Иллюзион

Все началось с шарфа. С глупого разноцветного шарфа, снежным ветреным вечером небрежно наброшенного на плечи. С идиотского шерстяного шарфа, который «мне не холодно, а ты можешь простыть», с мягкого вязаного шарфа, который «не студи горло, тебе еще на мессе петь, забыла?». С нагретого чужим теплом шарфа, который «считай, что это подарок на Рождество, ага?». Да. Все началось с шарфа. Одноклассники. Соперники. Приятели. Друзья. Сокурсники. Лучшие друзья. А потом был этот шарф, и свечи костела, и сочельник на двоих, и сваренное в мятой медной турке какао, и маленькая елка, украшенная вырезанными из конспектов снежинками. И общее одеяло. И солнечное утро. И теплые глаза, и мягкие губы, и сильные руки. И тишина. В голове у Ник всегда было слишком шумно — слишком много мыслей, слишком много идей, слишком много всего. Слова толкались на ее языке, вырывались из большого лягушачьего рта, изливались на окружающих бесконечным спутанным потоком. Но Дани умел смирять беспокойство ее речи, успокаивать мысли, утишать какофонию разума. Дани-Дани, ангел небесный. Дани — светлые кудри, лучистые голубые глаза, жилистые кисти и высокая гордая шея. Дани — бесконечные шарфы и мягкие свитера, фенечки на запястьях и лукавинка в улыбке. Дани — тишина и плавность, размеренность и верность. Дани — четыре года дружбы. Дани — три года вместе. Дани — треть жизни, разделенная на двоих. Дани — нам нужно поговорить. Дани — я так больше не могу. Дани — у меня есть другая. Дани — я стану отцом. Дани — ты мне никто. Опустевшая квартирка под самой крышей. Холодная постель. Единственная чашка в сушилке. Извечные наушники и старый рок. Клочки исписанной разными почерками бумаги на подоконнике. И никогда — тишина. И чертов шарф, разноцветный вязаный шарф на крючке у входной двери. Забытый выцветший шарф. Такой же ненужный, как и… «Извините, вы обознались» Да. Все началось с шарфа. *** — Вот такая история, — усмешка липнет к губам. — Началась в сочельник, в сочельник и завершилась. Банальнейшая история, впору продать ее какому-нибудь второсортному телеканалу, можно было бы снять дешевенькую мелодраму для кабельного.  — Иронизируешь, — Вик прищуривается, тянет уголок рта вверх в почти улыбке. — Значит, приходишь в норму. Значит, будешь в порядке. — А что еще остается, — у Виктора взгляд проницательный, умный, и Ник отводит глаза, пожимает плечами. — Не в реку ж с моста бросаться. Не для того моя роза цвела. — Вот что. Идем-ка, — мужчина хлопает ладонями по столу, бросает на кофейное блюдце пару купюр и, поднявшись на ноги, подает собеседнице руку. — Прогуляемся. И Ник не спорит. Ник сбрасывает в покинутое кресло плед, влезает в высохшую уже куртку и хватается за протянутую ладонь. Они выходят из кафе, не говоря ни слова, и шагают по сонному городу, не разрывая рук. Снег уже не падает с неба, он сахарной пудрой лежит на спящих автомобилях и голых ветвях деревьев, на крышах домов и асфальте, поскрипывает тихонько под ногами, крадет посторонние звуки. И им сейчас тихо. Так. Восхитительно. Тихо.