Аромат можжевельника

🌲🏡🌲

      Услышав что-то за окном, Чон спешно натягивает валенки и тулуп, забывает про шапку и выбегает на крыльцо дома на хруст снега. Неужели ещё заблудшие гости пожаловали? Или это за фотографом прибыли? Может, нашли его всё же друзья? Но вряд ли именно в новогоднюю ночь…       Тэхён бросается к окну, на душе неспокойно, и ему тоже приходит в голову мысль о том, что за ним пришёл поисковой отряд, однако… Обзор из этого окна не очень-то хорош, видно только часть крыльца и украшенную ими ёлку, зато крик Чонгука слышно прекрасно. — Эй! Вы кто такие? Зачем пожаловали?!       А потом… Выстрел. Одиночный оглушительный оружейный выстрел, из-за которого вороны, что сидели неподалёку на деревьях, разлетаются, громко каркая, а сердце Тэхёна, сделав кувырок, проваливается в воздушную бездну. И он бежит к выходу, не обращая внимания на боль в ноге, не беря свою шубу, не обуваясь…       Бежит и понимает, что больше не слышит шум, не слышит хруст снега, не слышит голос Чонгука. Вместо этого лишь тишина, а ещё осознание: лесник, выскочив на улицу, точно не брал с собой ружьё.       И Ким едва не падает в обморок, увидев лежащего на крыльце лесника, а под ним лужу крови… Всё, что угодно могло случиться в этом людьми забытом месте, но огнестрельное ранение? В Новый год? Посреди леса, где нет ни врачей, ни больницы, ни возможности выбраться? — Чонгук! — истошно кричит Тэхён, бросаясь к раненому и совсем не помня о своей ноге. — Чонгук! Нет, Чонгук!.. — Что это??? Ааа, что это такое, хозяин??? — Из дома выскакивает Бармалей, а за ним и отчаянно лающий Борщ. — Он живой? Живой же???       Тэхён и сам хочет знать ответ на этот страшный, так внезапно настигший вопрос. Он опускается на колени над Чонгуком и видит, что пуля попала в руку, и из раны теперь хлещет тёмная кровь. Чон жив. Он дышит, и смотрит из-под ресниц, а ещё пытается что-то сказать, еле шевеля губами из-за болевого шока. — Чонгук… Чонгук, пожалуйста… Что мне делать? — Тэхён практически плачет, а ещё понимает, что до ужаса боится крови и открытых ранений. Прежде он никогда не сталкивался с подобным, но даже сдавать кровь в клинике всегда было неприятно, а тут… — Пуля, — тихо проговаривает лесник, — я думаю, она застряла в руке. — Хозяин! Не умирай, хозяин! — рыдает Бармалей, тоже склонившись над Чоном. — Только не умирай! Обещаю, я буду самым послушным! Я не буду хулиганить, начну хорошо помогать по хозяйству, больше никогда не покусаю гостя и даже полюблю его, если ты захочешь, хозяииин!.. — Что мне нужно делать? — У Тэхёна в глазах застывают слёзы, он не даёт им волю, как бобр, потому что понимает: помощи ждать неоткуда. Один он может стать для Чонгука спасением. — Если ты скажешь… Подскажи мне, Чонгук. Я сделаю всё, а после лично доставлю тебя в больницу. — Это вряд ли, — находит в себе силы ухмыльнуться лесник, — помоги мне встать для начала, но постарайся не задевать руку. Может быть перелом, и осколки разорвут ткань. — Твою мать… — шепчет себе под нос Тэхён, потом промаргивается и старается прийти в себя. — Так. Хорошо, ладно… Я всё смогу. — И поднявшись, помогает встать на ноги Чонгуку. Тот шипит от боли, а кровь не перестаёт идти, но они справляются, и Бармалей открывает дверь, чтобы два человека могли пройти внутрь.       Оказавшись на кухне, Тэхён усаживает хозяина дома на табуретку, старается не смотреть на раненую руку, но уже понимает, что его ждёт далее. — Вон в том шкафу, — еле ворочая языком и периодически шипя от боли, проговаривает Чон, — есть аптечка. Там всё необходимое.       Тэхён кивает и быстро достаёт жестяную банку от чая, откидывает крышку и истерично вытаскивает оттуда всё содержимое. — Там есть обезболивающее, антисептик, пинцет, стерильный бинт, такие же стерильные перчатки и спринцовка, — говорит Чонгук, — возьми чайник и перелей кипячёную воду в миску.       Тэхён выполняет все указания, по прежнему стараясь не смотреть на рану лесника и не думать о страшном. — Я знаю, что нужно делать. Буду пошагово направлять тебя, не волнуйся, — пытается успокоить его Чон, — я бы сам достал пулю, но, боюсь, не смогу одной рукой. — Ужасно… Это просто ужасно, — причитает Бармалей, что всё это время в шоке стоял на пороге кухни. — Уходи. Не мешай ему сейчас, прошу, — обращаясь к бобру, Чонгук не сводит глаз с Тэхёна. Тот сам не в порядке, но так рьяно бросился на спасение… Поразительно. — Уходи, Бармалей! Не обижайся, но сейчас необходимо сконцентрироваться. — Может, я могу помочь? — взмаливается зверь, не желая разлучаться со своим самым родным в мире существом — со своим человеком. — Могу держать руку, ведь ты, хозяин, наверняка будешь вырываться… — Не буду. Я справлюсь. — Чонгук принципиально не оборачивается на бобра, потому что слёзы того попросту разорвут сердце. — Пожалуйста, иди и успокой остальных. Они тоже паникуют, я же слышу. — У меня всё готово, — сообщает Тэхён, поставив необходимые принадлежности и миску с водой на стол. — Ты уверен, что всё знаешь? Мы точно делаем всё правильно? И да, выпей обезболивающее! — Я доставал пулю отцу, — проглотив таблетки и опустив взгляд, Чонгук делится сокровенным. — Это были те же люди… Браконьеры. Они нас ненавидят, потому что мы, лесники, вечно мешаем. И, как я уже говорил, в них нет ничего святого: запросто могут подстрелить человека. Они не хотели меня убивать, лишь напугать, потому выстрелили в руку. Эти люди очень меткие, так что, при желании, запросто вышибли бы мне мозги. — Ты слишком много говоришь. Стоит сохранить силы, — рекомендует Ким, надевая на руки стерильные перчатки. — А теперь руководи процессом.       К горлу подкатывает тошнота при виде крови и рваной раны, когда Тэхён отрезает рукав рубашки лесника. Держит только одно: больше не поможет никто, и Ким должен хотя бы попробовать, тем более Чон в сознании и знает, как действовать. — Нужно тщательно промыть рану кипячёной водой. Знаю, занятие не из приятных, но… — Чонгук поднимает взгляд на Тэхёна, что старается хотя бы не дрожать. — Но я в тебя верю. — Так, ладно… — Ким, сжав губы, чтобы не взвыть, укладывает руку лесника на стол и очищает для начала кожу. Кровь всё ещё не останавливается, и это мешает, но он справляется, а потом обрабатывает края раны антисептиком — так тоже сказал Чонгук. — Хорошо, — стараясь не выть от боли и не дёргаться, — следующий этап немного сложнее, но он необходим. Нужно… — Чон прерывается, всматриваясь в лицо бледного Тэхёна, которого качает. — Ты в порядке? — Получше, чем ты, думаю, — всхлипнув, отвечает тот. — Что делать далее?       А далее Чонгук учит его дренированию. Необходимо взять пинцет, оттянуть им края раны, а затем спринцовкой отсосать кровь. Зрелище и действие, мягко говоря, не для слабонервных, и Кима всерьёз тошнит, но он снова находит в себе силы для помощи. — Кажется, я справился, — не веря своим глазам, бормочет Тэхён, — что теперь? Нам же… Нам надо как-то достать пулю. — Именно так. Но, Тэхён… — Чонгук второй рукой тянется к своему спасителю и крепко сжимает за запястье, пока сам корчится от боли. — Если ты не готов — не нужно. Некоторые люди живут с пулей в теле… Это небезопасно, но организм может капсулировать инородный предмет, а с микрофлорой разбирается иммунная система. — Нет уж! — выкрикивает фотограф, только представив себе жизнь Чона с пулей в руке. — А если заражение?! Не думаю, что эти твари протирали пули спиртом перед тем, как стрелять! Мы попробуем. Обещаю, сделаю всё возможное, но не оставлю тебя в таком состоянии.       На несколько секунд на кухне воцаряется молчание. Лесник скользит взглядом по лицу Кима, отмечая капли пота на его висках, опускается к шее, замечает подрагивающий кадык, сам тяжело сглатывает и всё же соглашается. — Пока мы говорили, натекла новая кровь, избавься от неё.       Тэхён кивает и проделывает те же манипуляции, но уже чуточку увереннее, раздумывая о том, что, сам того не ожидая, получил сегодня столь ценные навыки, которыми с ним поделился раненый Чонгук. Он надеется, что это более никогда не пригодится, но в жизни лучше быть готовым ко всему. — Молодец, а теперь самый трудный и опасный процесс. Не хочу тебя пугать, но предупредить обязан… Дай мне ещё одну таблетку. — Он выпивает обезболивающее. — Что ж… Нужно засунуть в раневой канал палец и… Попытаться нащупать пулю. Очень важно не спутать её с костью. Попутно не забывай дренировать кровь, дабы жидкость не мешала. — О, Боже… — одними губами проговаривает Тэхён, послушно выполняя все указания. Тошнота не отступает, голова кружится, а пот, кажется, течёт уже по всему телу. Ему ещё никогда не было так страшно. Разное случалось в жизни, но он не был в роли спасителя, в его руках не было ни одной жизни, и он, осознавая всю ответственность, едва стоит на ногах. — Кажется, она… Небольшая, твёрдая. Боже, я просто надеюсь, что это не кость… — Всё в порядке, спокойно, — из последних сил пытаясь держаться от разрывающей боли, поддерживает его Чонгук. Кто-то другой на его месте, должно быть, не выдержал бы, но Чон из крепких людей, закалённых лесом, а потому есть все шансы преодолеть болевой шок. — Зафиксируй пальцы, а второй рукой бери пинцет и вводи его по раневому каналу. Немного разведи края раны пальцами и подцепи пулю. Если что, есть ещё пассатижи, но это на крайний случай… — Твою мать, твою ж мать… — не умолкает Ким от переизбытка эмоций, но исправно выполняет указы. — Кажется, ухватился… Чёрт, как же страшно… — Тэхён снова едва ли не плачет, потому что его охватывает паника: вдруг что-то пойдёт не так, вдруг он не поможет, а навредит, вдруг Чонгук не переживёт или умрёт от потери крови?.. — Эй, — зовёт его Чон, стараясь разговаривать, несмотря на адскую боль. — Ты большой молодец, слышишь? Всё хорошо, ты почти справился. Остальное не страшно, чес… — Он затихает на мгновение, потому что разрывающие ощущения в руке не дают договорить. — Честно, Тэхён.       И они справляются совместными усилиями. Пуля оказывается извлечена, Тэхён всё ещё находится в предобморочном состоянии, Чонгуку необходима перевязка, а звери тихонько воют в комнате, но всё самое тяжёлое уже позади. Ким ещё раз промывает рану кипячёной водой, а потом накладывает стерильную повязку. Впереди долгие дни обработки и перевязок, но всё это кажется полной ерундой, в сравнении с тем, через что они прошли сегодня. — Как ты себя чувствуешь? — переживает Чонгук, потому что видит: на фотографе лица нет. — Тебе нужно отдохнуть. И выпить что-то успокаивающее. В шкафчике слева есть чай — завари его, а потом ложись спать. — Для начала я разберусь с тобой, — решительно отвечает тот, — провожу в комнату и помогу переодеться. Твои вещи грязные. — Это всё ерунда, Тэхён. Позаботься о себе, ладно? — Эй, не спорь! Я только что вытащил из тебя кусок железа, потому, будь добр и прислушайся! — Ладно, твоя взяла…       Облачившись с помощью Тэхёна в чистую одежду, Чонгук укладывается на постель. Вокруг возятся бобр, пёс, кошка и даже зайчиха, что вылезла из своей клетки по такому поводу. Хозяин дома велит всем расходиться по местам и ложиться спать, потому что ему самому нужен покой, но Тэхёна останавливает, попросив задержаться на секунду. — Скажу честно: без тебя я был бы не жилец. — Чон смотрит так пронзительно, что Ким чувствует, будто та самая пуля пронзает его же сердце. Чувствует, что этот лесник касается его потрёпанной за новогоднюю ночь души. Чувствует, что эта ситуация уже необратима. — Ты буквально спас мою жизнь и я не забуду это никогда. Спасибо, Тэхён. Я перед тобой в долгу. — Брось… Нет никакого долга, ты же понимаешь, что я не мог бы поступить иначе, — тяжело вздохнув. — Признаться честно, это было до ужаса страшно, но я надеюсь, что мои труды не пройдут даром и ты поправишься. Кстати, что думаешь делать с больницей? — Мне туда не нужно. Пуля благополучно извлечена, а перевязки ты мне, думаю, сможешь делать. Я поправлюсь сам, здесь и без врачей. — Если всё же будет заражение? Это опасно, Чон. — Всё будет хорошо. И потом, даже при всём желании мы не сможем отправиться в больницу, потому что вокруг сугробы, твоя нога всё ещё не лезет ни в какую обувь, да и мне при передвижении была бы нужна помощь. Останемся здесь, и я уже скоро пойду на поправку, вот увидишь. — Хорошо, если ты так уверен… — Уверен, Тэхён. А сейчас отдыхай: тебе необходим крепкий сон, как и всем нам.

🌲🏡🌲

      Кажется, именно та новогодняя ночь и стала отправной точкой в налаживании отношений Чонгука и Тэхёна, хотя и до этого всё было относительно неплохо, если сравнивать с первыми днями. А ещё, конечно, наладилось общение с Бармалеем, потому что, после спасения Кимом хозяина, тот проникся и на следующее утро даже угостил гостя конфетой из своих запасов. Ещё сам убрался, вымыл полы, пока люди спали, выбросил в мусорное ведро оставленные на столе кровавые тряпки и злосчастную пулю, а потом даже попытался растопить печь, но его на этом поймал Тэхён, и сказал оставить сею затею.       Ким под надзором хозяина дома сам справился с печью, и даже подумал, что сможет заняться баней, но Чонгуку пока не рекомендована жара, да и рану мочить не следует, потому тот обходится быстрым душем с поднятой рукой. Это оказывается весьма болезненно, и лесник охает, пока Бармалей сторожит его у двери, но постепенно боль утихает, и Чонгук даже предпринимает попытки готовить еду. Конечно, Тэхён его останавливает, как и бобра с печью, велит отдыхать, а сам временно полностью берёт на себя домашние обязанности.       Постоянно и прилежно делая перевязки, Тэхён наблюдает за тем, как медленно, но верно заживает рана Чонгука. Его нога тоже потихоньку идёт на поправку, но возможности вернуться в город всё ещё нет, потому что январские морозы за окном давят, метели принесли новые сугробы, и Ким боится снова потеряться в лесу. Чон же, по понятным причинам, пока не может стать его сопровождающим. — Что ты думаешь делать со всем этим? — задаёт вопрос Тэхён в один из вечеров, когда они с Чонгуком, уложив зверей спать, сидят на диване в гостиной и пьют ароматный кофе с арахисовой пастой. — Эти твари не могут остаться безнаказанными. Они — угроза твоей жизни. И если ты не думаешь о своей — мог бы подумать о питомцах. — Их они не тронут, им нужен я, — задумчиво произносит Чонгук, — и бороться тут бессмысленно. Только их методами, но я на такое не пойду. — А в полицию? Ты собираешься заявлять, когда окончательно поправишься?! — Нет, Тэхён, я не стану этого делать, потому что сие занятие попросту бесполезно. — Отчего же? — Мой отец с ними боролся. Полиция не вмешивается. Есть адекватные охотники, с которыми можно договориться, а браконьеры… Они беспощадны, и они уже много лет ведут свою игру. Нет цели убить, как я уже говорил, но напугать — да. Или обездвижить на некоторое время. Думаешь, они сейчас сидят, сложа руки? Отнюдь нет! Пока я не могу заниматься обходами — эти изверги вовсю шерстят по лесу. Они добились своего, временно приостановили мою деятельность, приковав к дому, но я не спущу им это с рук. — И что ты думаешь делать? Это же опасно, разве не понимаешь? — Кто, если не я, защитит лес? Кто позаботится о животных, которым так нужна опека? Знаешь, они — мой дом. И моя семья. Я не смогу отдать их в руки жалких браконьеров, которые существуют для того, чтобы истреблять слабых и наживаться самым лёгким путём.       Взгляд Тэхёна тускнеет. Сердце его тревожно бьётся в груди, и он не помнит, чтобы когда-то чувствовал подобное… Что это? Переживания за Чона? Неужели они успели стать настолько близки? Он за своих друзей так не волнуется, как сейчас за Чонгука. Или же это что-то другое? Быть может, где-то в глубине души сеульский фотограф надеялся на то, что у них может что-то получиться с этим лесником? Звучит совершенно абсурдно, тем более учитывая, что раньше он заводил отношения только с девушками, но чувствам не прикажешь, и теперь, когда Чон рассказывает о том, как сильно он привязан к лесу, толком не вспыхнувшая надежда гаснет. Это отдаётся достаточно больным уколом где-то в районе диафрагмы, и Киму так сильно хочется хотя бы на мгновение забраться в разум хозяина дома, чтобы увидеть, что тот сам думает обо всём этом… — Знаешь, мне пора разрабатывать руку. Хорошо, что попали в левую… Ей можно держать гитару, а правой играть. — О, так ты ещё и гитарист… — со вздохом говорит Тэхён, потому что его всегда на каком-то подсознательном уровне привлекали люди, умеющие играть. — Это слишком громкие слова, — улыбается Чонгук, — но я сыграю кое-что. И даже спою. Как ты в новогоднюю ночь. — Снова рождественская песня? — Нет. Кое-что более личное.       Приятные звуки гитары ласкают слух, когда Чон начинает свою игру. А его голос… Его удивительный голос звучит слишком прекрасно, и Тэхён удивляется, что раньше не замечал этого.       Я хочу быть тенью,       Когда ты ходишь.       Я хочу быть подошвой твоей обуви,       Когда твои ноги касаются земли.       Я хочу быть дождём,       Который касается твоей кожи.       Я хочу быть причиной,       По которой ты смеёшься.       Но я не хочу миль между нами,       Я просто не могу этого представить.       Я хочу быть стаканом,       Когда ты делаешь глоток.       По крайней мере именно так       Я смогу коснуться твоих губ.       Я хочу быть твоим обещанием,       Ведь ты обещал дорожить нами.       Но я не хочу миль между нами,       Я просто не могу этого представить.       Детка, мы могли бы исправить это,       Потому что я не хочу миль между нами,       Я просто не могу этого представить.       Но у меня нет того, что нужно тебе.       Всё мое тело болит, когда я скучаю,       Но у меня нет того, что нужно тебе.       Кажется, кто-то сверху лишил Тэхёна способности мыслить. Иначе, как ещё объяснить то, что он пялится на Чонгука так пристально, задерживая внимание на губах, и никак не может совладать с собственным сердцем… Это такая нелепость, и это не укладывается в голове, но, кажется, Ким Тэхён уже не так и хочет уезжать отсюда… Нет, разумеется, такой день настанет, и фотограф, должно быть, будет вспоминать их вечера с лёгкой грустью и тёплой улыбкой, но сейчас так сильно хочется прижаться к этому самому очаровательному леснику из всех лесников мира, что всё тело скручивает судорогой, а по коже танцуют свой вальс щекотливые мурашки… — Эту песню мой отец пел моей маме, когда я был совсем крохой, — признаётся Чонгук, заканчивая играть. — Я помню каждую строчку и каждую из их улыбок. Было время, когда они были счастливы… — Что случилось потом?       Чонгук вздыхает и отворачивается. — А потом ей надоела эта лесная жизнь, потому она вернулась в город. — Вот как… — Да, а отец так и остался здесь, в этом самом доме. Моё детское сердце разрывалось, и я не знал, что мне делать, но затем пришло время идти в школу, потому мне пришлось переехать к маме. Однако на каждые выходные и каникулы отец забирал меня в лес. Приезжал за мной лично, а позже, вечером воскресенья, привозил обратно. И мы проводили замечательные дни… Я полюбил это место всей душой, хотя и в городе мне было неплохо. Отучился, думал остаться там, найти работу, но отец заболел, и мне пришлось переехать сюда, после чего перенять его дело. — Но ты всё же допускал мысль жить в городе? — будто зондируя почву, спрашивает Ким. — Да, в те времена допускал. У меня были друзья, тогда ещё жива была мама, и её квартира до сих пор пустует, но потом жизнь пошла своим чередом. У меня появился Бармалей, появились и остальные, я привык, знаешь. Как-то влился, обустроил всё под себя, и мне здесь весьма неплохо, серьёзно. Знаю, городским людям это понять сложно… — Здесь действительно хорошо. Спокойствие, умиротворение, единение с природой… Да, лично я всегда выбирал и выбираю город, но это место за время моего проживания стало каким-то… Не знаю. Родным? — Или это мы так влияем? — Чонгук, задавая этот вопрос, смотрит прямо в глаза, но быстро отводит взгляд, будто смутившись. — Извини. Я всё понимаю, да. Нам обоим совсем скоро нужно будет вернуться к привычной жизни. — Да, к привычной… — Тэхён закусывает губу, потому что невесть откуда взявшаяся обида пронзает насквозь. — К привычной жизни. Всё верно.       И они расходятся по своим комнатам, пожелав друг другу спокойной ночи. Вот только заснуть оба не могут ещё долго, очень долго, теряясь в своих мыслях и ощущениях… Иногда кажется, что решение любой проблемы может лежать на поверхности — стоит только посмотреть повнимательнее, но это точно не тот случай. Чонгук прав. Совсем скоро они окончательно поправятся и разойдутся, но совершенно точно навсегда останутся друг для друга одним из лучших воспоминаний…