за такого поворота событий. Пауль не позволяет себе ни о чем размышлять. Акустика так акустика. Он медленно играет Feuerräder – причем партию Рихарда, не свою, анализируя звучание. Нет, он не будет трогать настройки, пусть и получается криво, но сейчас это не принципиально… – Ну-ка дай мне, – раздается у него за спиной голос Рихарда. Пауль оборачивается. Круспе сует пару крупных купюр обоим музыкантам. А затем этот безумный шляпник без тени сомнения берется за гриф другой гитары: – Не ссы, через пять минут отдам, – пренебрежительно бросает он, чуть ли не отталкивая гитариста в толстовке. Пауль неторопливо доигрывает куплет. Рихард не удосуживается послушать отобранную гитару. – Ннну? – говорит он Паулю и начинает проигрыш к Feuerräder, а Пауль подхватывает мелодию сходу, интуитивно слыша тот вариант, который «как надо». Да, без четких ударных песня непривычна для уха, но узнаваема. Пауль глядит на Рихарда. Ракурс неожиданный – не сбоку, как обычно на сцене, здесь они лицом к лицу, да и от антуража кровь кипит. Пауль, например, не уверен на сто процентов, что не заработает тычок в печень или пинок под зад, хотя, пожалуй, местные гитаристы вряд ли станут их бить, пока у них в руках их инструменты. Но Рихард улыбается – если он и бесится или боится, то не показывает. Он шикарен, нахален и так холодно спокоен, словно это не просто его песня, но и его гитара, его город... Пауль улыбается в ответ. Ему пришлось по душе играть, видя не слушателей, а Рихарда. Он чувствует и предугадывает его – каждый жест, каждый вздох, каждую ноту. Ничего больше нет. Только Рихард. Остальное стирается. Забавно. Рихарду очень идет вся эта скользкая ситуация. Он смотрится в ней органично и… красиво. Паулю от этой мысли страшнее, чем от гипотетической оплеухи, и он заставляет себя думать о чем угодно, кроме манящих глаз Рихарда и его пальцев на струнах. К припеву из собравшейся вокруг толпы выныривает Шнайдер с обескураженным лицом. У него под мышкой пакет из магазина. Ага, ремень он все-таки приобрел. Сзади недовольно шушукаются гитаристы. Рихард поднимает глаза на Пауля и одними губами проговаривает: – Asche… Три… два… один… Они переходят на Asche zu Asche абсолютно синхронно, словно всю жизнь так вдвоем играли. Пауль лишь секунд через десять понимает, что Рихард взялся за нее из-за мощного гитарного начала, где можно проигнорировать ударные. Ох уж этот Риха, все просчитал... Куплет песни для их гитарного дуэта вышел сухим и плоским, впечатление от перфоманса почти испорчено. Здесь барабанов не хватает адски. Рихарду тоже, и он дополняет припев зычной подпевкой, и Пауль вторит ему, остервенело выкрикивая: – Asche zu Asche und Staub zu Staub! – А ударник вам, блять, случайно не нужен? – орет на них Кристоф. Вместо барабанов бьет колокол с церкви на соседней улице. Песня кончается, на сегодня достаточно. Пауль отдает гитару ее законному обладателю, не сводя глаз с Рихарда. Тот с совершенно невозмутимым лицом берет Пауля под руку и гордо ведет в сторону, сквозь ряды аплодирующих зрителей, подальше от площади, в какие-то грязные закоулки, где небо просвечивает между домами. – Вы чего устроили? – трясет их за плечи Шнайдер. – Спонтанная репетиция, – отвечает Рихард. – Как-то не хотелось оставлять Пауля одного. С чего тебе взбрело к ним приставать, а, Ландерс? – Да я не виноват совсем, – оправдывается Пауль. – Иду мимо, даже не заикаюсь о том, какую они херню играют, и тут этот лось орет: «Не нравится, сам сыграй!» Я не успел отказаться, как мне вручили гитару. – Какая гостеприимная публика в Бохуме! – ахнул Рихард. – А я-то подумал, что они тебе сейчас башку оторвут, и побежал в атаку с фланга. Зря старался. – Да нет, не зря. Они, я полагаю, так бы и поступили, но, услышав, как ты играешь, решили, что лучше прибить тебя, больше пользы для человечества. – Пауль! – с мягким упреком Рихард разворачивает его к себе и крепко обнимает. Пауль, уткнувшись губами в его шею, растерянно хлопает глазами на Шнайдера. – Я тебе когда-нибудь говорил, что ты ебанутый на всю голову? – в отчаянии спрашивает тот. – Да, – кивает Пауль. – Но я бросил подсчеты на третьей сотне. – Вот что с тобой делать? – недоумевает Кристоф. – Покормить! – заявляет Пауль. Рихард отстраняется от него и обменивается красноречивыми взглядами со Шнайдером. – А сейчас-то я что сказал? – надулся Пауль. – Что, я один есть хочу? – Ну, да, пора бы и пообедать, – соглашается Шнайдер. – Риха, веди нас в общепит, ты же у нас нынче проводник. – Полупроводник, делаю вид, что мне тут все известно. – Рихард лезет в карман за планом. – Первопроходец. – Первопроходимец, – ехидничает Пауль. – А в действительности я про Бохум ничего не знаю, – Рихард рассматривает брошюрку. – Я тоже, – парирует Шнайдер. – Но у тебя есть карта. А ты, Пауль? Знаешь что-нибудь про город? – В местном университете есть крутой центр изучения русского языка, – сообщает Пауль. – Ну, я чего-то подобного от тебя и ожидал, – скептически отметил Рихард. – Очень полезная информация. Как я вообще без нее жил? – А че такого? – разводит руками Пауль. – Мне мама рассказывала.

***

Вернувшись в номер, Пауль нашел Тилля в творческом порыве. Тот поставил на балконе стул, закинул ноги на ограждение и что-то вдохновленно строчил в маленьком блокнотике карандашом, поглядывая в рыжеющее небо. – Приветик, Тилль! – с порога окликнул его Пауль. – Ну, как твое ничего? Парк еще цел после вашего визита, или там остались лишь пни на пепелище? – Да норм все, – Линдеманн прикусил карандаш. – Хорошо погуляли, уточкам в пруду накидали хлебушка… – А я читал как-то, что уток хлебом нельзя кормить, он на пищеварении у них плохо сказывается. – Да? – удивился Тилль. – А утки не в курсе. Увидев хлеб, налетают только так. Флаке чуть руки не оторвали вместе с булочкой. Да и с пищеварением у них вроде все замечательно, если судить по засранному газону. – Че пишешь, можно посмотреть? – Пауль сунул было нос в блокнот. – Нет, – строго буркнул Тилль и прижал записи к груди. – Это черновики, наметки, ничего особенного. – Ладно, – махнул рукой Пауль. – Я не настаиваю. Вам хоть поесть удалось? Или утки все ваши запасы слопали? – Ты ни за что не угадаешь, где мы пообедали, – хитро прищурился Тилль. – Даю три попытки. – Китайский ресторан с национальной кухней по типу «рисовая лапша плюс жареная саранча»? – Нет. – Оу, тогда, наверно, купили донеры в первой попавшейся забегаловке? – Последняя попытка. – Слуш, не знаю, сдаюсь. – В музее, – ответил Тилль. – Вы совсем чокнулись? – вытаращился на него Пауль. – Это был музей рурских традиционных пирогов или вы сожрали какие-то экспонаты со стендов в краеведческом? – Это не мы чокнулись, это так принято, что в музеях есть и кафе-столовая, чтобы перекусить после осмотра. Или до осмотра. Или вместо. На Музейном острове, говорят, тоже сделали. – Тилль указал на торчащую над крышами конструкцию. – Видишь ту железяку? Это Немецкий музей угольной промышленности. Тут недалеко. – Надо же. А какого хера вы в музей поперлись? – Ты не поверишь, это все Флаке! Попала ему вожжа под хвост, пошли да пошли! – стал рассказывать Тилль. – Мы с Олли сначала думали, что просто попыримся снаружи, он и успокоится, но тот, как понял, что на эту башню можно залезть, загорелся. Вот мы и следили, чтоб он не сверзился с копра, шестьдесят два метра, как-никак. Потусили на обзорной площадке наверху, а потом как-то получилось, что и вниз тоже поехали. – Вниз, в смысле, в шахты, что ли? – Ну! Рур – центр добычи каменного угля со времен империи, – завел лекцию Линдеманн. – И металлургии. Тиссен, Крупп, Маннесманн, все такое. Тут здорово срались с французами после Первой мировой за этот уголь, а теперь шахты закрывают, потому что экономически невыгодно, остается только в музеи и выставочные залы их превращать. В экспозиции – угледобыча с древности до конца двадцатого века: от канареек, сигнализирующих о выбросе газа, до новейших буровых машин. Короче, шлялись мы по шахтам, там дубак, конечно, но Флаке был в эйфории. Оливеру тоже зашла шахтерская тема – и каску померил, и за руль какой-то бандуры сел, и бур облапал. А я так – контролировал, чтоб они в лабиринте не потерялись. В общем, хорошо, что сходили. – Не-а, Саксонский бассейн – впереди планеты всей! – выдвинул лозунг Пауль. – Мы дадим стране угля! – И будем зажигать! – поддакнул Тилль.

***

Миниавтобус выгрузил музыкантов у одноэтажного здания из красного кирпича. Zeche тоже явно был наследием фонда помещений, оставшегося после закрытия шахт. От хлеба к зрелищам, подумал Пауль. Новый век – новые запросы. Около входа метались сотрудники клуба с аппаратурой обеих групп. – Вот увидишь, – Рихард тыкнул Пауля в ребра. – Это будет брюнетка. – Риха, утихни, – Пауль скроил рожу. – Подумаешь, денек без секса, от этого не умирают. Или у тебя от спермотоксикоза мозг отрубается? Ты не волнуйся, ты всегда такой отшибленный, что никто и не заметит. Все прошли внутрь на танцпол в темный зал. Дирк Шойбер схватил за плечо одного из снующих туда-сюда парней: – Добрый вечер, мы у вас сегодня выступаем, кто ответственный за контакты с артистами? – А вон, – тот показал на сцену. – Это к нему! – Mon dieu, Жан! – возмущался в микрофон налысо выбритый мужчина, выгнувшийся в неестественной позе. На нем были надеты чрезвычайно узкие брюки и ярко-салатовая рубашка, расстегнутая на три верхних пуговицы и обнажающая лишенную растительности грудь. От кончиков тонких пальцев до сияющей макушки он был ровного коричневого цвета оттенка кофе с молоком и тремя ложками сахара: результат не одного сеанса в солярии. – Жан, чтоб тебя феррари переехала! Где свет, брахиопода ты ископаемая?! Я тут уже полчаса корячусь! Два прожектора из глубины зала синхронизировались, и их лучи пересеклись на том месте, где он стоял: – Bien! – всплеснул руками мужчинка. – Густав, мой ненаглядный птенчик, тащи этот усилитель в подсобку, он здесь не нужен! – Здрасьте, а вот и мы! – Петер Шпиллес подошел к самой сцене. – Салют, мальчики! – высоким голоском пропел мужчинка. Если у кого-то и теплились еще какие-то сомнения в его сексуальной ориентации, то после этого они отпали напрочь. – Рад вас видеть! Я – Бодо, администратор в этом сарае. Добро пожаловать в Бохум, дорогуши! Надеемся, вам у нас понравится. Если есть какие-то пожелания, смело говорите, милые мои, все сделаю, все исполню. Флаке и Шнайдер захрюкали, безуспешно сдерживая рвущийся хохот. Пауль и Рихард покосились друг на друга. – Да не… – протянул Рихард. – То есть, это… Бля, мы же не в гей-клубе? – прошептал Пауль, у которого зародились соответствующие подозрения. Бодо спустился к ним по ступенькам: – Ну как, хорошо добрались, без accident? Мы немножко проебываем график, но еще терпимо. Пойдемте-ка лучше в мой кабинет, там познакомимся поближе, – и он бесцеремонно поволок Петера в дверь с надписью «Только для персонала». Остальные решили не бросать товарища в беде и гуськом поперлись следом. Кабинетом служила квадратная комната, выкрашенная в сиреневый, с большим зеркалом на стене и подозрительно огромным диваном, где уместилось сразу четверо, в том числе и Пауль. Нахера тут такой здоровенный диван? Неужели для важных переговоров? – Садитесь-садитесь, и ты, mon petit, тоже, – Бодо погладил Оливера по спине и прошел к столу, заваленному бумагами. – Давайте проверим, кто есть кто, согласно списку. – Я – Петер, это Дирк и Маркус, – отрекомендовался Шпиллес, не дожидаясь, когда мужчинка найдет нужный документ. – Таааак, вы – Project Pitchfork, – Бодо произнес это как «проже» и вытащил какую-то бумажку. – А вы, значит, Rammstein. Так, le chant Тилль? – он окинул присутствующих любопытным взглядом. – Я, – промычал Тилль из угла. – Charmant! Клавишные – Флаке… Супер! … Batterie – КристОф… Пауль обернулся посмотреть, как Шнайдер отреагирует на то, что его мало того что назвали по имени, да еще и ударение не там поставили. Шнайдер переварил это молча, поднял руку, но едва внимание Бодо переключилось с него, громко сглотнул. – …бас – Оливер, – продолжал Бодо, и из его уст «бас» прозвучало мягко и даже эротично, он проговорил это слово будто бы с удвоенной С и каким-то придыханием. – И гитары – Пауль и Рихард… – Я – Рихард, – Рихард показал на Пауля. – Он – Пауль. – О, все так, все на месте. Красота, magnifique! – Бодо сложил губы бантиком. В дверь постучали. – Да! – нахмурился Бодо. В кабинет втиснулся лохматый парень в веснушках: – Бодо, извини, что помешал! Там выпивку привезли, и у них что-то в накладной не сходится. Карл отказывается принимать товар, а водила утверждает, что ты в курсе. Разберешься? – Что-то я вообще не в курсе! – возразил Бодо. – Я прошу прощения, ребятки, подождите минуточку, я сейчас разгребу некоторое дерьмо и быстренько приду, – и вышел. – Ну что, кто выиграл? – гыгыгыкнул Тилль, посвященный в детали пари гитаристов во время поездки. – У кого намечается веселая ночка с этим красавчиком? – А вы спросите у него, он блондин или брюнет, вот и станет ясно, кто выиграл, – предлагает Олли. – Думаю, Бодо польстит такой интерес к его скромной персоне. – Только пикните об этом! – Пауль сунул кулак под нос кривляющемуся Флаке. – Да ну нах! – открестился от всего Рихард. – Шнайдер, ты нас сглазил, что ли? – Придется вам клеить девчонок из персонала, – ответил ему Шнайдер. – Посоревнуйтесь, кто больше успеет до полуночи, к примеру. – Теоретически можно, но я пока ни одной девчонки здесь не увидел, даже в баре и гардеробе, – у Дирка были для них печальные новости. – И кто меня за язык тянул? – хлопнул себя по лбу Рихард. – Не нравится мне это, – заерзал на диване Пауль. Не хватало еще ему такого для полного счастья. – А почему он меня батареей обозвал? – скуксился Шнайдер и обиженно выпятил нижнюю губу. – Что за намеки? – Кажется, batterie на французском означает «барабанный бой» или типа того, – объяснил Маркус. – Как-то раз мне подобное попадалось в Заарланде. – Терминология военных оркестров, что ли? – хмыкнул Тилль. – Тебе идет, не находишь, КристОф? – Услышу это от кого-то, кроме Бодо… – угрожающе начал Шнайдер, показав Тиллю средний палец, и оба заржали. Тут вернулся Бодо: – Тилль, лапушка, там тебя жаждет видеть пожарная охрана, что ты им сделал, mon chéri? – Работа у них такая, – Тилль поднялся с кресла. – Опять с ними застряну... – У кого-нибудь есть ко мне вопросы? – осведомился Бодо. – А то мне надо кое-куда позвонить и долго грязно материться. Так что я вынужден прервать наше общение. – Ничего-ничего! – успокоил его Петер. – Мы тогда пойдем звук налаживать и готовиться. – Да! – откликнулся Оливер. – У меня маленький вопрос. В гримерках холодильники есть? А то у нас в автобусе два ящика с бухлом греются. – С вами приятно иметь дело! – Бодо восхищенно зааплодировал. – Похвальная предусмотрительность, молодой человек. Холодильников в гримерках нет, но я сейчас же распоряжусь, чтоб Карл освободил вам место в нашем баре.

***

Пауль пытался выкинуть из головы вопрос, почему Шнайдер не надел концертную жилетку. Не в меру разбушевавшееся воображение почему-то связывало этот факт с менеджером клуба. Бодо с какими-то надуманными поводами навестил их гримерку перед выступлением раз пять, а пока они играли, пасся в кулисе. Это немного напрягало. Его липкий маслянистый взгляд останавливался то на мощном торсе Тилля, то на хрупком Флаке, то с притворным равнодушием скользил по самому Паулю. Выбирает, что ли? Ну и мысли... Из-за Бодо с его откровенно гейскими манерами Пауль начал сравнивать «киношных» геев с теми своими знакомцами, которые иногда спят с людьми того же пола, хоть и не тайно, но и не напоказ. Вот взять Алешу. Он же так себя не вел. Блять, порой он вел себя гораздо хуже… Если ближе к сути, то замашки Бодо Пауль находил искусственными и нелепыми, потому что всем пофиг, с кем ты ебешься, это твое личное дело, в повседневной жизни никакой роли не играет. Алеша до такого не опускался, разве что на минуту ради прикола. Он был со своими недостатками, разумеется, но и не без плюсов – а судьба у Ромпе как раз была необычной, стандартной для ГДР ее точно не назовешь. Да, он свои закидоны очень даже лелеял, но никогда не возводил их в абсолют. Выпячивание «инаковости» и требование к себе из-за этого некого особого отношения – идиотизм натуральный. И ладно б действительно серьезная причина, те же беременные, инвалиды и пожилые, допустим, объективно имеют право. Но чисто из-за того, что тебя возбуждает не то, а это – все равно что одеваться только в желтое или разговаривать исключительно гекзаметром лишь из-за того, что у тебя аллергия на цитрусовые. Нет, аллергическую реакцию контролировать нельзя. Это как выеживаться потому, что ты не любишь есть вареную картошку, а предпочитаешь жареную… В итоге вести себя по-пидорски, периодически трахаться с парнями и хотеть переспать с Шнайдером – вообще разные вещи. Логика не просто отдыхает, она уехала на ПМЖ в Новую Зеландию. Пауль Ландерс, да ты ходячий клубок противоречий! – Пииииить! – воет Пауль, вваливаясь в гримерку, и Флаке вручает ему початую бутылку вина. Пауль опустошил ее буквально в три глотка, проморгался и ощутил прилив сил и желание заняться херней. Может, пойти потанцевать в зал и заодно подцепить какую-нибудь милашку назло Рихарду? Где его, кстати, черти носят? Там, на сцене, уже вторая песня идет. Пауль осматривается. Тилль аккуратно складывает горючий плащ и прочий реквизит в чемодан, Флаке лениво посасывает вино из изящного бокала, заедая бутербродом с копченой колбасой – на столе поднос, на котором целая гора немудреной закуски. Олли у зеркала оттирает лицо влажными салфетками, методично швыряя их в мусорку. В углу стоит тренога Шнайдера, но его самого нет. Пауль подсаживается к Флаке, тоже берет бутерброд, но смотрит на отражение Оливера, и получается, что вопрос обращен к нему: – Но это же не гей-клуб? – А какая тебе разница? – роняет Олли. – Даже не знаю. – Я видел девиц в толпе, сгодится? – поворачивается к Паулю Тилль. Пауль дожевывает бутерброд и вытягивает с подноса второй: – Симпатичные? – А какая тебе разница? – повторяет Оливер, и все хихикают. – Нет, это важно, – объявляет Пауль. – Я хочу помиловаться с хорошенькой любительницей рок-музыки, а не бегать от какой-то страхолюдины, к которой в здравом уме и при нормальном освещении не подошел бы даже снежный человек. – Не дает тебе покоя пари с Рихардом, – вздохнул Флаке. – Ты на рожу свою погляди, – сказал Тилль. – Пока не отмоешь сценический грим, тебе кроме снежного человека никто и не даст. – Снежной бабы, – вставил Олли. – Да я б весь вымылся, – признался Пауль. – Как считаете, если я ночью эти штаны постираю, они к завтрашнему просохнут? – Нет, навряд ли, – ответил Флаке. – Потерпи до Берлина, там постираешься, осталось-то пару дней. – Ох, ты ж е-мое! Хорошо, что ты напомнил. – Паулю ведь надо еще что-то придумать для Алеши в Берлине! Все мысли сегодня возвращаются к нему. Совершенно не до девчонок. – А помыться ты можешь и здесь, в клубе, – добавил Оливер. – Шнайдер вон первым в душ ускакал, едва услышал от Бодо, что у них есть душевая кабина. – Нихрена себе они тут устроились! – прифигел Пауль. – Тогда я тоже в душ, занимаю очередь за Шнайдером! Можно же? – Пффф, иди ты… в душ! – фыркает Флаке. – Прямо сейчас и пойду! – Пауль достает из сумки полотенце. – Только скажите куда. Выяснилось, что в кабинет к Бодо, откуда надо пройти через подсобку с техникой и костюмами. Что-то в таком духе Пауль и подозревал. Якобы Бодо сделал душевую, так как часто задерживается в клубе по работе, и диван у него большой, потому что он иногда на нем спит. Ага-ага, так я и поверил. Славное он себе логово оборудовал! Не отходя от кассы, обеспечил комфортный круглосуточный … ммм… процесс, назовем это так. – А где лежбище – там и стойбище, а где стойбище – там и гульбище, а где гульбище – там и стрельбище, а где стрельбище – там и кладбище, – напевал Пауль, идя по коридору. Кабинет был пуст, подсобка была не заперта, а за хлипкой дверью раздавался шум льющейся воды. Пауль тихо-тихо ее открыл и оказался в комнатушке без окон с грубо оштукатуренными бетонными стенами и высоким потолком, где по-пролетарски аскетично горела лампочка. Водопроводная труба намекала, что здесь могла бы быть и раковина, но имелись лишь красивая новенькая душевая кабина и задрипанный журнальный столик, куда Шнайдер свалил свое шмотье. Его размытая тень крутится за полупрозрачным запотевшим стеклом. Пауль прикусил губу. Он с утра до вечера подсматривает за Кристофом: то в щелочку, то в дырочку, то в странное отверстьице для маленьких жучков. Так что голый мокрый Шнайдер – логичное завершение дня. Стоит там, опустив веки, отмокает под струями воды. Капли текут по его лицу, ползут по спине, по груди, по ногам… Вот выйдет Кристоф из душа, увидит его, засмущается, прикроет пах ладонями, может быть, обматерит его… Нет. Нет. Стоп. Прекрати. Паулю очень хочется вломиться к Шнайдеру, посмотреть на него, прикоснуться к нему, но он заставляет себя вернуться в кабинет Бодо. Так будет правильно. Пауль устраивается на диване. Они будут в Берлине уже послезавтра, сам концерт девятнадцатого. Ну, замутить тусню и купить море алкоголя – не проблема, но всегда есть вероятность, что даже после грандиозной пьянки Алеша припрется на их выступление, нужно бы что-нибудь еще, какой-то запасной вариант, на всякий случай... Входит Рихард: – Говорят, тут вымыться можно? – За мной будешь, – бурчит Пауль. – Чего хмурый такой? – Рихард вальяжно подсаживается к Паулю и приобнимает его. – Подумаешь, у принимающей стороны не девчонка рулит, бывает. Завтра отыграемся. Я посмотрел в программе тура, в Берингене ответственным значится некая Берта Штольцваффен. Так что как минимум одна телка у них там есть. Не кисни. И тут Пауля в голове сошлись кусочки мозаики. Самая крайняя мера, но лучше перестраховаться. – Э, Пауль, ты чего? Тебя это что, не радует? – Шолле, как ты считаешь, у них есть… – Пауль выразительно выгибает брови. – У? Рихард явно не ожидал от него такого. Он удивленно выкатил на Пауля глаза и ответил не сразу: – Полагаю, есть. До Голландии отсюда недалеко, границы чисто символические… Пауль молчит. Он сам в шоке от своей идеи, ему надо привыкнуть к этой мысли. – Какая-то трава у них точно есть, – продолжает Рихард, почесывая в затылке. – Я выходил покурить, и этот запах я ни с чем не перепутаю, если ты понимаешь, о чем я. – Потяжелее бы, – выдавил из себя Пауль. – Травка – ерунда, пять минут эффекта. Мне бы что-то забористое. – Ну, может быть, и кокс есть… – Рихард отводит взгляд. – Но это у местных надо спрашивать. – Мне бы что-то экзотичное, чего у нас в Берлине не достать... – Ты уверен? С тобой все нормально, Пауль? – Рихард потряхивает его за плечи. – Ты у нас вроде не по этой части. Пауль легонько толкнул его в грудь: – Лапы убери! Да, я уверен. Мне типа в подарок, – приглушенно говорит он. – Не для себя. Рихард встревоженно рассматривает его: – Мне кажется, можно попробовать спросить Бодо. Думаю, он знает, где добыть кислоту. Пауль не может не признать, что Рихард прав. Этот вертихвост сто пудов в курсе всех темных делишек. Только вот Пауль без понятия, как к нему подкатить с такой темой. – Мне очень надо что-то такое, – тихо просит он Рихарда, и от звука собственного голоса руки у Пауля покрываются гусиной кожей. – Ключевое слово «очень». Если не сегодня и не здесь, то больше негде. Лицо у Рихарда каменеет: – Не смей и пискнуть никому про это, хорошо? – он оглядывается на дверь. – Я сам разберусь. А ты на время забудь, а то наломаешь дров. Понял меня? Пауль кивает. Из подсобки слышны шаги. Рихард прикладывает палец к губам, и к тому моменту, когда в кабинете появляется Шнайдер, оба гитариста с невинными лицами сидят на диване. – О! – улыбается Шнайдер. На нем свежая футболка и джинсы. – Водные процедуры пользуются популярностью? – А то! – Рихард по-дружески шлепает Пауля по колену. – Давай, твоя очередь. Шнай, там вода хоть горячая? Пауль поднимается и идет в душевую, не дослушивая, о чем они еще треплются. Ему не по себе от этой задумки, и все-таки иного выхода он не видит. Когда Пауль, отмывшись, возвращается в кабинет, Рихарда там нет. Его нет и в гримерке. Там вообще никого – только ящик с алкоголем и полупустой поднос. Пауль нехотя впихивает в себя парочку чуть-чуть заветрившихся бутербродов и откапывает бутылку коньяка. В его взвинченном состоянии – самое то. Он делает несколько глотков из горлышка, сосредотачивается и сквозь череду служебных помещений попадает к бару. Бармен Карл приветливо подмигивает ему, Пауль машет ему в ответ и успокаивается, обнаружив у стойки со стороны танцпола Флаке и Шнайдера. На плече у последнего лежит девица с пухлыми губами и накладными ресницами такой длины, что ей, вероятно, трудно рассмотреть что-то выше полутора метров от пола, не запрокидывая головы. Ну что ж, парни неплохо проводят время, за Флаке можно не беспокоиться, если что, Шнайдер его отбуксирует. Пауль так же, рабочими проходами, потопал к сцене, подпевая Endzeit – единственной песне с Alpha Omega, написанной на немецком, поэтому мозг напрягать не требовалось. За кулисой, жмурясь из-за яркого света, в обнимку стоят Тилль и Рихард. Тилль активно жестикулирует, указывая то на Петера, склонившегося над рядами зрителей в угрожающей позе, то на Дирка за клавишными, то на задник, где пляшут цветные пятна. Рихард непрерывно мотает головой – он с выкладками Тилля категорически не согласен. – Закурить не найдется? – Пауль ляпнул первое, что пришло на ум. – Я не курю, мальчик, и тебе не советую! – фальцетом пропел Тилль, и они с Рихардом хохочут над этой дурацкой шуткой. Пауль кажется себе здесь лишним. Рихард вынимает из кармана пачку сигарет и зажигалку и протягивает ему в стиле «На, только отстань». Тилль, видимо, в качестве аргумента в споре, надвигает Круспе на нос шляпу, и Пауль чувствует себя немножко отомщенным. На улице он сверлит глазами тьму в попытке разглядеть звезды и зябнет. Можно предположить, что погода испортилась, и небо закрыли тучи, но Паулю мерзко и тоскливо, поэтому из всех объяснений он выбирает то, что звезд больше нет, а может, никогда и не было. С этой мыслью он закуривает и отпивает по глоточку коньяка между затяжками. Ничто не приносило удовольствия, все вокруг просто отравлено размышлениями о том, что будет в Берлине и как избежать конфликта, если Кристоф и Алеша пересекутся. Прецедент такой у них уже был, правда, на музыкальной почве и давненько, в Бад-Лобенштайн в апреле того года. Хэдлайнерами на концерте значились Stonebeat. Rammstein тогда только-только стали выступать под этим названием, а Алеша где-то выкопал на замену Паулю и Флаке двух молодых долговязых парней и тоже приехал как Feeling B с новыми песнями и старыми хитами, и Флаке ворчал, что одни Rammstein и инхтисы играют свое, а остальные – каверы и перепевки. Не концерт, а какое-то столкновение прошлого с будущим, и все на свое прошлое реагировали по-разному. Например, при появлении Алеши Кристиан нервно хихикал и обнимался с Тиллем. Наивно, но чего еще от Флаке ожидать-то? Невозмутимый Олли бухал с участниками The Inchtabokatables так, как будто он от них и не уходил, игнорируя их подъебки. Загадка, почему у них там по традиции пьянка не завершилась оргией с виолончелями. Пауль нацепил вежливую улыбку и старался не произносить больше трех слов подряд, аж челюсть заболела. Шнайдер же по-партизански прятался в кармане сцены и, чтобы добраться до туалета, приклеивался к Рихарду. В конце концов Алеша сам зарулил к ним на огонек. Пауль придерживался своей тактики и лыбился, как идиот, а Шнайдер, узрев Ромпе сотоварищи, пролил на себя шнапс, стянул испачканную футболку и напялил свитер, отлынивая с этой возней от светской беседы с Алешей. И Пауль лишь спустя пару часов заметил, что свитер на Кристофе надет наизнанку. Им нельзя встречаться. Никак нельзя. Нужно любой ценой отвлечь Алешу от Шнайдера. Пауль сходил отлить и потом тщательно и долго мыл руки кипятком, согреваясь. В кулисах парней нет. Петер трагично возвещает: – Последняя песня! Зал разочарованно воет. Пауль торопится в гримерку, обнаруживает там всех, кроме Оливера, занятых сортировкой заныканного алкоголя, и доедает остатки бутербродов пополам с Флаке. Скоро к ним присоединятся и Project Pitchfork. – Кто когда видел Оливера? – Пауля внезапно одолевают очень нехорошие предчувствия. – На сцене, – Шнайдер поправляет пряжку нового ремня. – Я не видел его с тех пор, как ты ушел в душ, – признается Тилль. – То есть он пропал полтора часа назад? – озаботился Пауль. – Ты же не хочешь сказать, что… – О, вот такое я говорить очень не хочу! Поэтому я и спрашиваю вас в надежде, что мои подозрения не подтвердятся. Все растерянно переглядываются. – Не то чтобы я сеял панику, – вкрадчиво промолвил Тилль. – Но… – Да бляха-муха! – Рихард решительно выходит в коридор, и Пауль бежит за ним, а следом подтягиваются и остальные. По закулисью разносится многоголосое «Оливера не видели? Такой высокий, лысый и в полосатых штанах?» – и ни одного положительного ответа. Ридель как сквозь землю провалился! Олли нет в туалете, нет на крыльце, нет в баре. Может, он в толпе зрителей? Возле сцены его тоже нет. Зато оттуда уходят Pitchfork’и. Пауль тащит Маркуса за локоть к запертому кабинету Бодо и заговорщицки шепчет: – Эй, Маркус, постучись к нему и скажи, что тебе приспичило принять душ. – Ух ты, – искренне обрадовался тот. – Помыться? Мне приспичило, да! Пауль стучится в кабинет сам и пихает Гилтьеса, мол, вступай, твоя партия. – Бодо, пардон! – громко произносит Маркус. – Парни из Rammstein мне не соврали, что у тебя душевая есть? – Минутку! Из-за угла появляется Тилль и тихо интересуется у Пауля: – Нашел? – Если он не здесь, то остается только рурские шахты обыскивать. Ключ в замке медленно поворачивается. Надо же, весь вечер двери нараспашку стояли, а тут вдруг наш Бодо застеснялся… Что у него там за хуйня творится, что раз в кой-то веки потребовалось запереться? Деньги прячет? Наркоту по пакетам расфасовывает? Дрочит на фото Гельмута Коля? Маркус невозмутим: – Бодо, дорогой! Я насчет душа, можно… – Да, пожалуйста, лапа моя, хоть сейчас, – воркует Бодо. Его рубашка застегнута на одну пуговицу и криво заправлена в брюки слева. – Тебе полотенце одолжить или у тебя есть? – Огонь, батарея, – Тилль засовывает голову в дверной проем над рукой Бодо, и Пауль от него не отстает. Оливер чинно-благородно сидит на диване. Пауль присматривается к чьим-то белым трусам на столе, наполовину прикрытым папкой с документами. Какого цвета было исподнее на Оливере? – Если можно, я бы позаимстововал, – мнется Маркус. – Вот сюда, проходи, а я мигом, – Бодо, повиливая задницей, исчезает за поворотом коридора. В комнате зависла неловкая тишина. – Вы в порядке, мужики? – Гилтьес утирает пот со лба. – Мне идти в душ, или я еще нужен? – Не нужен, – выдыхает Пауль. – Спасибо. Пройдешь подсобку, там увидишь душевую. – Круто! – Маркус чуть ли не вприпрыжку удаляется. – Ты тут чего? – вопрошает Оливера Линдеманн. – Ну вы, блять, удружили! – говорит Олли. – Тилль, я тебе хоть раз трахаться мешал? – Да, – оскалился тот. – Когда мы ковер спиздили, а я девчонку закадрил, и прям на этом же ковре и… – Врешь и не краснеешь, – упер руки в боки Оливер. – Там же был не только я. Там все комментировали. И больше всех, между прочим, тебе давал советы Пауль! – А я и тебе посоветую! – погрозил ему пальцем Пауль. – Предупреждать же надо! – Мальчики! – вернувшийся с полотенцем Бодо сверкает во все свои белоснежные тридцать два зуба. – Вам еще канапешек в гримерку принести? – Было б неплохо! – Тилль мягко похлопал его по спине. – Merci.