Аромат можжевельника

🌲🏡🌲

      Тэхён думал, что главным для него переживанием станут проблемы с работой. Сорвавшиеся съёмки, контракты, которые для фотографа являются очень весомыми, а ещё подкошенная репутация. Интересно, его вообще ищут? Коллеги, сестра, друзья… Может, Наён уже подняла на уши весь Сеул? А Чимин? Обратился ли в полицию? Всё это остаётся тайной, о которой он, быть может, узнает, если когда-нибудь выберется из этого злополучного леса. В общем, о городской жизни Тэхён практически не думает, потому что пребывание в доме лесника отныне стало для него сущим адом, а на остальное попросту не хватает времени.       Идёт пятый день проживания в компании несговорчивого Чонгука, дикого Бармалея, рычащего Борща, шипящей Картошки и абсолютно пофигистичной Сметаны. К лучшему ничего не изменилось: нога заживать совсем не хочет, болит, выкручивает, не даёт нормально спать. Бобр постоянно пытается куснуть за пятку, а ещё сквернословит. Борщ и Картошка смотрят с подозрением. Одна Сметана, уплетая капустные листья, не реагирует на происходящее — так и сидит в своей открытой клетке, всем своим видом показывая тотальную невозмутимость. А Чонгук… Чонгук, как и предполагалось, решил устроить гостю настоящие исправительные работы. — Что у нас на обед? — спросил Тэхён в третий день пребывания в доме лесника. — Как насчёт шашлычков из сурка? Может, желаешь почки рыси под соусом? Или настаиваешь на бобре? Сделаем из него колбасу? — будто издеваясь, перечислял Чонгук. — Боюсь, колбасу из меня сделает именно он, — тяжело вздохнул фотограф, — перегрызёт мне ночью ногу, как бревно, да сварит в котелке — будет вам завтрак. — Бармалей — не людоед, — осёк его Чон. — А на обед будет то, что добудешь и приготовишь сам. Я не изверг, потому мой курятник в твоём распоряжении. — Но… Моя нога! — в отчаянии выкрикнул Тэхён. — Я едва дошёл до кухни, а ты предлагаешь мне… — Я тебе ничего не предлагаю, — сказал, как отрезал, лесник. — Захочешь есть — силы найдутся.       И бедолаге Тэхёну, совершенно не привыкшему к лесной или деревенской жизни, пришлось скакать на одной ножке во двор, напялив лохматую шубу, а на здоровую ногу натянув свой ботинок. Курицы, очевидно, встретили гостя без особого энтузиазма, а потому ловко убежали и спрятались от голодного фотографа, но вот яйца Киму раздобыть удалось. Сварганив себе нехитрый обед в виде яичницы с грибами и луком, он остался сыт до самого вечера. А после отбоя, когда никто не видел, спёр из холодильника банку рыбных консерв и пару кусков хлеба, после чего устроил себе ночной перекус в комнате.       И ладно, если бы поиск и готовка еды были его единственной заботой… Чонгук всерьёз обозлился на заблудшего фотографа за его сарказм, да и в принципе за то, что тот занимает часть его территории. Обозлился и… Оставил этим утром без тепла. Ушёл на обход леса, занявшись своей прямой обязанностью, ведь кто, если не лесник, будет следить за отведённой ему зоной и вылавливать браконьеров, что так и кишат среди елей, надеясь подстрелить кого-нибудь к новогоднему столу.       Просыпается Тэхён от лютого холода. Если не затопить печь с утра — дом быстро остывает, из-за чего все животные уже попрятались в укромные места и свернулись калачиком. Ким же, почувствовав, как замёрзли его нос и ноги, поскакал в гостиную, чтобы понять причину нежданно настигшего ледникового периода. — Что надо? Расходился тут, — вопрошает Бармалей, чуть отогнув своё одеяло и высунув голову. — Замёрз, что ли? — Ещё бы, — поёжившись от холода, — а что с печью? И где Чонгук? — Где-где… В Караганде! — язвит бобр, шмыгнув носом, из которого от холода у привыкшего к теплу зверя текут сопли. — На обход он пошёл. Мне термос с горячим чаем оставил, чтобы я совсем тут не окочурился. Остальные звери найдут себе тёплое местечко, а вот ты… Надеюсь, обморозишь себе и вторую конечность! — Тогда мне придётся задержаться у вас ещё на неопределённый срок, — зло буркает Ким, — а твоему хозяину меня лечить и у печи отогревать. — Ага, губу-то закатай, — покатывается со смеха бобр, — очень надо ему. А вот печь, если захочешь, сам растопишь. Не безрукий.       Вот только откуда у Ким Тэхёна, всю жизнь прожившего в мегаполисе, такие умения? Что там надо? Дрова? Допустим… Однако колотых дров не оказывается, потому фотографу приходится облачиться в Чонгукову шубу, что на морозе стоит колом, и ковылять во двор. Там он заглядывает в курятник, собирает пяток яиц, заносит их в дом, а затем вновь выходит на улицу в надежде отыскать уже готовые дровишки. Отыскать получается только топор да несколько крупных брёвен, над которыми ещё надо потрудиться, и у Тэхёна буквально звенит в ушах от смеха бобра, что наблюдает за ним в окошко.       Делать нечего. Первый взмах топором оказывается мимо; второй отсекает от бревна несколько щепок, а третий — небольшой кусочек. Ким чертыхается, но в дом возвращаться не планирует, покуда не закончит задуманное. Во-первых, жилище само себя не отопит, а во-вторых — издёвки Бармалея в таком случае обеспечены. Вот и приходится горожанину пыхтеть над деревяшками, от которых летят щепки, да ойкать от боли в ноге, которая никак не заживает — так уж бобр своими зубищами приложился.       Кое-как порубив поленья, он сгребает их в охапку и, хромая, шагает в дом, проклиная всё на свете: друзей, что придумали ему такое задание; метель, что началась в тот день и замела все тропы; бобра, припечатавшегося к ноге зубами, и даже Ким Намджуна, из-за которого началась вся эта заварушка. — Окей, гугл, и что дальше? — говорит себе под нос Тэхён, стоя у печи, которую теперь надо растопить. — А дальше полезай в печь! — гаркает бобр, выскочивший, словно чёрт из табакерки. — Я помогу! — Да иди ты в баню, — машет на него рукой Ким, устав от постоянных высказываний Бармалея. — Это вечером! — выдаёт тот, но потом, сообразив, что ляпнул лишнего, зажимает рот лапками. — Ой… — Тааак… — Тэхён поворачивается к нему и смотрит с прищуром. — Значит, баня у вас всё же имеется. — Всё! Меня нет! — Бармалей, побоявшись проболтаться ещё в чём-нибудь, даёт дёру, оставляя гостя один на один с дровами.       Ким вздыхает, глядя на эту груду, а потом ахает от неожиданного пушистого прикосновения — Картошка трётся об ноги. — Ох, ты… Пушистая шкурка… Тоже замёрзла? Или кушать хочешь? — Ким наклоняется, чтобы погладить кошку. — Понимаю, сам голодный и холодный, как зверь. Ничего, сейчас что-нибудь придумаем.       Но придумать не получается. Печь отчего-то никак не хочет разжигаться, бобр хихикает где-то на периферии, и одна Картошка, решив поддержать фотографа, продолжает тереться у его ног. И, наверное, именно в этот момент Тэхён оттаивает. Опускается на пол, пускает к себе на ноги кошку, гладит её по спине и мягко улыбается. У него ни черта не складывается с этой лесной жизнью, да и с городской тоже — наверное, с ним уже разорвали контракты некоторые из компаний, но здесь и сейчас он чувствует тепло и спокойствие, но в то же время отчаяние. Тепло это, увы, не согревает, потому Ким снова ёжится, но прижимает к себе тёплую Картошку, которая начинает мурлыкать, и чувствует, как по щеке стекает одинокая слеза.       Тэхён никогда не был плаксой. В школьные годы держался стойко, даже когда было тяжело и больно. В университете — подавно. А потом его увлечение фотографией стало приносить плоды, и он понял, что надо идти по головам. Да, были падения, но после них обязательно наступали белые полосы со взлётами. Ким чувствовал, что всё делает правильно, всегда в себе был уверен, никогда ни в чём не нуждался и добивался задуманного, а тут… А тут эта печь, будь она не ладна! Печь и Картошка, которая продолжает тереться, согревая и согреваясь. — Значит, ты одна меня приняла, маленькая, — шепчет Тэхён, чтобы Бармалей не услышал. — Поняла, что я человек неплохой… А эти злыдни вон как на меня косо смотрят. Может, ещё подруга ваша Сметана ко мне неплохо относится? По ней не понять, сидит целыми днями в клетке, хоть трава не расти. Ладно, давай хоть еду поищем! Что ты там ешь? Молоко будешь? Вроде у хозяина твоего видел в холодильнике пару пачек молока долгого хранения.       Он кормит кошку, а потом готовит себе подобие завтрака: жарит яйца и греет руки над электрической плитой; заваривает чай с ягодами барбариса и мёдом. После еды становится теплее, но это спасает совсем на короткий срок, потому Ким снова пытается растопить печь, но всё тщетно. Он психует, бросает поленья, подпинывает одно здоровой ногой, и уходит в свою комнату, чтобы залезть под одеяло.       О чём только думал Чон Чонгук? Что он за злодей такой? Тэхён же не специально поселился в его доме, не специально мельтешит перед глазами, не специально ест его еду! Он обещал привезти обувь, но пока из-за работы не ездил в город, потому приходится ждать и залечивать ногу, отёк с которой до сих пор не спадает, и это Киму совсем не нравится.       Но оставить дом холодным? Почему нельзя было с утра затопить печь, а после идти на обход? Почему нельзя делиться едой, пусть и попросил бы помочь с приготовлением? Нет, этот лесник придумал себе какие-то исправительные работы, чем теперь мучает гостя, а гость, между тем, замерзает до боли в горле, и к вечеру, едва ли не посинев, встречает хозяина дома, завернувшись в одеяло. — Смотрю, с дровами кое-как, но справился, — озвучивает замеченное Чонгук, снимая с себя тёплый тулуп и такую же тёплую шапку. — С едой, видимо, тоже. Даже кошку покормил? — Да, покормил, а ты вот, как зверь, оставил нас здесь замерзать! — Что сложного в растопке печи? — Да всё сложное! — Тэхён закашливается, потому что простыл из-за холода, и организм на стресс отреагировал моментально. — Я же никогда этим не занимался, неужели ты не понимаешь? Если я закину тебя в город, в самый центр мегаполиса и прикажу делать то, что ты не умеешь? Справишься? Проведёшь модную съёмку для глянцевого журнала? Или, может, успешно подпишешь контракт с мировыми звёздами, да так, чтобы всё устроило обе стороны? — У тебя для этого наверняка есть менеджеры. — Это ничего не меняет! — срывается на крик злой Тэхён. — Посадить тебя за компьютер? Всё сразу получится, думаешь? — Этим владею. Я жил в городе, не приписывай меня к отшельникам. — Им ты и являешься! — бросает Ким, однако удивляется факту, о котором сказал Чон. Жил в городе? Но как тогда оказался здесь? В лесу ему всё нравится, это заметно, но почему же сбежал? — В общем, топи лучше печь, у тебя и животные скоро окоченеют. Уже даже бобра не видно…       Бармалей, кстати, и правда не появляется. Дрыхнет в своей кроватке, укрывшись двумя одеялами, потому что привык к жизни в доме, а не на воле. Очеловечился, так сказать.       Чонгук решает не продолжать спор. Он переодевается, умывается и идёт топить печь, с чем справляется за считанные минуты. Тэхён же всё это время стоит за спиной, наблюдая, чтобы запомнить, и в следующий раз, если понадобится, справиться самому. — Вы ужинали? — неожиданно спрашивает Чонгук, обернувшись. — Только завтракали. Я и Картошка. За остальных не знаю. — Понятно. Через час приходите все на кухню, я приготовлю жаркое из курицы.       Чонгук сегодня получил коробку продуктов от лесничества — такие наборы ему поставляют регулярно, чтобы не отвлекать лесника от его обязанностей. В коробке есть всё необходимое, и это приходится очень кстати, а потому хозяин дома приступает к приготовлению. Тэхён его, правда, не слушается, а потому приходит на кухню сразу же, сидит там укутанный в одеяло и хлюпает носом, на что Чон только качает головой. — После еды затопишь баню. Тебе нужно отогреться, чтобы не разболеться, — сообщает лесник, нарезая картошку брусочками среднего размера. — Я затоплю? — с усмешкой хмыкает Ким. — Ты с ума сошёл? Я с печью-то не справился, а тут… — Научу. В следующий раз баня будет на тебе, затопишь её к моему возвращению с обхода.       Тэхён от такой наглости даже теряет дар речи. Сидит молча, осмысливая сказанное, и искренне желает сейчас лишь одного: поскорее свалить из этого дома с такими неприветливыми хозяевами. Чонгук же, промыв куриное мясо, нарезает его на кусочки, после чего складывает в глиняные горшочки картофель, морковь, лук; добавляет соль и специи да немного томатной пасты, а затем всё перемешивает. Курицу смазывает сметаной и тоже выкладывает в горшочки, добавляет немного растительного масла — и отправляет в печь.       Приготовленная еда оказывается очень вкусной, не сравнить с яичницей, которая порядком надоела, и консервами. Тэхён уплетает блюдо за обе щеки, даже не обращая внимания на подколы бобра, который ужинает вместе с людьми. Борщу и Картошке тоже достаётся по порции — Чонгук делится с ними блюдом из своего горшочка.       А после наступает время для растопки бани… Ким искренне не хотел участвовать в этом, но совесть, что всё ещё теплится где-то в глубине души, взяла своё, сказав, что нужно поблагодарить приютившего лесника. Если задуматься, тот не обязан был пускать его на ночлег; не обязан помогать с лечением, кормить и разрешать проживание, но Чон, хоть и является самым чёрствым человеком, которого Тэхён когда-либо видел, здорово ему помогает — с этим не поспоришь.       Потому фотограф внимательно следит за тем, как Чонгук подготавливает баню, а затем и затапливает. Качественно подметает пол; промывает лавки щёткой и антисептиком; проветривает помещение; выгребает старую золу из печи и складывает её в отдельный мешок; промывает камни; заливает воду в котёл; заливает холодную воду для ополаскивания в специальный чан; заносит сухие дрова, а спичкой проверяет тягу. Далее делает импровизированный колодец, чему Тэхён тоже удивляется. Хотя… Он удивляется каждому из действий лесника, потому что не думал никогда, что затопка бани — настолько серьёзное и энергозатратное мероприятие. Чон же кладёт на решетку пару поленьев, а на них — скомканную бумагу, на которую сыпет щепки и древесную стружку. Лесник поджигает лист газеты, который подносит к колодцу, и как только огонь вспыхивает — быстро закрывает дверцу печи. — Бывает, что растопка с первого раза не получается, — поясняет Чонгук, — тогда нужно повторить все действия. Здесь важна каждая деталь, ведь это может стоить жизни. — Потому ты и решил, что в следующий раз печь топить буду я, — обиженно проговаривает Ким, — избавиться от меня захотел. — Поверь, — обернувшись на гостя, Чон смотрит ему в глаза, — если бы я хотел от тебя избавиться — нашёл бы менее гуманный способ ещё в первый день твоего пребывания в моём доме.       От его взгляда и тона мурашки. Нет, это не страх, ведь, если задуматься, Чонгук действительно давно мог бы бросить Тэхёна на съедение диким зверям. Тому же бобру. Мурашки эти — от его серьёзного настроя, от мужественности, от чёрного взгляда, что, кажется, глядит насквозь, прожигая все внутренности огнём растопленной печи. — Дверца должна быть прикрыта, но не до конца, поскольку очень важен доступ кислорода. — Чон через несколько минут продолжает обучение. — Дрова нужно положить в топку, заполнив её на две трети. Их необходимо периодически помешивать кочергой для равномерного прогорания. За уровнем воды в котле тоже нужно следить. — Теперь можно париться? — Не спеши, горожанин. Когда дрова полностью прогорят, угли покроются пеплом, камни раскалятся докрасна, а вода закипит — нужно проветрить помещение. — Всё же остынет! — восклицает Тэхён, всплеснув руками. — На улице холод и снова метель! — Не остынет, — успокаивает его Чонгук, — хотя, если хочешь, можешь полезать в котёл прям сейчас. — Что хозяин, что питомец, — бубнит Ким, вспоминая дневное предложение Бармалея. — Мне нужна сменная одежда, кстати. — Всё выдам. Эту, — кивнув на вещи, что сейчас на Тэхёне, — постирать не забудь. — Вручную?! — Ким, кажется, отродясь не стирал руками. Всё за него делала мама, а потом техника. — Естественно.       И вот, дождавшись наконец, растопки бани, они идут париться. Чонгук берёт с собой морс из калины и клюквы комнатной температуры, который они распивают, чтобы восполнить потерянную в парилке воду и соли. Распивают и, наверное, впервые нормально разговаривают. — Замёрз я сегодня, конечно… Не помню, чтобы со мной такое когда-то было, — покрывшись испариной и прикрыв блаженно глаза, проговаривает Тэхён. — В доме есть обогреватель, работающий, как и всё электричество, кстати, — чуть улыбнувшись, но быстро спрятав свою улыбку, сообщает Чонгук. — Бармалей не сказал? — Вот же шерстяной засранец… — Тэхён хочет возмутиться, но он сейчас настолько расслаблен, что сил на крики нет. — Не сказал. Сам залез под два одеяла и носу не высовывал. Картошка, после того, как я её покормил, пришла ко мне в постель. Так и грелись, точнее, пытались. — Ничего, скоро я отправлюсь по делам, привезу тебе обувь и избавлю от нашего общества. Придётся, конечно, брести по сугробам, чтобы выйти на трассу, но всё лучше, чем терпеть нашу компанию. — О, да вы сами спите и видите, как от меня избавитесь! А если честно, то тоже жду. У меня уже несколько съёмок накрылось, но на некоторые важные я ещё успеваю… Если, конечно, со мной не разорвали контракт. — Так ты известный в Сеуле фотограф? — И не только в Сеуле, — самодовольно отвечает Ким, — я работал в Америке, в Европе. После Нового года отправлюсь в Нью-Йорк, у меня съёмка в Бруклине, а потом хотел немного отдохнуть, но, как видишь, отпуск мой незапланированный случился раньше. — И как там? Жизнь в картонных коробках? — приоткрыв один глаз, Чонгук косится на Тэхёна, что посмеивается вопросу. — Цивилизация там, цивилизация. У тебя здесь жизнь буквально остановилась: деревья, печи, глиняные горшочки, дрова… Там же всё кипит. Каждый день что-то происходит! — Тэхён распахивает глаза и смотрит на хозяина дома. — А почему ты уехал? — Это долгая история, в ней нет ничего интересного, — желает съехать с темы Чон, — если коротко: я попробовал жить и там, и тут. Лес мне понравился больше. Здесь нет суеты, нет людей, которых я терпеть не могу. — Отшельником, получается, быть лучше? А что насчёт семьи? — У меня вообще-то и так есть семья! — серьёзно заявляет Чонгук. — Бармалей, Борщ, Картошка и Сметана. Раньше ещё был пёс, с самого детства со мной жил, но потом его не стало, зато пришёл Борщ. — Пришёл? — Его какие-то нелюди в лесу оставили. Бродил несколько дней, оголодал, исхудал, поранился, а потом вышел на мой дом. На тот момент у меня уже Сметана жила — её я тоже раненую в лесу нашёл; хотел подлечить и выпустить, но она ни в какую. Сам видишь, сидит с открытой дверцей и не шевелится… Нравится ей здесь. — А Картошка? — Она у нас младшенькая, я после Борща её у лесничества выкупил. Котёнком совсем. Там местная кошка окатилась, двоё умерли, а третья осталась… Утопить хотели, но я им заплатил и забрал Картошку к себе. — Что насчёт Бармалея? — Тэхён ловит себя на мысли, что ему искренне интересна судьба питомцев Чона, как и его рассказы, а ещё… Его голос? Да, у него действительно приятный голос, и он мог бы работать на телевидении или на радио, но, опять же, прозябает в своём лесу. — С ним сложнее. Тоже выкупил, но у браконьеров. — Чонгук становится серьёзным, хмурым. — Известно же, что истребление животных в наших лесах запрещено, а убийство разумных животных вовсе карается законом наравне с убийством человека. Только этим зверям, а по-другому я их назвать не могу, хоть бы что… Вышел на их след два года назад, думал обычного бобра поймали, а у них разумный оказался. Как он в наш лес попал — загадка, такого ведь не случается. Не помнит ничего, хорошо его по голове огрели… В общем, пришлось отдать им корову свою, что молоко приносила, с десяток кур, а ещё денег сверху. Они бы за его шкуру гораздо меньше получили. — Вот это да… — тянет Тэхён, — я никогда не понимал, зачем истреблять животных, а уж разумных… Совсем в людях ничего святого не осталось. — Они и друг друга загрызут ради наживы, что уж там звери, — констатирует факт Чонгук. — Вот я и подумал, что ты — один из них. — Я ни в жизнь никого не убивал. И мех натуральный я не ношу! Мясо экзотическое тоже не ем, мой максимум: курица, индейка и свинина, но их ведь специально разводят.       Чонгук молчит несколько секунд, рассматривая Тэхёна, будто прикидывает: доверять ему или нет. Он давно потерял веру в человечество, но где-то в глубине души понимает, что не все такие; что остались ещё добрые сердцем люди, но Ким… Он больше похож на зазнавшегося модника, у которого на уме деньги и вечеринки. Да, он наверняка много трудился и трудится, ведь ничто не падает на голову само, если только ты не ребёнок богатых родителей, но открыться этому непонятному человеку полностью не получится. Да и ни к чему это Чонгуку. — Что насчёт тебя? Семья? Дети? — О, нет, — искренне смеётся Ким, — избавьте меня от этого! Может, когда-то, лет через цать… Сейчас у меня модели, звёзды, контракты, а по выходным отдых с близкими друзьями и сестрой. — У тебя есть сестра? — Да, Наён. И она та ещё заноза в заднице. — Это у вас семейное, — хмыкает Чонгук, — что ж, нам пора закругляться, горожанин. Иначе я тебя потом отсюда в обмороке вынесу. Да и с раной твоей здесь долго жариться нельзя. — Вот же вредный… Так хорошо сидели! — Хорошенького помаленьку.       И уже укладываясь спать, Тэхён улыбается. Улыбается этому вечеру и вспоминает голос Чонгука, что почему-то проник глубоко и теперь переливается красивой трелью в ушах… Ладно, он может быть неплохим человеком, хоть всё ещё и остаётся вредным. Может, у него есть на это причины? Или же он от природы такой? Над этим Ким подумает позже, а после, уже вернувшись в город, даже, быть может, будет иногда вспоминать этот вечер с тёплой ностальгией в груди, потому что именно сегодня Тэхён почувствовал себя так, как не чувствовал с самого детства. Открыто, спокойно, зная, что не осудят и не припомнят публично, не лишат контракта из-за одного неверно сказанного слова… И эта свобода фотографу по душе.       Наверное, именно её ему не хватало многие годы.       Наверное, именно ради неё судьба сыграла с ним шутку, отправив в дом лесника и его семьи.