Du hasst

20.10.1995. Берлин

Алеша вынужденно съехал с Фербеллинерштрассе года полтора назад, и Пауль был у него на новой хате только пару раз, поэтому назвать таксисту адрес он не смог, сказал «До планетария», а потом сориентировался на местности. Ромпе по дороге пел их старые песни, дрыгал ногами, лез к Паулю с обнимашками и излучал позитив. Они с Флаке с трудом затащили его на третий этаж. – У Алеши все по-прежнему, – бурчал Флаке, роясь по карманам Ромпе в поисках ключей. – Наоборот, – возразил Пауль. – Тогда у него двери и не запирались, приходи-уходи, когда захочешь. – Sie gehen dahin, wohin weiß ich nicht, – Алеша шмыгнул носом. Ноги его плохо держали. – Да что они там, заснули, что ли? – Тьфу, – выдохнул Пауль. Ну и кашу он заварил! Кажется, расхлебывать придется до следующего съезда партии. – Давайте выпьем! – объявил Ромпе, когда его завели домой. – Давайте, – смиренно кивнул Пауль. В качестве базовой линии поведения была избрана стратегия поддакивать на любое предложение и тем самым усыплять бдительность. Они открыли бутылку шнапса – не так давно бутылка на троих им была для затравки. Алеша становился то веселым, то печальным, то утверждал, что счастлив за них и Rammstein, то начинал ностальгировать и чуть ли не рыдать. Пауль выпил совсем капельку, но от страха за содеянное скорее протрезвел. Флаке нервничал и через полчаса убежал, отбрехавшись своим обещанием Тиллю потусить со всеми в клубе. Он намекал на то, что стоит уйти вдвоем, но Пауль решил пока Алешу одного не оставлять. Ясно, что он еще не до конца выговорился по поводу Шнайдера, того и гляди, его прорвет, и тогда можно будет многое узнать. Пауль меньше всего на свете хотел это пропустить – второй удачный момент вряд ли когда-нибудь подвернется, надо выдоить Алешу до дна. И Ромпе не разочаровал. К двум ночи его монолог о творческих планах с новыми участниками Feeling B наконец застопорился, и его потянуло в сон прямо за столом. Пауль дотащил бывшего коллегу до спальни и сгрузил на кровать. И тут гнойник лопнул. – Ох, Пауль… – захихикал Ромпе, очнувшись. – Вот ты… настоящий друг… не то, что некоторые… Классный вечерок вышел… Да, Пауль? – и, схватив его за руку, переплел пальцы. Пауль до боли прикусил губу. Этот неведомый посторонним жест сигнализировал о том, что Алеша сейчас будет разводить его на еблю. И у него вполне может получиться: не потому, что Пауль сам не против, раз уж выпала оказия тряхнуть стариной, а потому, что Пауль не способен ему отказать. Алеша делал это неосознанно, но, судя по всему, он нутром почуял, что Пауль готов на все, лишь бы ему угодить. Неизвестно, как он это истолковал, но что Ромпе постарается поиметь выгоду для себя – как пить дать. И Пауль не отстраняется. Первые секунды он не может пошевелиться от ужаса и понимания того, в каком дерьме он тонет. Потом включается холодный расчет. Пауль пытается быть спокойным и милым, насколько возможно в его положении. Он чуть сжимает фаланги, проводит вверх-вниз. Это – игривое согласие. Они делали так несколько раз – всегда по пьяни, и никогда не говорили про это на трезвую голову, даже не шутили. Нет, если по-честному, то у них все было добровольно – Пауль сам как-то хотел попробовать, поэкспериментировать, перейти границы, нарушить правила обыденности, и Алеша плавно подвел его к практике. Тогда Паулю был по-своему приятен процесс, потому что Алеша знал подходы и сумел доставить ему удовольствие – при желании он мог быть нежным, держать язык за зубами и не отпускать грубых подколок, заставляющих ощущать себя использованным. По крайней мере, с Паулем. Как он себя вел с другими парнями? Было зверски интересно, как Ромпе уломал на секс Шнайдера: так же, как его, просто споил и заласкал? Взял на слабо? Расписал, как это круто? Принудил? В воспаленном мозгу роятся сотни вариантов, и Пауль склонен воображать все самое жуткое и самое грязное. Но это неважно. Важно, как было на самом деле. Алеша себя не контролирует, можно ему подыграть, подталкивая к откровенности, надо лишь спрятать свои истинные чувства – а они были ой как не похожи на то, что Пауль испытывал прежде, когда Ромпе его трогал и тискал. Впрочем, Алеше его чувства были до лампочки, он охотно клал с прибором на других людей и обычно пропускал мимо ушей все, что не вписывалось в его сиюминутные прихоти. Пауль тоже раньше был таким и кайфовал от этой свободы, но с тех пор как он дал однозначный ответ на вопрос, чего он хочет от Rammstein, он начал жить иными категориями, учитывать других людей и стал более гибким. Пауль садится на постель и тихонько подпевает в той же тональности: – Да, Алеша? – и дает Алеше переместить свою руку на пах. Твою ж мать, Ромпе возбужден, теперь голой болтовней от него не отделаешься. Блять, Пауль, вот как ты умудряешься постоянно вляпываться то в одну дебильную историю, то в другую? Перманентный пиздец без перерыва на обед. Ромпе толкается бедрами навстречу и смеется, Пауль расстегивает ширинку его джинсов и корректирует полет его мысли фразой: – А кто ж тебе не друг? Кто тебя обидел? – Мммм, – Алеша размяк под его прикосновениями в общем и затвердел в частном. Он придавливает своей рукой ладонь Пауля, как бы намекая: продолжай, не останавливайся. – Неужели Флаке? – провоцирует Пауль дальше и стягивает с него трусы. – Брось, хорошо, что он ушел, он бы только мешал… – О, нет, – Ромпе раздвигает ноги. Явно рад, что Пауль подчинился. Ландерс слегка потирает его набухший член. – Я, конечно, не про Флаке. Я про сладкого мальчика Шнайдера. Про этого блядского Шнайдера. Как хорошо, что в спальне темно! Пауль может себя поздравить – он и завел беседу в нужное русло, и воля у него, оказывается, железная. Он мягко сжимает липкую головку: – И чем же он такой блядский? – А то ты не знаешь? – Ууууу? – тянет Пауль, ритмично надрачивая. Алеша обязательно должен кончить, но не сразу, не слишком быстро, пусть сначала все расскажет. Только бы не пришлось отсасывать… – А блядский он, потому что не просто был готов трахаться, но и хотел быть выебанным. Вот ты – нет, никогда не хотел. Позволял, да. И тебе нравилось. Не отнекивайся, я помню, что нравилось. И как нравилось, тоже помню. Я вас всех помню… Дать Алеше порассуждать о себе или резко вернуться к пристрастиям Шнайдера? Пауль ослабляет хватку и убавляет ласки, а сам поддерживает треп: – Мне нравилось тем, что это было почти запретно, ну, не для всех… не каждый решится… Алеша протяжно вздыхает и с досадой ерзает задницей по матрасу: – Коооо. Нееееч. Ноооо. Пора установить связь между разговорами о Шнайдере и интенсивной дрочкой. Пауль делает паузу и в словах, и в движениях, четко произносит: – А как нравилось Шнайдеру? – и ускоряет темп. – Жестко... Ему нравилось жестко… – Может, ему нравился ты и с тобой? – Пауль и сам не верит в то, что говорит это вслух, но одного такого определения было мало. Он собирался узнать все в деталях. – Может… Но мне кажется, что он тогда никому бы не отказал, – Ромпе снова удовлетворенно смеется. Неудивительно – Пауль со всем своим мастерством гитариста сейчас сконцентрировался на работе пальцами, чтоб доставить ему максимум блаженства. А если Алеша прав? Нет, нет, это херня, он не мог чувствовать Шнайдера лучше, чем Пауль. Если б Пауль вот так напрямую полез к Кристофу с домогательствами, то долго б не прожил. Ну, или точно остался бы калекой. Алеша подстраивается под толчки руки Пауля: – Все девчонки перед сексом ломаются. Даже когда действительно согласны. Хоть немножко, для порядка. И ты ломался, чтоб тебя поуговаривали. А он – нет. Пауль опять сбрасывает скорость до минимальной: – Меня не уговорил бы кто попало. Вот с тобой – другое дело. Ты же мой друг. Я знал, что с тобой все будет… хорошо… Алеша гладит Пауля по спине: – А Шнайдеру было чем хуже, тем лучше. За это Ромпе заслужил несколько твердых движений рукой по всей длине. Видимо, связь вербального и невербального улеглась у него в подкорке, так как Алеша продолжил: – Шнайдер не ломался в постели, потому что внутри уже был сломан… Он позволял себя трахать… потому что во время ебли ему не нужно было быть большим, сильным и бесстрашным… и он был самим собой… маленьким слабым мальчиком… Его это устраивало, так как ему негде было себя отпустить… посмотреть в глаза себе настоящему… кроме как на хую... В реальном мире ему приходилось притворяться… Он так хотел быть хорошим… хотел нравиться и получать похвалы… Барабанщик из него не бог весть какой, сам понимаешь… да если б и был… то с нашим репертуаром это мало кто бы смог заценить… а вы еще и подливали масла в огонь, подкалывая его… Пауля затрясло. С такой дрожью в руках опасно держать член – слишком велик соблазн его оторвать. Поэтому Пауль задирает Алеше майку, кладет ладонь ему на живот и успокаивающе водит кругами, типа, я тебя не бросаю, это только передышка: – У всех есть хоть одно больное место, это нормально. – Да наш Шнайдер – сплошное больное место. – Живот Алеши подрагивает от смеха. – Он как будто долго и мучительно искал себя… и не нашел… и от нежелания признать, что ошибся и искал не там… начал иметь самого себя в мозг… А когда человек сам себя заебал… то тут и до того, чтоб подставить задницу, недалеко… Шнайдер не может никого послать нахуй… зато готов сам на него сесть… Парадокс, ага... Физическая боль предпочтительнее боли душевной… А я умею так трахать, чтоб не больно, а приятно… а уж смазки я на него извел – весь флакон… руки по локоть, ноги по колено в лубриканте… с запахом малины, розовенький… Он мне очень недешево обошелся... Я его в секс-шопе в Западном Берлине купил… Знал, что пригодится… Пауль берет в руки себя – и чужой член заодно, перехватывая инициативу: – И как ты его уговорил? Он же по девчонкам. – Пааааауль! – простонал Алеша. – Ведь тебе же не мешало, что он по девчонкам... И мне тоже. – Ты о чем? – А то я не видел, как ты к нему подкатывал яйца… Пауль вспыхивает, как спичка – как хорошо, что темнота прячет его пылающие щеки, он бы не отважился посмотреть Алеше в лицо. Голос ему повинуется лучше: – Да когда это? – удается произнести абсолютно равнодушно. Плюс отвлекающий маневр по нижней стороне члена. – Подкатывал-подкатывал, – настаивает Алеша. – Как третьеклассник-двоечник к отличнице… Разве что за бантики не дергал и учебником по голове не бил… Вместо учебника использовал палочки… Как сейчас вижу… Вырываешь их у него из рук… и начинаешь по его бедру отстукивать… Вот так, блять, вот так, заруби себе на своем длинном носу, три раза быстро, а потом один раз то же самое на полтакта медленнее... Последние слова – цитата из Пауля. Та репетиция возникла перед глазами: он ругался на Шнайдера вдвое, нет, втрое больше, чем тот заслуживал, даже за самые дурацкие ошибки. Но его всегда выводила из себя – или скорее заводила, во всех смыслах – покорность Кристофа, его способность принимать любую, пусть и несправедливую критику. Тогда, в Feeling B, Шнайдер слушал их, «звезд», с открытым ртом и верил всему, что они говорили. А говорили они всякое, в том числе и ерунду. – Знаешь, что потом было? – шепчет Алеша. – Ты вроде бы сказал, что на сегодня все, и выгнал нас с Флаке. – А потом выебал Шнайдера, – признается Ромпе. – Не может быть! – тут у Пауля сдают нервы. – Вы, короче, свалили… Возвращаюсь я в гостиную… а он там стоит… руки на пианино положил, лбом в диван уперся… Помнишь, тот ворованный диван у меня нигде не помещался, и мы его на пианино поставили? Было жалко его выкидывать… Столько сил ушло его допереть… – Помню, я на нем даже спал пару раз. – Нуууу! Воооот! Ты Шнайдера до ручки довел… почти до слез… и оставалось только говорить ему, что это все херня… что ты нес чушь… что он хороший ударник… что он хороший парень… красивый… тут он и растаял… Хотел ли Пауль знать, что невольно сам приложил руку к тому, что Шнайдер отдался Алеше? Он не мог ответить. С одной стороны, правда все-таки лучше. С другой, как за такую правду не раскурочить себе череп барабанными палочками? Он был полным кретином. Сам создал условия для того, чтоб Шнайдер его возненавидел, да еще и подтолкнул его к Алеше. Тому всего-то и нужно было почесать Шнайдера за ухом. Как в тупом американском фильме: Пауль, плохой коп, злился, что хочет недоступного Кристофа, и вешал на него всех собак, а Алеше стоило лишь нацепить маску хорошего копа, и Шнайдер побежал к нему за утешением и защитой. А какую защиту, какое утешение мог дать Ромпе? Да и надолго ли его хватило? Ну, можно успокаивать себя тем, что в конце концов у Шнайдера нашлись силы послать нахуй всех – и Ромпе, и Пауля, и всю Feeling B, что для Шнайдера, несомненно, стало первой ступенькой на пути к нормальной жизни… Ох, как не хочется думать, что Рихард – второй шаг… Ведь Рихард у нас такой… Прикинулся белым и пушистым – вот тебе установка, вот тебе палочки, пожалуйста, долбись, как тебе нравится, дорогой Шнайдер, видишь, сколько от тебя пользы, ты нам так помогаешь, да как бы мы без тебя вообще, и сестренке привет передавай… Чертов Круспе… – Знаешь, как он любит? – Алешу несет, и он уже не дожидается подначек Пауля. – Любит, когда ему целуют шею и загривок. Телки так не заводятся, когда покусываешь им ушко, как наш Шнайдер. Вот просто течет от этого. Сам кончает. Только и приговаривай ему, какой он хороший, какой он сладкий, какой он красавчик, как он хорошо подставляется, что он все делает правильно… и засаживай потверже и поглубже… чтоб он кричал… он такой громкий… А ты бы хотел его выебать?.. Хотел, конечно… Как ты бесился на своем дне рождения, что я его пальцем поманил, а он и пошел за мной… Или в новой группе у тебя получилось ему вставить?.. Ну нет, тогда б ты со мной теперь не сидел… Хотя у этого вашего Рихарда тоже жопа зачетная… Пауль ловит себя на том, что свободной от Алеши рукой дергает себя за серьгу – как гранату за чеку. Он так делал первое время после того, как проколол мочку, потом как-то перестал замечать кольцо, даже если переодевался и теоретически мог зацепиться. Это некий громоотвод, заземлитель – все вокруг реально: он здесь, это ему не снится, это не пьяный бред, не галлюцинации. Щипать себя за руку было бы очень неудобно, учитывая композицию с Алешей, а вот за ухо потянуть, как нашкодившего щенка… Он сам виноват. Он во всем виноват сам. Повезло, что судьба дала ему еще один шанс. По иронии, прямо в тот самый момент, когда Алеша в последний раз целовал Шнайдера, а тот отдавался ему, пытаясь не издавать звуков, потому что за стенкой была куча народа. Пауль слышит глухое мычание, приправленное подозрительными шорохами, просит Рихарда, напевающего ему какую-то мелодию, подожди, мол, я сейчас вернусь, секундочку, и идет в комнату Флаке, разыскивая пропавших гостей, а там – поздравляю с днем рождения, желаю счастья в личной жизни, Пух. Вот что бы было, если б Пауль не надумал посмотреть, где эти двое? Ромпе хрипло рассказывает дальше, наслаждаясь тем, как Пауль играет с его мошонкой, а Ландерс изо всех сил старается игнорировать подъебы и улавливать лишь интересующую его информацию. – Он мне: «Я, наверно, тоже лучше пойду», а я его в пианино бедрами вжимаю… по животу, по груди, по шее глажу… «Ну и куда ты пойдешь?» и носом в его лохматую гриву тыкаюсь… «Все хорошо», говорю. «Все в порядке»… и лезу ему в пах... а когда я запустил пальцы ему в волосы на лобке, то бежать ему уже было некуда… воет, шипит, матерится – а сам вертит задом, трется об ладонь, бьется мне в руку… Сначала он кончил… ага, на пианино это идиотское… а потом я его в спальню поволок… и смазку достал… То ли от возбуждающих воспоминаний, оживших в памяти под влиянием той химии, которую Алеша принял, то ли от умелых манипуляций Пауля с его членом Ромпе тяжело и часто задышал, кончил и чуть ли не сразу же сник, запрокинув голову, как тряпичная кукла. Вот буквально – отрубился и захрапел. Рефлексы, мать их. Пауль осторожно убирает руку, прикидывает обстановку и делает так, словно ничего не было. Он подтягивает на Алеше белье, застегивает ширинку, накрывает бесчувственное тело одеялом – пусть Ромпе считает, что это ему приглючилось, если он что-то о нынешней ночи вспомнит. Затем Пауль идет в ванну мыть руки. Мог бы – весь бы вымылся. От пошлых разговорчиков с Алешей его тошнит, и он просто насквозь пропитался мерзким потом. А еще Пауль обнаруживает, что у него эрекция. Только представить, как Кристоф, стоя на четвереньках, оборачивается через плечо, глядя на того, кто его трахает… … как он прогибается в пояснице, опуская грудь и приподнимая задницу… … как ему на кожу межножья стекает, влажно поблескивая, розовая смазка… … как он, лежа на спине, раздвигает ноги, обнажая оставленные ударами Пауля отметины – узкие и длинные, как барабанные палочки, синяки… … его член в окружении темных курчавых волос над спущенной с бедер резинкой трусов… … как он подвывает и стонет, когда жестко толкаешься в него, а сам подмахивает навстречу… Пауль дрочит зло и остервенело и кончает в раковину. Легче не стало. Слишком сильно всколыхнулось отвращение к себе, к Алеше… Верить его россказням? Ромпе мог навешать ему лапши на уши, ибо догадывался, как Пауль относится к Кристофу. Но вроде бы все складывается в единую, довольно логичную картину. Пауль в смятении. Чертовски похоже на правду… Не выкинуть из головы сплетенные силуэты за старой кружевной занавеской и ритмичные шлепки, которые ни с чем не спутаешь… Тогда Пауль зажигает свет, потому что хочет видеть, потому что хочет Кристофа – хотя бы посмотреть, как это… Сложно сказать, сколько Пауль проторчал в чужой ванной, но уйти от Ромпе ему удалось около четырех. Он шел по темным улицам на автопилоте, ничего не соображая, и даже забыл свернуть с Пренцлауэр-Аллее. Придя домой, Пауль сперва проверил наличие в квартире Флаке. Надо было убедиться, что этот раздолбай более-менее в своем уме после устроенной в Knaak грандиозной пьянки – вот и не лень ему было туда переться! Мало ему того, что он вылакал в клубе и у Алеши? Как бы то ни было, Флаке был дома, что не могло не радовать. Пауль убеждал себя, что он, заглядывая в ту самую комнату, где застукал Шнайдера и Ромпе в бесстыдной позе, не сыпет соль себе на рану. Потом он пошел в душ, и тут на него нахлынули мысли о Камилле и том, как они развлекались здесь сегодня утром – а по ощущениям, как будто месяц прошел. Он ведь пообещал девчонке свиданку в Коттбусе! В два часа дня возле театра. М-да. Придет она или нет? Она точно на него запала, вопрос в том, стоит ли Паулю туда идти. Ладно, как поступить, решим ближе к делу.

***

Дрезден

Естественно, проспаться в автобусе в пути до Дрездена Пауль не смог. Остальные члены группы были в таком же близком к коматозу состоянии – хотя, надо признать, Pitchfork’и, которых эти два дня в Берлине поили так, словно планировали избавиться от конкурентов по музыкальному Олимпу, были ничем не лучше. На ресепшене они долго разбирались, кто, где и чего, и, добравшись до постелей, дружно провалились в мертвецкий сон. Пауль, очнувшись в пять вечера по будильнику, понял, что заселился с Олли. Вероятно, более адекватный и вдумчивый Оливер просто притащил его с собой, ибо Пауль прицепился к нему в холле, как омела к дубу, а басисту было влом переть его шестьдесят семь килограмм лишних три метра до другого номера. – Олли! – Ы? – У тебя не гудит в голове после вчерашнего? – Пауль изобразил подходящий звук: – Дрррыззз-дыннн! – Скажи еще раз, – фыркнул Оливер. – Дрррыззз-дыннн! – Пхахаха! – Олли уткнулся в подушку, откуда донеслось что-то напоминающее плач. – Ох, бляяяяя, Пауль, заткнись, умоляю. – Дрррыззз-дыннн! Проржавшись, Олли сделал вывод: – Надо вставить! – Хуй в жопу Рихарду? – Боюсь, он будет против… – Не бойся, – ответил Пауль. – Риха сначала всегда против. Он и на меня первое время выебывался, а потом ничего, втянулся. – Я имел в виду на будущее, всобачить это ебучее трещание в какой-нибудь трек. Меж тем Рихард явно взял Пауля на заметку. Круспе не сводил с него своих ледяных голубых глаз, точнее, одного – того, который не косит, немного отвлекся только на репетиции, но Пауль был уже начеку и, едва выдался перерыв, слинял из гримерки под предлогом покурить, а сам перебежал дорогу и спрятался в парке. Единственным ориентиром, который он при этом маневре засек, была табличка «Танненштрассе – Еловая улица». – Елки зеленые! – ругнулся Пауль, достав сигареты: запасы курева неотвратимо таяли. Он усиленно задымлял атмосферу оксидом и диоксидом углерода, аммонием, синильной кислотой, изопреном, ацетальдегидом и прочими газообразными веществами и думал над тем, как бы удовлетворить любопытство Рихарда о тонкостях взаимоотношений в Feeling B так, чтоб тот ничего не понял. Минут через двадцать блужданий по парку Пауль вышел по тропинке на какую-то улицу, побрел направо и столкнулся с машиной скорой помощи. Кому-то херовато. Пауль потопал дальше. А кому сейчас, блять, легко? Что же рассказал Рихарду Кристоф про свой разлад с бывшей группой? Ну, при условии, что Рихард его спрашивал. Хотя, если они до сих пор не говорили об этом, не исключено, что Рихард докопается до Шнайдера на днях. Ахорнштрассе – Кленовая улица. Наверняка, Шнайдер заведет старую песню «Не сошлись во вкусах». Возможно, начнет загибать про бардак, ай, как хорошо, Риха, что у нас в Rammstein благодаря тебе все строго и системно. Самовлюбленный Рихард уши развесит и дальше ничего разнюхивать не будет. Лэрхенштрассе – Лиственничная улица. Ты, Риха, просто гений дрессировки диких обезьян, даже этих распиздяев Пауля и Флаке на место поставил. Стоп. Что у них тут за район такой? Что там еще? Липы? Сосны? Осины? – Ну нахер, – Пауль развернулся и нехотя стал возвращаться той же дорогой, что и пришел, чтоб не заблудиться в сумерках. Это Рихард вчера мягко выразился, что не испытывает дружеских чувств к Ромпе. Если откровенно, он его терпеть не может – особенно за незаслуженную славу, ревнуя к их популярности, пусть и давнишней. Лэрхенштрассе. Всю сознательную музыкальную деятельность Рихард пробивался вопреки обстоятельствам, а Feeling B как раз подфартило ни за что. Алеша отродясь петь не умел, так, кричалки и вопилки, которые Рихе были как серпом по яйцам. Ахорнштрассе. Теперь Пауль и сам удивляется, как столько лет выносил этот якобы вокал. У Ромпе своеобразные представления о ритме и мелодике, он орал как придется. Репетиции, когда их удавалось сделать репетициями, а не пьянками, ему были что мертвому припарки. О, а вот и знакомая тропинка. Над ней стоял ранее не замеченный указатель «Паульштрассе». – Ну, спасибо, – насупился Пауль. Это намек, что он полное бревно, что ли, раз оказался в такой дендрологической коллекции? Или это совет от незримых высших сил, что ему стоит идти своим путем? То, что выдавал вместо пения Алеша, они между собой обозначали глаголом «алешить». На концертах остальные, как могли, подстраивались под его импровизации и друг другу доверяли больше, чем солисту, к которому приходилось непрерывно прислушиваться. Зато этот уникальный опыт им потом пригодился в Rammstein. Поначалу у Тилля не получалось, он часто не попадал в ноты, а то и вообще никуда не попадал. Тогда Рихард, чтоб на него не сорваться, остывал на свежем воздухе, Олли уходил в нирвану и подолгу не выходил обратно, а трое экс-участников Felling B, вспомнив это словечко для своих, безропотно играли, постепенно вытягивая Тилля куда надо. Нет, Кристоф ни за что не расскажет Рихарду, что Ромпе его поалешил и бросил. Постесняется. У Рихарда не хватит ума припереть к стенке Флаке, который знает ровно половину грязных тайн своих коллег – Лоренц ни разу не подал виду, что ему известно про Алешу и Шнайдера. По-настоящему, у Рихарда против Пауля нет улик. Ну да, Ромпе кипятится, что они его кинули и добились успеха, можно его понять. Ну да, Алеша охотно бухает и торчит на халяву, это не новость. Ну да, Пауль, переборщил, но ничего же страшного не произошло, он за всем проследил… И че? У служебного входа что-то бурно обсуждали Петер Шпиллес и Дирк Шойбер. – Че как? – Пауль пихнул Дирка в бок. – Что-то вы на нервах, парни. Случилось чего? – Да тут такая ебанина, короче, – скуксился Петер. – Нам опергруппу прислали. – Какую опергруппу? – похолодел Пауль. Ассоциации с этим словом у него, как у любого жителя бывшей ГДР, были отнюдь не радужные. – Операторскую, – уточнил Дирк. – Лайф с концерта заснять. – Ааааааа! Это ж круто! А че тогда вы кислые такие? – Да потому что, блять, предупреждать надо. И не за два часа, а хотя бы за пару суток! – Вы че, еще с Берлина не протрезвели? – Ну, есть чуток… – Дирк ободряюще приобнял Петера. Выглядел тот не краше, чем обычно, может, с голосом проблемы? – Но беда не в этом, – продолжил Петер. – Опергруппа приперлась, начали ставить оборудование вокруг сцены, и один чувак нечаянно навернулся с лестницы и, кажется, сломал ногу. Жертва Panzerdorf’а, блять. У нас больше нет в туре клубов с ебанутыми названиями? – Так на ум не идет, – пожал плечами Шойбер. – Вроде все мирно. Если не считать E-Werk. – E-Werk – терпимо, этих E-Werk’ов повсюду как собак нерезаных. – Хорошо, что себе сломал, а не кому-то из вас, – заметил Пауль. – Камеру не разъебал? – Нет, – сплюнул Дирк. – Но их главный говорит, что с двух ракурсов снимают только дегенератов-политиков перед выборами и шлюх на Репербан. – Даже портовых шлюх можно отыметь с трех сторон, – хохотнул Пауль. – И непонятно, то ли переносить съемку на другой день, договариваться заново и доплачивать, а сроки поджимают, то ли делать тяп-ляп сегодня… – Вам оператор нужен, что ли? – Типа того, – выдохнул Дирк. Из окна неподалеку вынырнул Рихард. Пауль представил, что его ждет после выступления Rammstein, когда все разбредутся, а Рихард зажмет его где-нибудь в углу и начнет пытать неприятными вопросами, и жизнерадостно помахал ему рукой: – Сильно не высовывайся, Риха! И без того ЧП хватает! Круспе молча показал ему кулак и исчез. – Парни! – улыбнулся Пауль. – Ведите меня к этому главному. У него есть час на то, чтобы выбрать такое место для третьей камеры, где я бы ничего не испортил. – Ты че, можешь снимать? – Не просто могу, я умею, – гордо сообщил Пауль. – У меня, сука, даже диплом есть по наладке радио- и телекоммуникаций. Пусть расскажет мне, чего ему надо для полного счастья, все снимем в лучшем виде. – Вот это да! – и Pitchfork’овцы чуть ли не на руках понесли его в здание.

***

21.10.1995. Дрезден – Коттбус

– Странно, не находишь? – спросил Флаке. – А? Че? – Пауль понял, что давно отключился и совершенно не в курсе, про что ему талдычит Кристиан. – Странно, говорю, что у нас концерт в Дрездене, потом в Коттбусе и только потом в Лейпциге. Такую петлю делать до Коттбуса! Неужели нельзя было поудачнее рассчитать маршрут, из Берлина в Коттбус, потом в Дрезден, потом в Лейпциг, как ты думаешь? – Мы сегодня в Коттбусе? – удивился Пауль. – Как по мне, никакой разницы нет, где играть и в каком порядке города, как ни крути, дорога часа полтора, один хрен. – Ну, хоть что-то ты услышал из моих слов, – обиженно пыхтит Флаке. – Извини. Я тут кое-что подзабыл. Значит, в два… – Что ты там бормочешь? – Хорошо, что ты сейчас сказал про Коттбус, а то я как-то совсем потерялся во времени и пространстве, – Пауль прикинул, что с Флаке, который запомнил Камиллу, лучше не заселяться. Однако его придуманные отговорки для Кристиана были забракованы Рихардом. Тот на выходе из автобуса безапелляционно заявил, что они с Паулем собираются перетереть кое-что важное с глазу на глаз и посему в Коттбусе живут вместе. Тилль недоверчиво воззрился на них, и Рихард очень выразительно потрогал чехол гитары на плече, чем, видимо, навел всех на мысль, что это «кое-что» связано с музыкой. Но Пауль не обольщался. Было ясно, как день, что в номере Круспе вопьется в него и высосет все, к чему имеет отношение купленная им в Бохуме таблетка – начиная с того, с чего это у Ромпе столько негатива насчет Шнайдера, и кончая тем, какого хера Пауль так предусмотрительно припас ее для Ромпе. Плюс исследовательский интерес, как организм последнего переварил «подарочек». Даже если Рихарду что-то известно от самого Шнайдера, вероятно, он захочет услышать версию другой стороны. И уж бесспорно, зная дотошность Рихарда, в список вопросов стоило внести и то, почему Пауль заткнул своего старого приятеля таким радикальным способом… Вся эта мутная ситуация давала Рихарду обширное поле раскопок в поисках скелетов по чужим шкафам, и лопату он уже наточил. Поэтому Пауль спорить с ним не стал, но, едва они зашли в комнату, он, не раздеваясь, положил свои вещи в уголок, занял сортир на пару минут, а потом сделал Рихарду ручкой: – Ладно, Риха, к пяти я приду, счастливо оставаться! Рихард, который к тому моменту с озабоченностью на лице снял носки и рассматривал мозоль на пятке, успел крикнуть: – Стой, зараза! Пауль припустил бегом по коридору и по лестнице вниз – ждать лифта было опасно. Разозленный Круспе мог кинуться за ним и босиком, бросив дверь номера незапертой, но только в рамках коридора. Пауль, не притормаживая на стойке регистрации, выбежал из гостиницы, скрылся в толпе на оживленной улице и даже куртку застегнул лишь за поворотом. Ну что, начало второго, до свидания у театра почти час. Они были в Коттбусе прошлым летом, но это был иной формат – сами приехали в клуб, сами отыграли, сами и уехали, никакой гостиницы, никаких достопримечательностей. Пауль закурил и осмотрелся – так, отель новый, в центре, узнать бы теперь, где тут Карл-Либкнехт-штрассе. Перед глазами гостеприимно маячил торговый дом «Шпрее-Галери», и Пауль, докурив, исчез в его недрах – какой смысл мотаться по холодрыге, если можно убить время с относительным комфортом? Пауль пошатался по этажам, попырился в витрины с модными шмотками и игрушками, заприметил книжный магазин и решил провести разведку на местности с помощью его ассортимента. Он нашел полку с путеводителями и информацией о Коттбусе, скроив невинную рожу, полистал самую дорогую книжку с большими цветными картинками и полюбовался на то, как выглядит Государственный театр, чтоб не перепутать. Потом, выудив из кипы проспектов толковый план для туристов, взял карту города, согласно которой оказалось, что до театра нужно пройти два квартала на юг, в противоположную от отеля сторону, а потом еще квартал направо. Пауль аккуратно сложил все обратно и вышел из магазина. Что ему делать с этой Камиллой? Ну, вот погуляет он с ней чуток, отдавая дань уважения традициям предков по части ухаживаний, и что? Разводить полноценный конфетно-букетный период Пауль не хотел, да и ни к чему, по сути, такие энергозатраты – он с ней уже трахался. Вот если б притащить ее в отель и тем самым заставить Рихарда отложить задушевный разговор – это было бы отлично. Можно попробовать. Главное, чтоб она не догадалась. За такими сухими прикладными размышлениями Пауль добрался до театра. До рандеву была четверть часа, но Камилла уже стояла лицом ко входу в здание и спиной к площади, держа руки в карманах. Пауль сразу ее узнал по большеватому для ее фигуры пальто, кроссовкам с ярко-салатовыми шнурками и как-то причудливо скрученным на затылке волосам – что-то подобное она соорудила, когда мылась, теперь вместо зубной щетки в пучке торчала изящная восточная палочка красного цвета с висюлькой на конце. И при виде Камиллы воочию Пауля затопила какая-то приторная нежность. Он с запозданием сообразил, что мог бы и купить ей какие-нибудь цветы, лучше всего, веник ромашек, было бы очень романтично. Но ведь он не был на сто процентов уверен, что она придет. Есть здесь поблизости цветочный магазин? Да наверняка есть, возле театра-то, как же без цветов по бешеным ценам? И только Пауль подумал, что успеет заскочить хотя бы за одной розочкой, как Камилла обернулась и заметила его. В ее спокойном лице ничего не изменилось, и лишь то, как она быстрым движением заправила за ухо прядку, выдало ее волнение. Пауль прибавил шаг, налетел на девушку и крепко сжал в объятиях. Камилла издала сдавленный полустон-полуписк, скользнула холодным кончиком носа ему по щеке и схватилась за его плечи. От этого сочетания звуков и жестов член Пауля недвусмысленно уперся ей в бедро. – Ой! – рассмеялась Камилла и смущенно потупилась. Веки у нее были накрашены блестящими светло-голубыми тенями. – Вот черт! – Пауль глубоко вздохнул и осмотрелся: много ли народа заметит его конфуз, когда он выпустит Камиллу из рук? Нет, людей вокруг было мало, но с такой эрекцией он далеко не уйдет… – Привет, малыш. Я, как ты чувствуешь, очень тебе рад. От его словесного пассажа Камиллу снова пробило на ха-ха. Впрочем, отходить от него она еще не собиралась, прикрывая покамест его напряжение собой. Тут Пауль обнаружил, что они стоят на какой-то надписи типа мемориальной плиты, вмонтированной между камней брусчатки. Да, Камилла ему про это говорила в Берлине, назначая свидание. – Слушай, детка, я надеюсь, мы не топчемся по священной памяти советских солдат, павших во время освобождения города? – озадачился Пауль. – Нет, нет, – отмела его сомнения Камилла. – Она вообще совсем новая, ее к пятилетней годовщине Объединения Германий установили. То есть практически две-три недели назад. Пауль скосил глаза и попытался прочитать буквы на пестром граните. – «В последние дни боев 1945 года», – гласила первая строчка. – Эй, ты же сказала, что оно не про солдат? – Читай дальше, – и Камилла чуть-чуть развернулась. – «Рабочему по имени Пауль»… – Пауль поиграл бровями. Второй раз за двое суток довелось увидеть свое имя как фрагмент городского ландшафта. Фамилия героического рабочего пряталась под кроссовками Камиллы. – «Удалось предотвратить взрыв… национал-социалистами… городского театра». Понятно. Ну что ж, Пауль здесь, у театра. Взрыв предотвращен. Во второй половине надписи значилось «30 октября 1989 года на этом месте актриса Корнелия Яр открыла первую в Коттбусе понедельничную демонстрацию, с которой началась мирная революция в нашем городе». Корнелия, не Камилла. Актриса устраивала революцию, больше было некому. Правильно, и клоуны. Ну, Алеша с Татьяной в девяностом анархическую партию замутили, даже Флаке присоединился. Развлекались, как могли, а Паулю было пофиг на весь политический движ. Ему вспомнилась фраза Рихарда «Генриетты у меня еще не было». Кажется, ему когда-то попадалась какая-то Корнелия, но вроде бы ничем та встреча не кончилась. А, ну да, это у него такое ощущение из-за сестры Шнайдера. Тогда Пауль решил, что Конни – полностью Корнелия, а потом выяснилось, что ее зовут Констанце, оба имени чаще всего до Конни сокращают… – Что-то вы припозднились с понедельничными демонстрациями, – проговорил Пауль. – Первая – аж в конце октября, два месяца спустя, а Лейпциг-то рядом. Там в это время уже триста тысяч вышли на улицы. Камилла слегка отстранилась. Пауль спросил: – Тебе сколько тогда было? – Пятнадцать. – По голосу нельзя было определить, насколько Камилла врет и в какую сторону: прибавляет или убавляет пару годков. – Но Лейпциг по населению вчетверо больше, чем Коттбус. С самого начала протестов нам на все крупные промышленные предприятия – вагоностроительный, машиностроительный, приборостроительный заводы, на энергокомбинат, на текстильный, на завод электроустановок – власти прислали кучу агентов штази в штатском, ходили слухи, что введут войска. У нас город маленький. Люди опасались. В тот день, – она указала на дату под ногами, – вообще все спонтанно случилось. Людей на площади поначалу было не больше, чем теперь. А через час собралось двадцать тысяч человек. По тому, куда она неожиданно увела разговор, Пауль почуял – явно что-то финтит с возрастом. – А ты чем тогда занимался? – строго поинтересовалась Камилла. Если честно, то нужно было ответить «Бухал». Пауль покачал головой: – В библиотеке ночным сторожем работал. На полставки. И еще на полставки – электриком. Никто не думал, что будет, как теперь. Прозвучало грустно. – Ага, – Камилла положила подбородок ему на плечо. – Мы тоже. За что боролись, на то и напоролись. Требовали демократических свобод. Теперь все свободны – гуляйте. Предприятия сначала расформировали, потом приватизировали, а затем закрыли как неприбыльные и неконкурентоспособные. Бурый уголь в Европе не нужен. Безработица за пять лет в пять раз выросла. Шпрее-Шварце-Эльстер АО, мать его. – Еще немного про промышленность Коттбуса, и совсем пройдет, – сообщил Пауль. Камилла с загадочным хмыком крутанула бедрами, не давая эрекции никаких шансов сойти на нет. – Так и будем тут стоять, как приклеенные? – сказал Пауль. – А я хотел пригласить тебя пообедать в какое-нибудь пафосное место. – Оооо, – одобрительно протянула Камилла. – Могу замаскировать тебя пакетом. Все равно я планировала его тебе отдать. С этими словами она сняла с плеча сумку и вытащила оттуда непрозрачный пакет с эмблемой BMW. – Это что, подарок? – растерялся Пауль. – Пффф! Загляни. Скромный, но очень полезный подарок. В пакете оказалась полосатая футболка Пауля, которую он одолжил Камилле дома, постиранная и поглаженная. Ну да, мой настоящий собственный хвост. – Окей, – согласился Пауль. – Действуем под прикрытием, как агенты штази в дни протестов. Куда у вас пошло шествие от здания театра? – К концертному залу Штадтхалле. – Значит, нам туда. Это далеко? Там ресторан какой-нибудь есть? Но чтоб приличный. – Недалеко. Ресторан… Ну, там чего только нет теперь. Найдем. – Камилла высвободилась из рук Пауля и одернула на себе пальто. Пауль внезапно сообразил, что он так и не поцеловал ее. Он половчее перехватил пакет: – Идем. Камилла взяла его под руку с очень довольным видом и повела мимо театра через сквер: – Во сколько тебе надо на концерт? – Я пообещал парням, что буду в отеле к пяти, но в клуб мы поедем в полшестого. – Сегодня вы выступаете в Молодежном центре Glad-Haus. – Ты знаешь больше меня, – хихикнул Пауль. – Че за клуб? Бывала там? – Это подростковый культурный центр. У нас на районе. В так называемом «Треугольнике», точнее, рядом с ним, на острие, где в Югендштрассе вливается боковая улочка. Где же еще делать молодежный центр, как не на Югендштрассе? – Полностью согласен. – Нормальное место. Школьницей часто туда в кино ходила с подружками. Там раньше всякие секции были: детский хор, театральная студия, кружок юных поэтов, выставки художников, артисты разные приезжали… Разве что без спортивных мероприятий. Из-за домов впереди вырастала зеркальная стена отеля, в которой отражались облака. – Мы, кстати, вон в том отеле живем. – В «Линднер Хоф»? Да ладно?! – Камилла скривилась. – А я тебя туда и веду, этот новый отель на той же площади, что и Штадтхалле. – Тогда пообедаем в ресторане отеля. – А можно? – насторожилась Камилла. – Да кто ж нам запретит? К тому же у меня вот… – Пауль пошарился по карманам. – Ключ от номера. – Нехорошо ключи с собой утаскивать, – пожурила его Камилла. – Вдруг потеряешь? Штраф двадцать марок. Надо было его на рецепции сдать. Слово «рецепция» показалось Паулю очень старомодным и неподходящим для такого современного здания. – Слишком торопился, некогда было ждать, а сотрудница на стойке была занята, – отмахнулся он. – Решено, обедаем в отеле. – Ммммм… – А что, отель тебе почему-то не нравится? С ним что-то не так? Построен на проклятом месте? Камилла молчала, пока они переходили улицу на светофоре, а потом медленно начала рассказывать: – Он построен на месте гостиницы, в которой моя бабушка проработала с самого открытия в семидесятом году. Я там, считай, все детство провела. Никак не привыкну, что там теперь этот… стеклянный монстр. – А кем она работала? Ответ был хлестким, как пощечина. – Директором ресторана. Мой настоящий собственный хвост, – Пауль снова вспомнил советский мультфильм про Винни-Пуха. Куда идем мы с Пятачком – в шикарный ресторан… – Ты уже была внутри? Мотает головой и гордо вздергивает нос. – А хочешь? – Я поклялась бабушке, что никогда не принесу свои деньги его владельцам-капиталистам. – Но посмотреть-то хочешь? Камилла с упреком поглядела на него и улыбнулась. – Пошли, – Пауль гладит ее по руке. – Тебе же любопытно, я прям чувствую. А бабушке твоей я обещаю ничего не рассказывать. – Ох, чертяка. Хочу, конечно. И их ресторан я собираюсь исследовать в первую очередь. – Ну и отлично! – Вот это – концертный зал, – говорит Камилла. – До постройки торговой галереи тут была площадь с фонтаном и клумбами. А «Отель Лаузиц» стоял вдоль улицы. Вон там был главный вход под козырьком. Под ним вечно курили – в жару тень, в дождь сухо. С той стороны была летняя терраса ресторана, и нужно было постоянно следить, чтоб туда шпана какая-нибудь не влезла. Сам ресторан – на нулевом этаже, там окна были во всю стену, с пола до потолка. Ресторан был только для тех, кто здесь останавливался. «Лаузиц» был самой крутой гостиницей в Коттбусе: пять этажей, больше двухсот номеров, поэтому у нас всегда было много иностранцев. Метрдотель давал гостям из-за рубежа самые лучшие столики, а тем, кто не такая важная персона, места похуже. По номеру комнаты сразу понятно, кто откуда приехал и кого куда сажать. – Сейчас в ресторанах не так строго, – поделился своим опытом Пауль. – Лишь бы у тебя был презентабельный прикид и деньги оплатить счет. – Как считаешь, это презентабельно? – Камилла показала на свое пальто. – Пофиг. Я как клиент отеля могу над правилами не думать. Ты – со мной. Они вошли в раздвижные двери. Камилла жадно огляделась по сторонам. – Теперь все по-другому, да? – спросил Пауль. – Ну, у нас был швейцар. И носильщики. – А в остальном? – Рецепция была справа, как зайдешь, не такая широкая, как здесь, но тоже с ячейками для ключей. Рецепция напротив входа неудобна для сотрудников, будет продувать, особенно зимой. Не знаю, как они работают, свихнуться можно. Слева был бар, не на пол-этажа, как тут, а маленький. Туда иногда допускали посторонних, он был открыт с полудня до часу ночи. По ночам чаще всего на рецепции дежурным был херр Помниц, мы его в шутку называли ночным портье, как в кино. Проходишь прямо, там – лифт и лестница. Все стены были отделаны панелями из редких сортов дерева. Интересно, куда они эти панели дели, они были здоровенные и дорогущие, небось, растащили перед сносом… Пауль усадил Камиллу в кресло в лобби: – Буквально секунду подожди меня, – и отошел к ресепшену. – Извините, а как от вас в номер позвонить? – Пожалуйста! Просто наберите номер комнаты. Пауль проверил, что у него на ключе написано, и вызвонил Рихарда. – Круспе! – рявкнула трубка. – Рииииха! Это я, Пауль. – Ты куда съеба… – начал было Рихард, но Пауль не дал ему договорить. – Риха, радость моя, планы кардинально поменялись, минут через сорок я приду в номер с одной своей очень хорошей знакомой. – И че? – И ниче! По-дружески прошу тебя, чтоб к тому моменту никого в номере не было. – Ты? Просишь меня? Чтоб я ушел? А ты мог поебаться перед концертом в нашем номере? А не охуе… – Риха! Вот скажи честно, я тебе хоть раз мешал трахаться до, после или во время концерта? Поимей совесть, освободи мне хату. Я ж предупреждаю заранее… – В жизни не видел кого-то наглее тебя, Ландерс! – Это означает «да»? – Это в первый и последний раз! – Спасибо, Рихард. К половине шестого я буду при параде и готов к выступлению. – Только не думай, хитрая ты жопа, поговорить начистоту нам придется! – Конечно, но потом, – Пауль положил трубку и вернулся к Камилле. – Идем обедать. – Я поняла, чего мне тут не хватает, – она перекинула пальто через руку и пошла за ним, всматриваясь в абстрактные акварели на стенах. Не иначе как искала следы деревянных панелей. На ней были надеты простые черные джинсы, похожие на обычные брюки и бежевый вязаный кардиган с каким-то скандинавским узором из цветочков-ромбиков бордовыми нитками. – Запах другой. Точнее, его нет вообще. А у нас на весь этаж из бара шел аромат шоколада. Там и алкоголь был элитный, импортные вина, но можно было заказать кофе или горячий шоколад. У меня «Отель Лаузиц» с этим запахом ассоциируется. Как-то это по-домашнему было. – Какие столики считаются лучшими? – спрашивает Пауль у дверей в ресторан. – У окна, подальше от входа в зал и подальше от выхода с раздачи. – Получается, чтоб занять козырное место, нам нужно сесть там? Слова Пауля услышал парень в униформе: – Здравствуйте! Пауль продемонстрировал ему брелок от отельной комнаты: – Вон тот столик свободен? – Да, свободен, пожалуйста. Можете оставить одежду вот здесь, – парень показал на закуток с туалетами и вешалки в нише за дверью. Камилла отдала ему пальто, Пауль снял куртку. – Проходите, меню на столе, сейчас подойдет официант. – У нас еще в зале было четыре кондиционера, – проговорила Камилла. – Когда они работали, под ними тоже было не очень приятно сидеть, и мы старались эти столики задействовать пореже. Но тут агрегаты, видимо, хорошо спрятаны, потому что я вот так сходу их не вижу. Пауль включил свое обаяние на всю катушку и даже отодвинул Камилле стул – обстановка дорогого заведения как-то сама собой располагала вести себя соответственно. К тому же хотелось покрасоваться перед девушкой. Та, впрочем, отвлекалась, инспектируя ресторан: едва заметно наклонилась под стол, проверила, как наполнены баночки с солью и перцем, подняла крышечку графинчика с маслом, убедившись, что она чистая, только что не понюхала ее. – Ну как? – Пауль листал меню на предмет чего-нибудь мясного и незамысловатого. – Угум-с. – А то, что приборов нет, хорошо или плохо? – Это очень хорошо. Нефиг приборам лежать и собирать пыль. Ее поучения о ресторанных премудростях прервала официантка – она и приборы принесла, и тканевые салфетки, на что Камилла благосклонно улыбнулась. В ней ничего не осталось от разнузданной, слегка не в себе девицы с тусовки пьяных рокеров, она казалась взрослой и серьезной, уточняя какие-то мелочи насчет блюд и их приготовления. Официантка что-то пыталась ей присоветовать, но она не поддалась на «Блюдо дня» и что-то «самое вкусное в городе» и заказала «Цезарь» с курицей – так, в сущности, по-девчачьи! – крем-суп и черт знает какую рыбу с труднопроизносимым соусом. – Ты там про приборы начала, – напомнил Пауль. Такая болтовня доставляла ему удовольствие. Это в сто раз лучше, чем беседы в духе «Что теперь между нами и кто мы друг другу?». Ну и, разумеется, в тысячу раз лучше разговоров с Рихардом. Камилле удавалось не затрагивать острые вопросы. Она в этом умалчивании скользких тем шла на рекорд среди всех девчонок, с которыми Пауль когда-либо спал, и уже только за это она заслужила быть накормленной до отвала любой самой забубенной рыбой на ее придирчивый вкус. Камилла поглядела на часы – лопнуть на этом месте, если она не намерена засечь, за сколько выполнят заказ. Пауль тоже посмотрел на свои: скоро три, времени до отъезда им должно хватить на все его задумки. – В принципе, в крайнем случае, можно поставить чашки или стаканы. Но вверх дном, – Камилла раскладывала на коленях салфетку. – Мы иногда накрывали столы с ночи. Мне всегда было проще провозиться с посудой до полуночи, чем просыпаться в пять, когда завтрак начинается в семь. – Бабушкина помощница? – улыбнулся Пауль. – А куда деваться? То официантка заболела, то посудомойка внезапно уволилась, то на раздаче надо готовить нарезку сыров и колбас, а ни сыров, ни колбас нет, потому что днем сломался холодильник, и все сорок килограммов мясных и молочных продуктов испортились… – Камилла вздрогнула. – Катастрофа обнаружилась за два часа до завтрака. – Ничего себе! И что вы сделали? – Люди на важных должностях обычно друг друга знают… Так что куда звонить и просить о помощи, было известно. Подняли с постели директора крупнейшего гастронома, технолога мясокомбината и заведующую столовой горсовета. Договорились, как смогли: где бартером, где деньгами, с кем-то по взаиморасчету… Метались, искали машины, чтоб поехать и забрать… Нарезку нарубили за десять минут – с ножами в раздаточной стояли все, у кого имелось две руки, то есть все, кроме пекаря Себастиана, ему во время войны руку по локоть ампутировали. Подошла официантка с тарелками. Камилла удовлетворенно осмотрела натертую до блеска вилку и поддела лист салата, определяя его свежесть: – Короче, обошлось, никого не посадили, двое дежурных по кухне в тот день отделались выговором. – А могли посадить? – Конечно. Работали с иностранцами, так что в коллективе обязательно был доносчик, а то и не один. Человеку могли приписать диверсию или еще какую-то херню. – И вы что, не знали, кто из штази? – Нет. И потом не узнали. Но что доносчик был – это сто процентов. Если когда-нибудь откроют архивы, то станет ясно. Бабушка кое-кого подозревала, но доказательств никаких не было. Да и персонал на службу не она принимала. Пауль, ужаленный воспоминанием, вдруг подавился и закашлялся. Они – вот они узнали про то, что Алеша, Трётч и Татьяна были неофициальными сотрудниками штази. Ну, про Алешу они с Флаке что-то подозревали, а остальные да, удивили. Хотя на отношение Пауля и Флаке к ним этот факт не повлиял, слишком, что называется, старыми друзьями они были, да и времена на дворе стояли уже не те, чтоб загоняться. Однако не все коллеги из музыкальной тусовки отнеслись к этому так же легко. Вот Рихард, например, бросил Татьяну, с которой тогда мутил, беременную. Предварительно, естественно, закатив ей истерику. Ну, у него с органами госбезопасности были терки, и отчасти его можно было понять, но все-таки это было больше похоже на повод для разрыва с его стороны, чем на истинную причину. Круспе не упустил шанс свалить от ответственности. Из Пауля отец был тоже так себе, и он никогда эту тему при Рихарде не поднимал, но в глубине души считал, что тот поступил с Татьяной очень по-сволочному. От тяжелых мыслей о прошлом Пауля отвлекло горячее, а конкретно крем-суп в тарелке Камиллы. Зрелище было не для слабонервных. – Хочешь попробовать? – спросила Камилла. – Еще раз, что это? – Крем-суп из спаржи. – Нет, я так, для общей эрудиции… – и Пауль с радостью вернулся к привычному на вид гороховому супу с копченостями. – А ты когда официантила, поднос роняла? Камилла показала два пальца и чувственно просмаковала ложку своего крем-супа, прикрыв глаза. – Один раз были просто две пустые чашки из-под кофе. Об коврик споткнулась, что ли, или поскользнулась и влетела в раздаточную башкой вперед. Все по углам и вдребезги, даже от подноса угол откололся, хотя он пластиковый был. А вот второй раз до клиентов полметра не дошла и столкнулась с другой официанткой. Вылила на себя полную тарелку борща. Непередаваемые ощущения! – Ой, прости… – Да не, фигня. Со всеми рано или поздно случается, это норма. Ну как если бы у гитариста на концерте… – и тут на лице Камиллы отразилось, что она не уверена ни в том, что говорит, ни в том, что делает, ни в том, что творится вокруг. Паулю нравилась ее растерянность и особенно то, как она из нее выныривала. – …струна порвалась. Ты знаешь, что такое может произойти, тебе приятель рассказывал, как было у него, ты фанатично проверяешь струны перед выходом на сцену, но однажды она все равно прямо на припеве… – Один раз, давно и неправда, – отрезал Пауль. – Тебе же не снится это в кошмарах каждую ночь? – Нет. – Вооооот, – Камилла перевела взгляд на площадь за стеклянной стеной. Официантка принесла Паулю второе и забрала его опустевшую тарелку. – Ты решила? – кивнул он Камилле, принявшись за печеный картофель с грибами и шницель. – Насчет десерта? – Камилла вдумчиво поглощала варево, которое именовалось крем-супом. – Ну, я про качество ресторана, но если для этого нужен десерт… – Аааа… Чтоб оценить работу шеф-повара, мне нужна рыба, точнее, соус к рыбе. Как раз по мастерству в изготовлении соусов все видно – не по супам, не по гарнирам, не по десерту, хотя и по ним тоже. Соус – вот лакмусовая бумажка. – О как! Официантка снова подошла поменять ей тарелки. – Пока очень даже хорошо, – Камилла проводила ее глазами. – Второе принесли, аккурат когда мы приканчивали первое, официантка стояла сбоку, как положено, руки держала внизу, перед лицом не мельтешила. – Она широким рыбным ножом отделила кусочек филе и макнула его в соус. – Ммммм… На четыре с плюсом. – Почему не пять с минусом? – Пауль отправил в рот полоску шницеля. – На отлично все же не тянет. Я ела этот соус и в более изысканном исполнении. Но в целом – очень неплохо. – А в комнатах в старой гостинице тебе бывать приходилось, или ты специалист только по ресторану? – поинтересовался Пауль. – Не то чтобы часто… А что? – Камилла ловко сняла кости с филе и отложила их на край тарелки. Пауль смачно облизнул губы, сверля девушку глазами: – После обеда мы идем оценивать прочность кроватей и мягкость матрасов. – Ах, вон оно что… – Камилла откинулась на спинку стула и потарабанила по столу. – Окей, проверим и номера. Тогда можно обойтись без десерта. – Как скажешь, малыш. Предвкушение секса пронизало воздух насквозь, они доедали в напряженном молчании, и официантка как-то встревоженно смотрела на них, когда Пауль попросил счет. Камилла доложила в папочку, принесенную для расчета, пятерку и на удивление Пауля рассудительно ответила: – Ну, ресторан-то хороший, и чаевые… Ну, не могу я, пойми, не оставить чаевых! – Не стоит оправдываться. – В общем, спасибо, – выходя из ресторана, Камилла выглядела довольной. – Рада, что зашла сюда. Сама я бы, конечно, не осмелилась. Нам высоко? – Однозначно, лифт потребуется. – Не очень люблю ездить в лифте. – Я тебя отвлеку, – Пауль жмет на кнопку. – Ты и не заметишь. Камилла потрогала гладкий лист раскидистого цветка в кадке: – Настоящий. Я почему-то подумала, что искусственный. Лифт приехал, и оттуда появился Рихард. Он открыл было рот, чтоб вывалить на Пауля свое искреннее возмущение, но, увидев, что тот обнимает за талию девушку, со скрипом отчаяния сжал челюсти, в знак приветствия на пару миллиметров приподнял шляпу и растянул кислую лыбу: – Здорово, ребятки! Мы вот погулять решили. – А мы уже нагулялись, – сказал Пауль. – В половину шестого! – ткнул пальцем ему в живот Рихард и зашагал к выходу. Пауль резко втащил Камиллу в лифт, надавил семерку, прижал девушку к стенке и наконец впервые поцеловал в губы. Она ответила – сдержанно, но многообещающе нежно. – Смешной у тебя приятель, говорит о себе во множественном числе «Мы решили погулять». Или к нему надо обращаться «Ваше Королевское Величество»? – Это так иносказательно: «Я и мои глисты решили погулять», – съязвил Пауль, расстегивая верхнюю пуговицу кофты Камиллы. Камилла захохотала и позволила себя поцеловать еще раз. Пауль хотел бы ее облапать прямо тут, но мешали пальто и куртка. Он провел по ее груди и неловко сдавил рукой. Девушка заурчала. Двери лифта открылись. – Простите, – раздался до боли знакомый голос. На этаже стоял Шнайдер. Ну конечно, блять. Пауль мог бы и догадаться, что значит «Мы решили погулять», если б у него мозги работали. – Прощаем, – Камилла быстро заморгала. – Больше так не делайте. Слегка оторопевший Пауль вывел ее из лифта под пристальным взглядом Кристофа. Так, она не поняла, что это тоже парень из его группы. Хотя неудивительно – в Берлине Шнайдер с ними не пил, а то полуголое нечто в серебристой жилетке, что орудовало за барабанами в дальней части сцены во время репетиции, он и сам бы не опознал в этом серьезном мужчине, повязывающем на шее шарф. А что подумал Шнайдер, так никто и не узнал. В номере посреди одной из кроватей красноречиво покоился чехол с гитарой Рихарда. Пауль стянул покрывало со второй: – Тебе надо в душ? Камилла бросила в кресло сумку, пальто и кардиган: – Пожалуй, опробую все местные удобства. – Тогда – прошу, – Пауль зажег свет в ванной. Камилла сняла кроссовки, белыми носочками просеменила в уборную и притворила за собой дверь. Но не заперла. Нет-нет, было слышно – прятаться гостья не намеревалась. Пауль расценил это как приглашение продолжить традицию. Но сначала он подошел к окну. С седьмого этажа вид на город был прекрасен – но, увы, не на площадь перед отелем. Пауль не врал себе: если б окно выходило на нужную сторону, он бы попытался различить в толпе внизу Шнайдера и Рихарда: вдвоем они, или еще кто-то за компанию увязался? Но раз так, то незачем париться. Душ призывно зашумел. Пауль полез проверять кошелек. Билеты, если покупать не заранее, а перед концертом в кассе, нигде не стоили дороже тридцати марок. Пауль мысленно прикинул, что мог бы сэкономить и протащить Камиллу через служебный вход, как в Берлине, но все-таки решил потратиться на нее еще немного – за одну рожу Рихарда, когда тому стало ясно, что Пауль не придуривался, попросив его освободить помещение под плотские утехи, он отдал бы всю сотню, а то и две. Это если забыть о Шнайдере… Раз Паулю ничего с ним не светит, не объявлять же целибат или как там его?.. Половина четвертого, у них почти два часа на все про все, потом надо будет как-то поизящее, чтоб она не подумала плохого, сунуть девчонке денег, мол, обязательно приходи на наше выступление, я хочу, чтоб ты там была, отыграю и найду тебя… В сумке сверкнула фольга заныканных презервативов. Да и полотенце лучше свое прихватить. Пауль запер номер так, чтоб Рихард при всем желании не вломился без разрешения, разделся и вошел в теплую, наполненную клубами пара ванную комнату. Камилла шебуршала за занавеской. – Тук-тук! Можно присоединиться? – спросил Пауль. – Можно. Пауль отодвинул шторку, залез в ванную и встал, обняв девушку. Камилла деловито окатила его струей из шланга, затем взяла стоящий на бортике гель для душа, принадлежащий Рихарду, щедро полила ему на плечи густой ароматной жидкостью и начала водить по его коже кругами. Пауль нагнулся к ее ключице, где в ямочке собирались капли, и лизнул. Та-а-а-а-ак, – позлорадствовал Пауль. – Она тоже мылась этим понтовым гелем. Если Риха узнает, закопает живьем их обоих. – Я тебе дам денег, – сказал Пауль. – Купишь билет и придешь к нам на концерт. Провести не могу, извини. – Ладно. – Камилла тряхнула головой. Волосы у нее все так же были собраны в плотный пучок, лишь на висках забавно закудрявилось. – Обещай, что придешь! – Пауль обеими руками мягко сдавил ей соски. – Обещаю, – вздохнула она с неопределенной интонацией. Пауль отобрал у нее шланг и по-быстрому ополоснулся. В паху чугунным шаром перекатывалось вожделение. – Догоняй, – Камилла выскользнула из ванной, сдернула с полки полотенце и выскочила. Одежду опять на бачке унитаза сложила, шебутная девчонка. Пауль не отказал бы себе в удовольствии еще попользоваться дорогущим рихардовым гелем, но в глазах уже темнело от возбуждения. Раздразнила его. Кое-как обтеревшись и раскатав резинку по члену, он идет в комнату. Камилла сидит на постели, распустив волосы. Красная палочка из ее прически лежит на низком комодике, стоящем между кроватями. – Ой, а что это он… – нахмурилась Камилла. – Ээээ… зеленый?.. – Мой любимый цвет! – брякнул Пауль, рассмотрев, о чем она. Вот почему эти гондоны оптом настолько дешевле! В наборе попадаются экзотические расцветки. – Мой любимый размер, – Камилла сжала его член. – Что там у нас насчет «входит-выходит»? Пауль осторожно убрал ее пальцы, опустился на колени у кровати и принялся рисовать языком завитушки по ее родимому пятну. Влажные волоски подрагивали, Камилла елозила попкой по простыням, сбирая их в складки, и постанывала, разводя ноги шире. Пауль зажмурился и резко подался лицом вперед. – О, Боже, – захныкала девушка и упала спиной на кровать, оставив бедра в его руках. – Боооожеее… Пауль оторвал губы от ее трепещущего тела и сварливо проговорил: – Нет-нет-нет, меня можно называть просто Пауль. – А я – Камилла, очень приятно познакомиться, – Камилла властным жестом положила ладонь ему на затылок и принудила вернуться к прерванной ласке. – Да, вот так… Оооочень прияяяятно…