КРИПТОЗООЛОГИЯ

      Найти верещащих сосунков было просто. Тот, что пониже и больше похож на настоящего самца (Чуи успел разглядеть его волосяной покров) пах чем-то крайне сильным. Не как настоящий самец — потом или мускусом, а как самочка, выкупавшаяся в горячем источнике с травами и цветами. Но он не осуждает, он йети нормальный. Не такое видал.       И даже любовь двух самцов тоже, бывало, видел. Как у людей это принято он не в курсе, но у них, у йети, самки и самцы так сильно похожи, что волей-неволей можно спутать. Ну, а раз уж начал, то чего останавливаться-то, верно?       Бен немного говорил на людском, наслушался этих своих говорящих коробок, потому Чуи и сам слегка нахватался слов.       — Убью, — мягко приветствует он людей. Но, судя по тому, как они дружно вздрагивают, приветствие вышло не очень. Наверное, нужно рычать тише. Пугливые же.       — Уничтожу, — успокаивает их Чуи. Вроде это означает, что он пришёл с миром.       Однако тот, что длинный и рыжий, похожий на хорька, умудряется втиснуться между скалой и спиной своего сородича, хотя тот как раз пытается врасти в камень, судя по всему. Хорькообразный тут же высовывает морду из-за плеча приятеля и пялится на Чуи огромными и очень круглыми глазами. Второй тем временем зачем-то трогает свою голову (надо сказать, это выходит у него не сразу, несколько раз он промахивается). Болезные какие-то. Чуи отходит на шаг — кто их разберет, может, подцепили бешенство? Впрочем, ему-то чего переживать? Йети не болеют. В свое время у него был очень сложный разговор с сыном на эту тему. Как он должен был объяснять, что да, йети бояться нечего, но Бену лучше держаться подальше от особенно тощих, потрепанных лисиц? О, об этом лучше не вспоминать.       И вот, эти двое. Как снег на голову. Летом. Уже успели куда-то деть третьего. Чуи бы выразил им сочувствие, но, видя, как они реагируют, бросает эти глупости с их мудреным языком. Но и оставлять их так тоже нельзя. Они хуже всех предыдущих — истерически мечутся, как ослепшие ласточки, врезаясь во все подряд, создавая хаос и сея разрушения. У Чуи уже начинает побаливать голова — он остро чувствует, как с каждым часом природная гармония на подвластной ему территории все больше расстраивается, расползается, как плохо построенное гнездо, если потянуть за торчащий прутик.       Не придумав ничего лучше, Чуи хватает несмышлёнышей за шкирки и закидывает себе на плечи. Потом, когда вынесет их из леса, сотрёт память. Только надо как-то их хитроумные штуки с голов снять, не сорвав при этом голову. Ладно, попросит Бена помочь.       Эти шуршащие и блестящие штуки тем временем вызывают у Чуи зуд, точно он сел на муравейник.       Хорёк и полусамец притихли, но хоть не уделались со страху, как бывает с другими, и на том спасибо. Они что-то обсуждают на своём языке, и хотя слова ему совсем не понятны, он отлично понимает интонации.       — Если это конец, то знай: мне нравилось тебя бесить, — с надрывом, чуть ли не воя (и это шёпотом!) говорит коренастый.       — А мне… мне нравилось, что ты такой долбанутый. По-хорошему долбанутый, — трагически вздыхает тощий.       Чубакка не любит, когда другие страдают, он вообще очень жалостливый. Потому-то и подобрал тогда Бена, совсем мальчонку, да выходил и воспитал как настоящего йети (и у него это получилось!). Потому он ласково рычит и встряхивает человеков, как младенцев. Должно, по идее, сработать.       Они замолкают.

***

       — Не очень-то ты все-таки похож на йети, что бы там По ни говорил.       Рей рассуждает. Что ей еще остается? Поначалу дикарь был несколько фрустрирован — трогал лицо, несмотря на все попытки Рей пресечь это вопиюще-антисанитарное действо, а потом вцепился в волосы руками и просидел так какое-то время. Вид у него при этом был такой, будто он готов разрыдаться. Как только дикарь пришел в себя, он подхватил ее на руки — теперь уже Рей не сразу нашлась, что делать, а как нашлась, то ничего сделать не смогла. Подергалась немного, но вырваться не получилось. Да и неразумно это было — дикарь нес ее вниз по узкой горной тропе, и Рей быстро поняла, что если вывернется, рискует сорваться со склона вниз, и не факт, что на этот раз ей снова повезет.       И вот теперь она перемещается, обхватив руками крепкую шею, и рассуждает. Взгляд ее падает на семенящего за ними ящера, которому по всему полагается быть давно и прочно вымершим. Если бы это увидел Хакс, он, наверное, отошел бы куда-нибудь в угол, чтобы никто не мешал ему собирать осколки картины мира. По уже бы вслух рассуждал, как они перевернут весь мир и утрут нос занудам-ученым. Но Рей никогда не смотрела на вещи так. Она наконец получила свои доказательства того, что мир шире и удивительнее, чем ей о нем говорили. Она знает, что всегда была права. Этого достаточно.       Ее вдруг осеняет.       — Ты неандерталец! — восклицает она. — Чудом доживший до наших дней неандерталец!       Чтобы подтвердить свою догадку, она осторожно касается лба неандертальца, чтобы ощупать его надбровные дуги. Он опускает на нее взгляд, в котором читается вся скорбь его вымершего народа, и, явно без особой надежды на что-либо, как-то тихо и уныло говорит:       — Не лучше ли попасть в руки убийцы, чем в мечты похотливой женщины?..       Рей на это фыркает и давится смехом. Потому что неандерталец, цитирующий Ницше — это какой-то священный грааль понятия «ирония».       — Так и знала, — говорит Рей сама себе, окидывая взглядом разоренный лагерь.       Ни Хакса, ни По здесь нет. Рей видит по-весеннему облезлого енота. Видит, правда, не полностью — он почти целиком скрылся в рюкзаке с припасами. Лось, с рогов которого свисает нечто красное, что может быть только купальными плавками По, агрессивно бодает палатку, видимо, приняв ее за конкурента. Как он вообще себе это представляет? Переживает обнаружить на следующий год серо-оранжевых брезентовых лосят? Лось вскидывает рогатую голову, но тут же успокаивается. Видимо, ее… То есть, не ее — просто неандерталец — его совершенно не тревожит. А он, не-ее-неандерталец, без предупреждения выпускает Рей и отцепляет ее руки от своей шеи. Рей от неожиданности неизящно плюхается на зад, и пока она пытается прийти в себя, неандерталец просто разворачивается и уходит. Ящер на прощание тычет острой мордой ей в шею, и бросается за ним следом. Рей решительно вскакивает на ноги. Совершенно очевидно, что здесь ей делать нечего. Парней нет, где их искать — пока неясно. Рей всегда была упряма. И она во что бы то ни стало намерена узнать, насколько именно мир шире, чем ей всегда говорили.

***

      Бену хватало унижений в его недолгой жизни. Над ним насмехались сверстники, подтрунивали взрослые йети, но самым главным карателем всегда был он сам. Пока не появился человек. Эта самка (а он решил, что это всё-таки самка, больно уж она рослая для детёныша и хлипкая для самца) надругалась над Беном с особым садистким шиком.       И это за всё, что он для неё сделал! Спас ведь дважды!       Он прекрасно слышит её топот за спиной, но прогнать её почему-то лапа не поднимается. Рыкнуть бы как следует, обнажить клыки, да вот только не хочется. Он не из тех, кто отвечает на зло злом. Его, в отличие от неё, воспитывали.       Бен старается не вслушиваться в тоненький и жалобной голосок, старается не пытаться понять, что она ему говорит. Наверняка же ничего хорошего. Он с тоской гладит своё голое лицо и сосредотачивается на подпрыгивающем кончике хвоста Би-би, семенящего впереди. Будь он человеком — Бен вздрагивает, настолько противная и дикая мысль — ему бы понравилось, что на лице нет больше растительности. Она кололась, чесалась, блох приходилось выводить, а тут кожа такая… приятная, нежная. Но он не человек.       Да, он неправильный йети. Рахитный немножечко, страдает от недостатка волосяного покрова. Может быть — Бен аж скрипнул зубами — он и похож на человека. Может быть. Ведь если отца лишить волос, он тоже будет похож.       Он не человек.       Чуи когда-то рассказывал, что люди произошли от йети и существ с неба. Существ он описывал как низкорослых, лысых и с лягушачьего цвета кожей, очень умных и даже коварных. Эти зелёные уродцы похищали самцов (почему-то никогда самок), а затем возвращали с приплодом. Рождалось что-то лысое, кричащее и страшное: человек. Во всяком случае, это вполне похоже на правду. Думать о том, что отца похитили летучие лягушки Бен не хочет. Он просто мутант, вот и всё.       Зеркальная гладь к нему жестока. То есть, она просто никогда не врет. Черная вода отражает звезды на небе, кроны деревьев, идет рябью там, где Би-би запускает в нее узкую морду, фырча и отряхиваясь. Рябь эта доходит до его, Бена, отражения, но всего ужаса ситуации никак не умаляет. Как он вообще объяснит это отцу? Однако перестать смотреть ему почему-то в голову не приходит. Картинка меняется — из-за его плеча выглядывает еще одно лицо. Бен зло дергает плечом, стряхивая ее тощую, маленькую лапку. Подумать только, как она вообще умудряется вот с этим выживать? А она продолжает что-то щебетать радостно, будто и не она вовсе, стоило ему наконец остановиться на ночлег, упала на все четыре лапы и дышала долго, тяжело и со свистом. Похоже, она успела отдышаться, пока он самозабвенно упивался своими страданиями, и решила теперь доконать его окончательно.       Он не дурак, он не станет больше смотреть ей в глаза. Отец никогда не говорил, что люди владеют подобным колдовством. Может, это редкое явление и ему особенно не повезло. А еще Бену не хочется думать о том, что с ней делать. Не вести же к дому, в самом деле! Он очень, очень надеется, что она уснет. И тогда он сможет от нее оторваться. Если нет — пойдет длинным путем, через долину. Она не выдержит и отстанет рано или поздно. Да, она может заколдовать глазами, но это не означает, что в ее тщедушном теле достанет выносливости выдерживать его темп дольше пары дней. Может, к тому моменту и шерсть на лице хоть немного отрастет обратно — все не такой позор, хотя вопросы у отца будут в любом случае.       Только подумав об этих самых вопросах и о том, что он понятия не имеет, что будет на них отвечать, Бен не выдерживает, врезает собственному отражению от души. Его самого обдает холодными брызгами, Би-би пугается, начинает бегать вокруг, стрекоча, а человеческая самка коротко вскрикивает и отшатывается. «Правильно, — думает Бен, наблюдая, как она медленно пятится от него, — бойся. Можешь удрать обратно в свое жилище, или что это у вас там».       Она не удирает. Только опускает глаза, и Бен готов поклясться, что видит на ее лице выражение сожаления. Не то, чтобы он разбирался в человеческих лицах, конечно. Она что-то говорит, тихо и коротко. Интересно, что же? Может, люди не так жестоки, как о них говорят? Может, она действительно сожалеет?       Самка вдруг поднимается и подбирается ближе. Бен с места не встаёт, только хмурится, пытаясь в лунном свете посчитать травинки под собой. Наконец, она осторожно касается его лапы своей, привлекая внимание.       — Рей, — говорит самка.       Бен только надувает губы и принимается пересчитывать. Сбился, отвлекла. Меж тем, она вновь повторяет это слово (заклинание что ли?), но к нему добавляются и другие.       Сам не понимая зачем, Бен вскидывает голову. Она, улыбнувшись, указывает пальцем на себя и вновь повторяет:       — Рей.       Бен отводит взгляд в сторону, ощущая, как на лысых, таких голых щеках расползается жар. Она представилась? И даже не пытается околдовать?       — Бен, — отвечает он. Чуи учил, что нужно быть вежливым, да и как тут проигнорировать её добрые намерения? Или ей нужно его имя, чтобы потом снова лишить воли?       Поняв, что сделал глупость, Бен запускает руки в волосы. Что теперь?       — Бен! — она смеётся. Заливисто так, мелодично. Так звучит шелест первой весенней листвы, танец эдельвейсов под прохладным горным ветерком. Может, она всё-таки хорошая?..       А может, это просто еще какое-то колдовство. Иначе почему он так странно себя чувствует? Коварная самка, пользуясь его замешательством, тут же тянет к нему свои тонкие пальцы. Трогает. Изучает. Выбирает, куда лучше запустить зубы? Он низко предостерегающе рычит. Выходит неубедительно, он бы сам себя не испугал. Она, впрочем, прекращает, отходит, бросив на него напоследок жалобный неуверенный взгляд. Опять колдовство — он точно сделал все, как надо, а чувствует себя так, будто сказал глупость. Подавив порыв схватить ее за руку, успокоить, он садится, притираясь спиной к поваленному бревну, и замирает. Он устал, ему нужно отдохнуть.       А она мерзнет. Кто бы сомневался. Кажется, ее трясет так, что он через землю это чувствует. Би-би, свернувшийся у его ног, поднимает узкую морду и недоуменно смотрит на самку. Она вымученно улыбается, заметив пристальный взгляд оранжевых глаз. Би-би наклоняет голову набок, а потом смотрит на него. На Бена. Предатель.       Бен выдерживает еще какое-то время и может, наверное, гордиться собой. Луна даже успевает сдвинуться. Наверное. Уж на чуть-чуть, так точно. В общем, он все-таки делает это не сразу. Ночная птица успевает допеть свою песню, когда он сдается и притягивает ее к себе, обхватывает, позволяя греться о него, как он сам об отца когда-то. Она растерянно вскрикивает, но не брыкается — замирает на несколько мгновений — три удара сердца — а потом принимается возиться, удобнее устраиваясь у него под боком. Бен старается на нее не смотреть. Он переводит взгляд на Би-би, который уже засыпает. Предатель.

***

      В некотором смысле По рад: сбылась мечта идиота, он увидел настоящего бигфута. И потрогал, если можно так сказать. Остальные же эмоции По запутаны, как волосы Медузы Горгоны. Как воспринимать то, что йети усадил их в своей пещере и впихнул по шоколадке в руки? Как воспринимать то, что сасквоч, оказывается, неплохой хозяин? В его пещере чистенько, даже уютно. И модно! Доисторический модерн, не иначе.       И ещё, разумеется, его волнует Армитаж Хакс. Вернее… Поцелуй. Что это такое вообще было?!       Дэмерон косится на притихшего, бледного и брезгливо держащего подтаявший сникерс Хакса.       — Ты ешь, — советует По. — А то неприлично.       В ответ Хакс фыркает и откладывает батончик в сторону. Потихоньку и он оттает, расслабится. По вот уже почти, даже дизайн успел заценить.       — Может, он нас фарширует, — кривит уголок губы Хакс. Он смотрит прямо перед собой, но больше попыток убежать не предпринимает. — Утку набивают яблоками, а нас сникерсами.       — Пока мы в шапочках, он нас не сожрёт, — По не особо верит в то, что говорит, ведь такой громадине достаточно подуть на фольгу, чтобы та слетела с их несчастных голов. Прикасаться-то йети побоится, это факт.       Хакс усмехается как-то уныло, достает из кармана телефон. По очень хотел бы знать, что его телефон забыл в кармане у рыжего. Спер, гад, пока они… Подумать только, а он-то, дурак, уже почти поверил в светлые чувства. По хватает сиротливо лежащую шоколадку, откусывает. Облизывает пальцы под неодобрительным взглядом Хакса. Неодобрительным? По не уверен. О, не хватало теперь начать придумывать себе невесть что, как какая-нибудь старшеклассница. Какого цвета будут волосы у их будущих детей? А глаза? Мальчик, девочка? Как скоро они закроют ипотеку? Не, лажа какая-то.       По резко садится, вглядывается в заляпанный экран, всем своим видом демонстрируя, что совершенно, абсолютно не думает ни о Хаксе, ни о дурацком происшествии. Его волнуют снимки. Точно.       — Да он же просто сидел! Почему это выглядит так, будто снимал в задницу бухой шимпанзе?       Хакс отвечает не сразу — сначала отодвигается, внимательно смотрит на По. Оценивающе. Наклоняет голову вправо, потом влево.       — Ну, насчет в задницу бухого не знаю, не следил…       По поднимает руку, чтобы отвесить надменному засранцу оплеуху. Пусть знает, какого качества у него юмор. Но сразу же передумывает. Почему-то становится обидно. Раньше бы не стало — сколько таких дурацких шуточек от Хакса он уже слышал, а уж сколько пошутил сам! Но теперь — обидно.       — Да ладно тебе, — неожиданно мягко говорит Хакс. Тихо, вкрадчиво. По неверяще пялится на него. Он что же это?..       — Все равно на портрет в HD бы никто не повелся. Это так не работает, — буднично продолжает Хакс, — такое не продашь — сразу опознают фейк. Людям нужна загадка, чтоб будоражило. Поэтому все наши фотки такое дерьмо.       По ничего не отвечает, только растерянно кивает. Он бы и сам не поверил идеальному снимку. Но больше всего он не доверяет свалившемуся, как снег на голову, миролюбию Хакса. На рыжего это не похоже.       Может, всё-таки стоит задуматься об ипотеке?..       — Ладно, давай валить. Не будем ждать, пока эта собака-переросток нам глотки перегрызёт, — Хакс поднимается с таким видом, будто его сейчас снимает скрытая камера, а он перед ней выделывается. — Нам ещё Рей спасать.       — Думаешь, она жива?       — Верю в это, — тоном марвеловского супергероя говорит Хакс. Его глаза сверкают решимостью.       Ну, никуда они не сбежали. Йети заложил выход камнями, а сам куда-то свалил. Наверняка оставил их прозапас. А что, логично. Еда (всевозможные сладости) и вода в пещере есть, кровати тоже (между прочим, весьма удобные), даже туалет нашёлся. Правда, представляет собой он типичную средневековую систему — дыру над пропастью. Есть даже ванная комната. Вернее, небольшое озерцо с горячими источниками.       — Я не думаю, что он объявится вот прям сейчас, — говорит По и поудобнее устраивается в воде. — Ну, а даже если придёт, то что? Справишься с ним? Одной левой уложишь здоровенного йети?       — Хотя бы умру не с голым задом.       — Пожалей зверушку, помойся.       — Такого удовольствия уж точно не доставлю.       Сгорбленная фигура Хакса нервирует По. Он пересчитал все торчащие позвонки и даже прикинул, чем будет откармливать Хакса, когда они выберутся. В том, что они выживут, Дэмерон не сомневается: шестое чувство так легко не обмануть, как и в том, что если рыжего не заарканить, никаких детишек и домашнего гуакамоле ему не видать, как своих ушей. А у По чупакабры на душе скребут от одной лишь мысли, что не успевшая толком начаться история с Хаксом не перерастёт даже в служебный роман. Старшеклассница, как есть. Хорошо, шапочка все еще на месте — если вдруг Хакс телепат, просто не признаётся, этого позора он все равно не услышит. Почему По вообще должен переживать? Не он первый начал, в конце-то концов!       — Я рассказывал, что меня в детстве похитили пришельцы? — говорит он вдруг. Неожиданно для самого себя, да и для Хакса тоже, судя по тому, как тот вздрагивает и почти оборачивается.       — Начинается, — недовольно цедит рыжий. — Рассказывай, чего уж.       — Так я не помню ничего. Они же память стирают.       — Ага, ну конечно, как я мог забыть.       Хакс фыркает, точно кошка, которой в нос попала вода. От воды он при этом старается держаться на приличном расстоянии. И По это раздражает.       — Смейся, смейся. А вдруг тебя тоже похищали?       — Какой ужас.       — Есть только один способ выяснить. Нужно поискать зонд.       — Какой нахрен зонд?       Спокойный, усталый тон с высказыванием сочетается плохо. И на этот раз По даже сам догадывается, какую чушь несет… Ну, может, не совсем чушь. Просто говорит о серьезных вещах несколько… Грубо. Приземленно. Цель у него одна — выбесить Хакса, раз уж на контакт другого сорта он идти не хочет. Начал — и в кусты. Ох, если бы в кусты.       — Анальный, какой, — говорит По и сально лыбится во все свои идеальные тридцать два. Не зря — Хакс резко оборачивается, глаза его мечут молнии, а грудь тяжело вздымается. Чтобы закрепить эффект, По прищелкивает языком и подмигивает.       — У тебя что же, этот зонд имеется, раз уж ты об этом заговорил? — щурит глаза Хакс.       — Сам не проверял. Поможешь?       Тишина разбавляется только успокаивающим журчанием воды. Может, бешено колотящееся сердце По тоже слышно?       Хакс сливается с цветом своих волос. Потом бледнеет. И снова краснеет. Не мужик, а хамелеон какой-то. Дэмерон жалеет, что вообще начал этот разговор, ему охота сквозь камень провалиться от стыда, растаять, как Злая волшебница, смешаться с горячим источником. Но внешне он держит лицо, ухмыляется и даже взгляда не отводит.