Тайна Мунакра. Возвращение в Лунную Долину

— …..в 1261 получает звание барона по одним данным, по другим — не ранее, чем в 1262 году, — продолжает Бенджамин, рассекая стуком каблуков своих элегантных туфель тишину помещения библиотеки. Мария не удержалась и широко зевнула, отведя взгляд от чинно вышагивающей вдоль книжных полок фигуры Бенджамина. В читальном зале немного просторнее, чем в других уголках библиотеки. Некоторые книги всё так же сложены в высокие стопки и до сих пор лежат на полу, так и не найдя свое место в этих вековых, забитых до верха шкафах. При всей присущей ему скрупулезности, дядя почему-то так и не нашёл времени, чтобы рассортировать эти книги. А может быть здесь, в этом хаосе, у него был свой, одному ему понятный порядок. — …. епископ Рочерестский. Как известно, католическая церковь… Мария попыталась ослабить высокий воротник платья, который с самого утра душил её удавкой, и в тысячный раз отругала себя за то, что не придумала вчера что-то иное, нежели изучение родословной. — …в то время являлся резиденцией….. Определённо, только она могла вляпаться в это. Она имеет в виду — во всё это. — Лунные жемчужины... — Прошептала Мария, пока дядя самозабвенно восстанавливал всю подноготную древнего рода Мерривезер, — дайте мне сил вынести эту пытку… Несчастная заплутавшая муха, долго жужжавшая возле массивной свечной люстры, тоже заскучала и заснула где-то в щели за старым портретом. — …. о чем свидетельствуют письменные источники… — упрямо реализует наказание Бенджамин, полностью игнорируя страдальческий вид племянницы и умудряясь выглядеть так, будто бы и вовсе не замечает, что всё живое вокруг давно впало в летаргический сон от смертельной тоски. Мария уже давно не ёрзает на стуле, не кряхтит, не пыхтит, не качает под столом ногой, подцепив на большой палец тайком снятую туфельку. Она прикрыла сонные веки, и, подперев щеку ладошкой, обвела ленивым взглядом обветшалый от времени потолок с некогда изящной лепниной из алебастра. Проследила длинные ряды раритетных полок из темного дерева, ломящихся от корешков книг, украшенных позолоченными вензелями. Задержала взгляд на застывшей в углу гипсовой фигуре Гомера, целомудренно закутанной в длинную тогу. Рассмотрела четыре старинных портрета в овальных рамах, что висели в промежутках между шкафами и, наконец, остановила взгляд на чернильнице, что стояла по центру письменного стола на подставочке из цельного камня. Она скашивает взгляд на длинный хвостик пера, торчащий из хрустального горлышка. Абсолютно не к месту вспоминается дурацкий ошейник. Закатила глаза. О, ради Бога…. Вот только этих мыслей ей не хватало сейчас.... Попыталась сконцентрироваться на том, о чём рассказывал дядя. Получилось неважно: — … такие поместья как Бакингемшир… Гемпшир..... Сакссет..... Сомерсет… Дорсет.... Мария отчаялась восстановить утраченную смысловую цепочку, когда Бенджамин неожиданно прервался, потому что дверь библиотеки отворилась. В помещении снова воцарилась тишина, которую тут же разбавили легкие приближающиеся шаги. Лавдей улыбнулась, увидев кислое лицо Марии. — Никто не возражает, если я присоединюсь? — Поинтересовалась она, освобождая от книг ненадежного вида треногий табурет и придвигая его поближе к стулу Марии. По какой-то неизвестной никому причине эта женщина с самого утра находилась в приподнятом настроении. Бенджамин привалился ягодицами к краю письменного стола и переплел пальцы опущенных к коленям рук, наблюдая, как супруга проверяет табурет на прочность. — Любовь моя, — снисходительно заговорил Бенджамин, — разве у тебя не найдется более важных дел? Не будет ли лучше, если ты проведешь это время со своей дочерью? — Наша дочь в это время спит, — ответила Лавдей, устраиваясь рядышком с Марией. — Странно, что тебе это не известно, любовь моя. К тому же, мне тоже будет полезно узнать о ваших предках. Что-то мне подсказывает, что в истории твоего рода немало интересного. Она саркастически улыбнулась. — Уверен, в истоках твоего рода можно найти куда больше занимательного. — Скопировал её улыбку Бенджамин, а затем вновь переключился на племянницу. — Что ж, не будем отвлекаться, Мария. Он заложил за поясницу руки, перехваченные накрахмаленными манжетами рубашки цвета дождливого неба, и неторопливо зашагал по помещению библиотеки. — Почуяв приближение смерти, вдовствующая графиня составляет завещание, в котором ни разу не упоминает имени своего сына. Почти все земли древнего рода, за исключением этого поместья, достаются церкви, и некогда знатный род оказывается на пороге разорения. Почему она поступила подобным образом….. — Спасибо, Лавдей, — шепчет Мария, когда дядя основательно увлекается рассказом. — Без тебя я бы не вынесла эту пытку. — Ну что ты... — Улыбается женщина. — Я так мечтала посидеть за школьной партой. — …. в своих записках упоминает, что графиня Мерривезер всегда имела скверный, несговорчивый характер, а на закате лет и вовсе прослыла затворницей и человеконенавистницей… — Знаешь, — шёпот Лавдей снова коснулся уха, и Мария заулыбалась, следя взглядом за важно стучащим каблуками по паркету родственником, который, казалось, был настолько увлечен уроком, что не замечал ничего вокруг, — а ведь Бенджамин унаследовал от старухи гораздо больше, чем поместье Мунакра. Обе тихонько захихикали, но очень скоро прекратили: Бенджамин развернулся к ним лицом. Несколько мгновений тонут в его прямом, укоризненном взгляде, затем он обращается к супруге: — Я склонен сделать из этого другой вывод, дорогая. Женщины всегда приносили лишь одни несчастья. И я не вижу ничего смешного в том, что некогда влиятельный род оказался вынужден зарабатывать на жизнь сельским хозяйством, как это принято делать в низших слоях аристократии. Возможно, если бы твои жилы хотя бы на треть полнились аристократической кровью, ты бы посочувствовала упадку. Глаза Лавдей сверкнули. Взгляд Бенджамина переместился к племяннице. — Возможно, и тебе кое-что досталось от покойной графини, Мария. Быть может, эта склонность руководствоваться импульсами вопреки здравому смыслу? Что скажешь? Мария потупила взор, в то время как зрачки Бенджамина продолжали исследовать её лицо. — У тебя нет ответа? А как насчёт приступного равнодушия к последствиям собственных поступков? Решив, что после сказанного у кого-то вряд ли возникнет желание снова нарушить тишину, он развернулся на каблуках и зашагал вдоль стены. — Как я уже сказал, этот замок, затерянный в лесах Сильверидья, средневековая цитадель, некогда пережившая осады и сражения — это всё, что осталось во владениях рода. И это всё, что согласно закону о наследстве досталось его прямому потомку — сэру Рольфу Мерривезеру. Однако, получив так не много, сэр Рольф не роптал на судьбу. Он не был из числа тех, чьего сердца коснулась порочная рука жадности и властолюбия.... — Лишь до того дня, пока он не возжелал завладеть жемчужинами.... — Не удержалась от желчного комментария Лавдей, и они снова засмеялись, но так же быстро подавили смех: Бенджамин демонстративно прочистил горло, стоя прямо за их спинами. — Кхм-кхм. Медленно обошёл стол и остановился прямо перед женщинами. На этот раз он сразу обратился к племяннице: — Юная леди, напоминаю тебе, что желание ознакомиться с историей рода было исключительно твоей инициативой. Пристыженная Мария опустила голову. — Простите, дядя, да... я помню. Мы больше не будем… Лавдей вынимает перо и принимается выводить какие-то бессмысленные пометки в уголке листка. Он делает шаг и ровняется плечом к плечу с гипсовым бюстом затвердевшего в страданиях Гераклита. — Шушукаетесь, словно две школьницы! — Не сдерживает недовольства Бенджамин, и выражение его лица застывает в порицательной гримасе. Господи, — Мария проглотила смешок, — да у него не лицо, а какая-то очередная скульптура. — Итак, — после продолжительного молчания берёт себя в руки Бенджамин, поворачиваясь к ним в профиль. — Спустя несколько лет наш сэр Рольф открывает в долине новые месторождения угля. Вновь пускаясь в путешествие по читальному залу, он продолжает излагать биографические факты: — Он добивается разрешения на строительство угледобывающих шахт, чем мы ему теперь весьма обязаны, ведь ни для кого не секрет, что в те времена угольная промышленность была ключевым источником....... — Пойдём завтра с утра на рынок? — Да. — Выводит чернилами Мария на клочке бумаги, который только что передала ей под столом Лавдей. Лавдей разворачивает бумажку и улыбается, удовлетворённая ответом. — …и выкупает земли Лунного Акра. — Громче произносит Бенджамин, напоминая о важности событий, что минули несколько веков назад. Безраздельно завладев вниманием, он остановился у портрета в овальной раме. Его рот был плотно сжат, а тщательно выбритый подбородок горделиво приподнят. — Дамы, не заставляйте меня постоянно призывать вас к порядку. Его взгляд метнулся к Марии, которая, опустив лицо, изо всех сил скрывала улыбку и усердно выводила закорючки на полях тетради. — Возможно, если бы вы слушали, юная леди, вам бы было интересно узнать, что ваш предок заложил здесь торговый путь. Он тянулся через всё Сильверидье на запад. Но, как известно, каждый торговый путь неизбежно становится кормушкой для всяких…паразитов.... С этими словами Бенджамин скосил взгляд на жену и добавил: — И действительно, в какой-то момент торговые караваны стали подвергаться нападению с пугающей регулярностью. Совпадение это или нет, но именно в ту пору и в этих лесах полуразрушенный замок некогда жившего там нормандского конунга Вильгельма, больше напоминающий руины, что остались после третьей англо-голландской войны, и заселяет разбойничий клан, ныне печально известный нам как клан Де Нуар. Он вытянул с полки случайный том, и, отвлеченно рассмотрев переплёт, сдул с него налёт пыли. — На сегодняшний день этот торговый путь полностью заброшен, — продолжил он, возвращая книгу на место, — и если семейство Де Нуар испокон веков разрушало долину, то сэр Рольф Мерривезер напротив, сделал очень много для этого места. Именно он построил здесь эти деревни, именно по его приказу здесь была возведена часовня, а на самой высокой скале был высечен всем нам известный амфитеатр. Он возвел его для свадебной церемонии со своей невестой — первой Лунной Принцессой. Именно так мы и подходим к тому рубежу, когда между двумя древними родами происходит всем нам известный конфликт… — Жаль, что ты не унаследовал от него способность совершать романтичные поступки, — с досадой в голосе произнесла Лавдей. Бенджамин повернулся к жене, сузив глаза: — Сентиментальные. Но, так или иначе, отсутствие этой пагубной черты не оберегло меня от той же незавидной участи, что когда-то настигла его. В нашем роду мужчины никогда не умели выбирать женщин, и этот неверный выбор из поколения в поколение приносил им лишь одни несчастья. Ловким и быстрым движением он открыл крышечку часов на цепочке, пристёгнутых к петле жилета. — Дамы.... Мне кажется, я с вами напрасно теряю своё время. Впрочем, его и не осталось. Через двадцать минут Догвуд начнёт накрывать на стол. Его взгляд немного смягчился, когда он обратился к племяннице: — Продолжим завтра, Мария. Надеюсь, ты будешь более сосредоточена. И будь уверена, я не успокоюсь, пока ты не будешь знать всё это наизусть. В именах и датах. — Думаю, сейчас самое время освежиться стаканчиком лимонной воды. — Зашептала Лавдей, касаясь прохладными пальцами руки Марии. — А еще вчера я попросила Мармадьюка испечь для нас звездный пирог! Мария благодарно сжимает ее пальцы. — Спасибо, что пришла на выручку. — Ерунда,— отмахивается женщина. — Ты же знаешь, я никогда не упущу возможности позлить его. Кто первый — тому глазурь и звёзды! Под дружный смех и шуршанье платьев они вскакивают со стульев и летят прочь из библиотеки, но в дверях сталкиваются с Догвудом. — Мисс Мария... Миссис Лавдей... — Поочередно приветствует шумных женщин дворецкий. — Стало быть, в гостиной ожидает юноша..... Робин…. — Сам собой выдает мозг. От этой мысли пульсирует в груди, а на губах появляется эта странная улыбка. — Должно быть, это Робин, — в унисон её мыслям звучит мягкий голос Лавдей, — он обещал заскочить на обед и помочь перенести беременную олениху в новый.... Но Мария уже летит по длинному коридору. Выше поднимает подол, и, звонко частя каблучками по паркету, сворачивает в лестничный пролёт, где едва не сбивает с ног гувернантку. — Пресвятые угодники! — Поправляет съехавшую шляпку миссис Догвуд. Глаза хлопают сквозь стекляшки очков. — Что здесь происходит? Её лицо выглядит ни на шутку ошарашенным, когда следом за Марией по ступенькам сбегает Лавдей. — Какая муха вас укусила? — Воскликнула гувернантка, разворачиваясь и провожая фигуры в диковинных платьях растерянным взглядом. — Можно подумать, в доме начался пожар! — Простите, тётушка! — Смеётся разгоряченная Мария. — Мы просто....Мы .... Фразу не заканчивает, просто окончательно прячется в сводах лестницы, оставляя гувернантку всё еще смотреть вслед, хватаясь за перила. — Тебе необходимо сохранить силы! После обеда я жду тебя в классе! — Напоминает гувернантка, но ответа, естественно, уже не удостаивается. В просторной гостиной светло и тихо, а в плетеном кресле, повернувшись к ней спиной, сидит фигура в чёрной шляпе. Мария тормозит каблуками вперед. Останавливается позади, и её веер не справляется со вспыхнувшим румянцем. Фигура оборачивается и поднимается с кресла. Становится очень высокой и поджарой. Задорная улыбка тут же исчезает с лица Марии. Ее губы приоткрываются. За спиной раздаётся приближающийся стук каблучков Лавдей, и она тоже останавливается. — Джейк? — Судя по голосу, Лавдей здорово запыхалась. Взгляд черноволосого переключается на лицо молодой женщины, и он едва заметно робеет. — Мадам… — Джейк поднимает шляпу и совершает шуточный поклон. — Я — посланник небес. Сам Господь всемогущий спустил меня сюда в позолоченной колеснице, чтобы я смог осуществить верховный замысел и отнести свящённого…. — Эй…. — С улыбкой оборвала Лавдей его высокопарную браваду. Она дотронулась до худой щеки парня, ласково всматриваясь в глаза. — Боюсь, для меня это чересчур много, Джейк… Его изумрудные глаза загораются. Джейк, словно довольный кот, приглаживает ладонью прямые чёрные волосы, а затем возвращает головной убор на место. — Говоря на языке простых смертных, твой братец дал понять, что тебе нужна помощь…. Мы там всё закончили, и, если ты готова, можно тащить твоего Бэмби. — Почту за честь…. — Добавил он, вернувшись в образ посланника небес. — Но где Робин? — Лавдей осматривается так, словно могла его не заметить в просторном помещении гостиной. — Разве он не отобедует с нами? Джейк сощурился. — Не знаю... — Снова снял шляпу-котелок, украшенную по центру полосой со стальными заклепками, и тряхнул черными волосами. Они послушно вернулись на место. — Свалил куда-то. Исчез. Знаешь такую загадку? «Он быстро появляется и быстро исчезает…» Вот это как раз про твоего братца…. Мария начинает подозревать, что у этого парня словесное недержание, и любые формы тишины и покоя вводят его в состояние фрустрации. Интересно, как Робин умудряется выносить его дольше одной минуты? — Ясно. — Сдаётся Лавдей, отчаявшись вычленить рациональное зерно из потока шуток. — Что ж. Спасибо, Джейк. Твоя помощь будет неоценима. Присоединяйся, мы как раз начинаем обедать... Заторможенный взгляд всё еще осматривает чёрную рубашку, заправленную в кожаные штаны, фаланги худых пальцев, что мелко тарабанят по карманам, спускается по стройным длинным ногам и останавливается на охотничьих сапогах. А что, если Робин прислал вместо себя своего друга только для того, чтобы избежать встречи с ней? Лунные жемчужины, какая же я идиотка. — Разозлилась на себя Мария, вспоминая, как со всех ног бежала сюда. Эти мысли мгновенно отрезвили. Она отворачивается и отходит к раскрытому окну мансарды. Да пусть этот высокомерный болван хоть Папу Римского вместо себя пришлёт, если хочет. Так даже лучше. Вдохнула полной грудью. Кажется, даже дышать легче стало. Гостиная тут же наполнилась кислородом, как если бы жара вдруг резко упала на десять градусов. Прекрасно. Пусть вообще забудет сюда дорогу. Это ли не то, что нужно, чтобы перестать думать о нём наконец? Или еще лучше — забыть? Мария прикусывает краешек губы, охватывая взглядом дремлющую под палящим солнцем долину, и под рёбрами страх сворачивается липким и прохладным клубком. А получится ли у неё? Получится. Достаточно посмотреть в это окно. Достаточно окинуть взглядом эту долину, которая жива только благодаря тому, что она никогда не сдавалась и всегда сражалась до последнего. И да, она действительно справляется. Первые несколько дней пролетают так же, как и один из тысячи тех, когда в её жизни ещё не было Робина. Она живет абсолютно нормальной жизнью. Она занимается с гувернанткой, много вышивает и играет на фортепьяно, она улыбается за завтраком и поддерживает все темы разговоров, она ведёт себя именно так, как от неё ожидает того дядя, тётушка и вся остальная часть английской аристократии. В голове и на душе приятно пусто. Кажется, у неё и впрямь наконец-то начинает получаться забывать. Всё кончилось. Прошлое послушно остаётся в прошлом. Пока Мармадьюк жонглирует яйцами для крошки Ланей, а затем роняет одно себе прямо на голову, Мария смеется так, как не смеялась уже очень давно. Всё будет хорошо. Ты со всем справишься. — Шепчет внутренний голос. — Ты — Лунная Принцесса. Тебе по силам очень многое. И ты действительно ощущаешь, что теперь всё именно так, как и должно быть. Всё встало на свои места. Все закончилось. Ты наконец, наконец, начинаешь находить общий язык с дядей. Твой кредит доверия возрастает, и теперь ты можешь кататься на Повелике до самого вечера без сопровождения. Ты беззаботно щебечешь с Лавдей за вечерним чаем о всяких дамских глупостях. Ты играешь в прятки в саду с маленькой сестрой, и, притаившись за кустом цветущего шиповника, слышишь, как громко бьется твое сердце, пока она неправильно досчитывает до десяти и спешит искать. Каждое утро на востоке неизменно восходит солнце, и вместе с тем твоя жизнь постепенно налаживается. Ровно до тех пор, пока Лавдей не поднимет крышку фортепьяно и не бросает случайную фразу: — Я сегодня встретила Робина. Представляешь, он поймал дюжину фазанов! Мария плевать хотела на фазанов, но фраза почему-то заставляет дыхание сбиться. Она смотрит, как прикоснувшись подушечкой пальца к соблазнительно-пышным губам, Лавдей перелистывает нотную тетрадь к самому началу и добавляет: — Не даром про него говорят, что он родился с луком в руках. А когда на долину спускаются серые сумерки, ты выходишь из старинного особняка, ты набираешь полную грудную клетку свежего вечернего воздуха и выводишь Повелику из стойла. А потом вы останавливаетесь на самой границе леса, и ты долго-долго всматриваешься в горящие глазницы оживлённой таверны на морском берегу. Игры воображения очень жестоки. И вот тебе уже мерещится, будто в одном из окон гостевого этажа ты можешь различить два силуэта: женский, а рядом с ним — мужской, в шляпе. Всего лишь игра воображения, но именно в этот момент твое шаткое равновесие окончательно слетает с опоры. Ты что есть мочи гонишь Повелику прочь сквозь быстро темнеющий лес, ты возвращаешься в старинный особняк, и, ускоряя беспокойный шаг по паркету гостиной, понимаешь, что ничего не закончилось. Что ты ничего не забыла.

***

Остаток вечера Мария избегала всех, как могла. Спряталась в одном из тёмных и дальних уголков библиотеки на стопке книг, не желая ничего другого, кроме как остаться одной. Перелистывая хрустящие страницы старинной книги, она с ностальгией разглядывала иллюстрации, некогда засмотренные до дыр: свадебная церемония на краю утеса… Чёрный лев и белый единорог на фоне гигантской луны…. Мужчины в темных мантиях… Шкатулка с волшебными жемчужинами... Ряд белых единорогов, рвущихся к берегу, словно пена на гребне гигантской волны…. И вот, её любимая: лицо девушки, поразительно похожей на Лавдей. Разве что её прическа была куда более причудливой и состояла из мелких кос, украшенных камнями, а Лавдей любила вплетать в распущенные волосы живые цветы. Девушка улыбалась со страницы, расписанной ночным морским пейзажем, и её глаза были точь-в-точь же серебристые, как свет огромной луны. Мария на секунду закрывает глаза, чтобы представить себе, как солёный морской воздух наполняет лёгкие. Как босые ноги утопают в мокром песке, а легкая волна плещется между щиколоток, обжигая прохладой. Как свежий ночной ветерок вплетается в волосы, словно скользкие атласные ленты. Губы сами зашептали знакомый с детства текст: — Много сотен лет назад жила прекрасная девушка. Её кожа была бледна как звёзды, а душа чиста ка .... — Какое... безрассудное упрямство! От неожиданности Мария подскочила на ноги и притаилась за полкой, когда умиротворяющая тишина окончательно оборвалась и сменилась бранью Бенджамина и агрессивным стуком каблуков его лакированных туфель. Дверь хлопнула с такой силой, что сердце подскочило в груди. — Не выродились же еще столь твердолобые и высокомерные болваны! — Снова выругался Бенджамин на незримого собеседника, нетерпеливым шагом углубляясь в самые недра библиотеки. Мария выглянула из своего укрытия, чтобы наблюдать, как яростно расхаживал между полок Бенджамин, и подол его длинного серебристо-серого плаща, наброшенного на статные плечи, раскачивался в такт его быстрым и резким шагам. — О, — истерично усмехнулся Бенджамин, сжимая в напряженных пальцах пузатый бокал с остатками янтарного бренди, — да это же настоящий питекантроп! Я не могу поверить, что в самый расцвет цивилизации мне приходится иметь дело со столь неотесанным дикарём! Это же просто находка! Я полагаю, об этом непременно стоит сообщить учёным! Последний раз Мария видела его таким взвинченным, когда Мармадьюк объявил забастовку и самовольно покинул поместье, оставив всех его обитателей на произвол судьбы. Это случилось спустя несколько месяцев после перемирия между родами. Друзья Робина, прознав, что теперь можно без зазрения совести столоваться в доме бывшего врага, повадились "с разрешения Лавдей" пробираться на кухню и сметать всё, что было не приколочено. Последней каплей стали съеденные с пивом лангусты, что были оставлены на ночь вымачиваться в рассоле из бланшированных каштанов для лучшего в королевстве биска. Пакуя чемоданы, Мармадьюк заявил, что его кулинарный талант должен служить более высоким целям, чем удовлетворять потребности молодых людей, чьи неуёмные аппетиты могли бы с лёгкостью принадлежать диким свиньям, и отнюдь он будет готовить только в том доме, где смогут оценить его искусство по достоинству. Ибо только животные могут закидывать в свою бездонную молотилку штучных перепелов по-нормандски с белыми пьемондскими трюфелями в соусе "Бельвю" с тем же отрешённым рвением, с каким бы поглощали зажаренного на вертеле мамонта. Диагностировав на этой почве у себя депрессию и творческое выгорание, он объявил забастовку. Хлопнув дверью, шеф повар сел на пароход до Истборна и отправился в отпуск, а весь грядущий месяц его обязанности по кухне пришлось взвалить на себя тихому и безропотному Догвуду. Не имея ни малейшего желания попасться под горячую руку, Мария прокралась прямо за спиной разгневанного Бенджамина и выскользнула прочь из библиотеки.

***

— Не будь такой зазнобой. От тебя не убудет, если ты оставишь её в библиотеке. Ты же знаешь, как Бен не любит, когда её нет на своём месте. Мария вздыхает, чувствуя, как в закромах медленно разбухает раздражение. — Но она моя… — Твоя. — Соглашается женщина. — Но так же она — фамильная реликвия. Для тебя это сущий пустяк, но Бенджамину будет приятно, если ты начнёшь считаться с его правилами. Всем будет спокойнее, если ты просто уберёшь книгу на место. Мария закатывает глаза, но понимает, что всерьёз не может на неё злиться. Пусть иногда она и была противоречива, пусть её вмешательство порой и казалось чрезмерным, но Лавдей — этот голубоглазый ангел, действительно взвалила на свои хрупкие плечики неподъёмную ношу — сглаживать все острые углы между домочадцами, которые вырастали как грибы на плодородной почве их сложных, несговорчивых характеров. — Ты права, Лавдей. — Сдалась Мария. — Завтра я именно так и поступлю. Обещаю. Мягко прикасаясь к рыжим волосам, низко перехваченным заколкой в форме ракушки, Лавдей расплывается в тёплой материнской улыбке: — Вот и чудесно. Она подоткнула одеяло, как это делала, когда укладывала спать свою маленькую дочку, а затем поднялась с краешка кровати, и промятая перина бесшумно вздулась. Марии иногда казалось, что Лавдей и вовсе была послана им с небес. Потому что именно она каждое утро оживляла этот дом своей светлой искрящейся магией. Потому что уже никто не мог себе представить этот дом без ее улыбки. Должно быть, дядя очень страдал, когда после их размолвки она бесследно исчезла в этих лесах. Точно, дядя. — Лавдей…. А ты не знаешь, что произошло с дядей? Я его встретила сегодня в библиотеке. Он был так рассержен… Женщина наклонилась, поочерёдно задувая свечи и погружая комнату в полумрак. Звёзды ярче замерцали в полумраке вогнутого свода купола. Одну она всё же оставила. Все ещё не поворачиваясь к Марии, она пожала плечами. — Прошлой ночью был ограблен замок отца. Воры не взяли ничего ценного, но подожгли сарай с посевным зерном. А это значит, что следующий год для клана будет сложным. Бенджамин предложил свою помощь, но ты же знаешь моего отца. Он и слышать об этом не желает. Бена это вывело из себя. Мария нахмурила лоб. Теперь понятно, почему дядя был так зол. Кер, сам не зная того, попал Бенджамину в больное место. Отец тоже отказался от его помощи, когда просел в карточных долгах. Он предпочел занять у каких-то людей, и это стало его роковой ошибкой. Если бы Джордж тогда принял его помощь — он был бы сейчас жив. Бенджамин всего раз озвучил это, но Мария знала, как он из-за этого переживал. А теперь и Кер отказался от помощи Бенджамина, несмотря на то, что тот уже не первый год являлся его зятем. Мария вздохнула. Ей пришлось сделать невозможное, чтобы раз и навсегда покончить с этой бессмысленной враждой, но эти двое все равно никак не желали поладить. Как бы там ни было, гордость старого вождя обойдется дорого всем: и клану, который будет вынужден больше грабить, и обитателям долины, потому что, в конечном итоге, это обеспечит рост преступности во всей восточной части королевства. И.... его собственному сыну, который будет вынужден активнее «зарабатывать» себе на жизнь. Неужели даже это не волновало его? Ведь, как бы Робин не был ловок и удачлив, всегда есть шанс, что фортуна рано или поздно от него отвернётся. От этой мысли засосало под ложечкой. — Но зачем ворам нужно было поджигать ваши припасы? Лавдей грустно усмехнулась. — Вот уж что не удивительно. Жизнь в клане — это постоянное сражение за существование. У нас всегда было много врагов. Хорошо, что они смогли унести всего один сундук. В нем хранилось несколько револьверов и винтовок. Вероятно, воры подумали, что там спрятаны драгоценности или ценные вещи. Или наоборот. — Мария закусила щеку, отводя взгляд от высокой фигуры Лавдей. — А что, если воры знали, что в сундуке хранились именно револьверы? Могло ли быть такое, что Робин сам подстроил ограбление? Ведь она в курсе, что ребятам необходимо раздобыть оружие для своего жестокого плана. Но зачем тогда нужно было поджигать сарай? Неужели только для того, чтобы отвести от себя подозрение и удрать, пока все будут тушить пламя? Во рту пересохло от этих предположений. — Этих людей поймали? — Да, — ответила Лавдей, — их было двое. Мария с облегчением выдохнула: значит, это был не он. — Робин и ребята гнали их до самого Уилтшира. Поймали на самой границе. В этом лесу у них не было шансов скрыться от Робина. Этот лес — его стихия. Мария сглотнула. Она всегда считала, что чудом спаслась от преследования. Но если это не было чудом? Если Робин действительно «позволил» ей уйти? Тогда сам собой напрашивается вопрос, зачем? Нет, это всё глупости. Это её очередные фантазии, которые не имеют абсолютно ничего общего с реальностью. — И что теперь с ними будет? Лавдей остановилась у окна и подняла голову, должно быть, вглядываясь в ночное небо. — У отца на такой случай всегда один план: кандалы, темница. А дальше.... — Лавдей на несколько мгновений замолчала, и её плечики дрогнули, — с ними будут работать специальные люди. Она повернулась, и теперь её лицо выглядело печальным. — Это очень страшные люди, Мария... Участи тех ребят трудно позавидовать... Ты не жила там и не знаешь, что я имею в виду, когда говорю, что от этих людей действительно стоит держаться подальше. Ты понятия не имеешь, на что они способны... Ты просто в прекрасном, чудесном неведении. И я хочу, чтобы ты там и оставалась. Впрочем… тебе уже пора спать. Уходя, Лавдей задержалась у двери. Длинные пальцы легли на маленькую ручку. — Завтра не опаздывай, пожалуйста, к завтраку, если мы хотим успеть на рынок. Мария перекатилась набок, ощущая, как от воспоминаний о темнице по телу пробежал мерзкий холодок. И о тех людях в черных плащах с капюшонами, полностью скрывающими лица, что встречались ей на пути, пока Робин вёл её в камеру по длинному и жуткому коридору. Интересно, какая участь могла ожидать её, если бы ей не удалось сбежать из плена? Лавдей пригибается, осторожно закрывая за собой маленькую дверцу, и шепчет в щёлочку, уходя: — Сладких снов.... Причудливая длинная тень покидает звёздный потолок, выскальзывая из комнаты следом за своей хозяйкой. — Сладких снов. Он оборачивается всего один раз, чтобы с насмешкой помахать рукой, но этот взгляд она потом еще долго видела перед глазами. — Найдёшь себе друзей среди тараканов. Её детские пальцы влажно сжимаются вокруг железных прутьев, пока она стоит, всё ещё всматриваясь в черноту. Чувствуя, как от обиды всё сильнее печёт в глазах. Как постепенно накрывает отчаяние. Тогда она успела очень хорошо разглядеть его лицо. Столько же прекрасное, сколько и отталкивающее. Второе вовсе не казалось ей удивительным, учитывая то, кем он являлся. Сын короля разбойников. Острый и цепкий взгляд. Ядовитый, жалящий рот. Вот только она тогда еще не знала, что его губы…. Мария снова переворачивается. Наверное, для того, чтобы в голову пришли другие мысли. Потому думать о губах Робина Де Нуара еще более невыносимо, чем о пыточных камерах, спрятанных в подвалах средневекового замка, затерянного в бескрайних лесах. И, уж тем более, это не то, о чем следует вспоминать перед сном. Мария выдохнула и перевернулась на спину, крепче обнимая тяжелую книгу и прислушиваясь к пению цикад за окном, подернутым тонкой дымкой тюля. Пытаясь представить себе белоснежных единорогов, скачущих по воде, амфитеатр, высеченный в скале или что-нибудь ещё.

***

Вечно он появляется из ниоткуда. Хотя, признаться, здесь он смотрится вполне органично. Наверное, это именно то, что и называется "на своём месте". Просто идеально вписывается в эту мрачную атмосферу цепей и решёток. Это она тут выглядит неуклюже. В этом роскошном платье цвета переспелой вишни и туфлях, что постоянно утопают каблуками в землистом полу, скудно присыпанном сеном. Кажется, она просто вечность стояла и всматривалась в темноту, прежде чем он вышагнул из чёрной пасти каменного туннеля на грязно-желтый свет разожженного факела. Отблески пламени играют в подведенных чёрных глазах, на скуле и кожаном воротнике куртки. Он одет так же, как и обычно. Шляпа сдвинута на затылок. Куртка привычно расстегнута, держится на широких плечах. Интересно, когда-нибудь наступит тот день, когда она перестанет рассматривать его? Потому что взгляд сам скользит по его груди, животу и ….паху. Она понимает это, когда его руки, обмотанные бинтами на костяшках, опускаются и ложатся на потертый ремень из бычьей кожи. Смаргивает, торопливо уводит в сторону взгляд, но его руки и затянутый ремень всё ещё остаются перед глазами. — Принцесса, — ласково зовет он, встречаясь с ней взглядом хитро прищуренных глаз, — ты заблудилась? Он улыбается, и небольшие зубы влажно блестят. Белые и гладкие, как у молодого волка, с чуть скошенными к концу клыками. Она его не боится, но в том, как он говорит с ней, есть что-то настораживающее. Она действительно не помнит, как снова оказалась по эту сторону решетки, и надо бы вспомнить, но сейчас это как-то уползает от сознания. Особенно теперь, когда он шагает прямо на неё. Штыки перьев ползут по стенам черными полосами. Скрип тяжелой двери с жутким окошком неторопливо продирает перепонки, пока дверь окончательно не захлопывается за его спиной. Мария пятится. Три шага — столько она успевает насчитать, прежде чем натыкается спиной на холодную стену. Прежде чем от сырости камней начинает мелко знобить. — Будешь играть в молчанку? Его брови сильно нахмурены. Он останавливается на расстоянии вытянутой руки, и серые стены пропадают, рушатся за его плечами. Кажется, он заполнил собой всё помещение темницы. — Что, — он хмыкает, — язык проглотила? Его поза расслаблена, и большие пальцы рук забираются под ремень по обе стороны бляшки. А теперь слегка оттопыривают. Робин перекатывается с носка на пятку. Мария молча щетинится, и тогда он ниже наклоняет голову, чтобы лучше рассмотреть ее лицо. Она с вызовом поднимает взгляд. Робин ухмыляется. — Знаешь.... — Расправляет он плечи, и, начиная терять терпение, разминает шею: сперва в одну сторону, затем в другую. — Похоже, пришла пора проучить тебя... Решительно преодолевает последний, разделяющий их шаг, уничтожив оставшееся между ними расстояние, и его оглушающий шёпот забирается в ухо: — Я же знаю.... — Шепчет он, и этот настойчивый шепот выворачивает все внутренности. — Ты ведь хочешь посмотреть... да, Принцесса? Широкие плечи начинают хаотично двигаться. Внизу что-то тихонечко звякает. Словно десертная ложка скачет по блюдцу, или трясется небольшая связка ключей. Мария спускается взглядом по широкой фигуре, и от увиденного сердце ухает в живот. Робин расстёгивает пряжку ремня. — Что, — сухо сглатывает она, — ты делаешь? Поднимает испуганный взгляд. Робин лишь усмехается краем рта. Бляшка ремня звенит громче и нетерпеливее. — Какого чёрта ты делаешь?... — Повторяет она, чувствуя, как загораются щёки. В ответ чёрный лоскут кожи выскальзывает из шлёвок, и тогда Мария с силой пихает его в плечи. — Отвали! Полы его куртки сильнее распахиваются. Робин чуть отшатывается, но всё же удерживается на ногах. Он кисло и разочарованно морщится. Отворачивает лицо в сторону и несколько мгновений раздражённо сверлит взглядом стену. А затем поворачивается снова. — Ты сейчас серьезно? — Наконец протягивает он всё с той же кислой миной. А в следующее же мгновение выражение его лица кардинально меняется: становится жёстким, прямым и бескомпромиссным. Он протягивает руку и зло стискивает пальцами её щёки. Приближает лицо к своему, и контур его губ жёстко переламывается в ухмылке: — Не дергайся. — Цедит он ей почти в самые губы. Окидывает взглядом бледную веснушчатую кожу на скуле, затем снова возвращается к глазам. — Ты ведь этого хотела? Пальцы крепче впиваются в челюсть, но в следующую же секунду Робин полностью разжимает их и опускает руку, и Мария оказывается на свободе. Сырой подвальный воздух мгновенно зализывает сдавленную челюсть. Она оседает по стене, и, упираясь в неё поясницей, потирает гудящие щёки, глядя на него исподлобья. Его пальцы тянутся к медной пуговице кожаных штанов. — Да отвяжись ты! — Предпринимает новую попытку оттолкнуть негодяя, но Робин перехватывает надоевшие ручонки. Больно стискивает худые запястья и вталкивает в стену прямо над её головой. Взгляд свирепо сверлит глаза, опускается к приоткрытым губам и поднимается снова. Ровная кожа сильнее натягивается на сведенных в напряжении челюстях. — Сказал же, не дёргайся, — он выразительно гнёт губы, проговаривая каждую из букв. Робин все ещё держит её руки в своих, и от этой позы полы его стеганной куртки расходятся в стороны. Штыки перьев угрожающе вонзаются в тугую глотку, лижут горло острыми хищными языками, заставляя высоко задирать подбородок. — Ты же всегда хотела меня..... — Согревает он шёпотом губы, пока расстёгнутая пряжка ремня упирается в натянутый живот. От этих слов, запретных и жарких, от ощущения расстегнутого ремня, что врезался до самого паха, от самого низа её живота во все стороны натянулись горячие жилы, словно кто-то наматывал их на кулак. Она медленно сглатывает, пытаясь взять под контроль рвущееся сердце. Не меняя позы, он толкается к ней бедрами и вталкивает в стену, отчего каждый позвонок охватывает тупой болью. Мария всхлипывает. Содранные о стену костяшки щиплет и саднит. — Пусти.... — Тихо слетает с поледеневших губ. — Пустить?... — Дразнит он, плотнее притираясь к ней горячим животом. Его тонкие брови взлетают на лоб, — правда? Кончиком языка облизывает кожу за ушком, и Мария сорвано выдыхает. — Робин, пожалуйста.... Пар живого и горячего тела срывается в полумрак отсыревшего подвала. Он ослабевает давление, и она слышит его улыбку: — Да брось, — протягивает Де Нуар, и его шёпот ласкает шею, — признайся, ты же этого хотела.... — Нет! — Нет?!.... — Снова дразнится Робин, проводя губами по коже. — Разве? Ни чуточки? Вот уж не думал... Чует фальшь, как собака. И скалится. Скалит свои волчьи зубы. — Отвяжись! — Вскрикивает она, и его пальцы крепче сжимаются на запястьях. Он снова ударяется в неё пахом. — Я же знаю…. — Глубже зарывается лицом в её волосы и шумно втягивает в себя воздух. — Знаю тебя…… В белье разливается горячая вязкая лужа. — Если ты сейчас.... — Бессильно шепчет она, задыхаясь и глотая звуки, — хоть пальцем..... Клянусь, Робин, я просто..... Губы Робина горячие, властные, жадные. Он настойчиво запихивает язык в её рот. Он целует её так, будто она — кусок свежего мяса. А он — голодный злой зверь. Перемотанная грязной тряпкой ладонь скользит по рёбрам вверх, на пути оглаживает бешено пульсирующее сердце, а затем поднимается еще выше, к плечу, с силой сминая его пальцами и снова вталкивая её в стену, — пресекая попытку вырваться и оттолкнуть его. Мария ударяется лопатками и затылком в холодные камни. Запрокидывает голову и закрывает глаза, чувствуя, как это животное прижимается мокрыми губами к её шее, кусает натянутую на напряженной челюсти кожу, вонзая в неё свои волчьи зубы. Её ногти скребут по серым камням. Что же не оттолкнёшь его? — Голос разума скалит морду из-за решетки. — Неужели потому, что он прав?! Но вместо того, чтобы оттолкнуть, она запускает пальцы в его волосы и находит губами жаркий рот. Подаваясь навстречу твердому и горячему телу, она одержимо стискивает непослушные кудри, а затем спускает свои руки вниз по сильной спине к пояснице. Её пальцы сгребают чёрную рубаху и вытаскивают из под расстегнутого ремня штанов, тянут её вверх. Тянут... Глухой деревянный стук вытягивает куда-то в иную реальность. Вытаскивает, выуживает за шкирку. Всё исчезает, растворяется, как туман. Огни темницы гаснут, привычный мир собирается по блеклым кускам. Комната с её обстановкой застывает в своих обыденных тонах и очертаниях. Стук в дверь повторяется. — Мария…. Мария растерянно поднимает голову с подушки, подскакивает на кровати, уставляется на дверь. — А? Раскрытая книга соскальзывает с одеяла, медленно скользит вниз и громко бьёт углом в паркет. — Ты не забыла? Нам нужно поторопиться, если мы собираемся успеть на рынок... Спускайся завтракать, все уже собрались! Звук легких шагов и детский звонкий голосок стихают в туннеле винтовой лестницы, видимо, мать и дочь спускаются вниз. Мария сглотнула, комкая в пальцах одеяло. Всё ещё пребывая в плену сна. В животе туго и сильно тянет, и она уже знает это ощущение. Мучительно-сладкое. Нестерпимое. Лихорадочное. В белье горячо и очень влажно. Больно почти также, как в тот самый день, когда у неё впервые начались месячные. В школе, прямо на уроке музыки. Мария закрывает глаза и рушится на подушку. Незыблемость реальности меркнет. Огни факелов темничного лабиринта зажигаются снова. И запах отсыревших казематов. — Я же знаю... знаю тебя….. Господи….. Капелька пота щекочет под грудью, сбегает вниз по выступам рёбер. Мария спускает одеяло ниже к бёдрам, и задирает выше край ночной сорочки. Её ладонь забирается под тонкий хлопок, и пальцы исследуют влажную кожу впалого живота. Взмокшее под одеялом тело мгновенно остывает на открытом воздухе, становится липким. Боже…. Она не собирается этого делать, но рука сама спускается вниз, и пальцы проникают под кружево панталон, прямо туда. Да что же это такое... Прикосновение к клитору сладко затапливает изнутри, принося нешуточное облегчение. Пальцы мокро скользят по коже вверх-вниз, разнося по всему телу волны удовольствия. — Ты же хочешь посмотреть, да, Принцесса? И чем быстрее начинают двигаться пальцы, тем дыхание становится чаще, тем сильнее она жмурит глаза. Тем чётче под закрытыми веками пальцы перевязанной руки, расстёгивающие грубый ремень. Робин втирается твёрдым пахом прямо в промежность, и эти огромные глаза бесстыдно смотрят на неё. Наблюдают, как её ломает. От этих прикосновений. От этой близости. От его слов. .....Язнаютыхочешьменяпринцесса… Рука, перемотанная бинтами, уверенно двигается по её телу. Она сильнее жмурит глаза и судорожно дышит сквозь пересохшие губы, постанывая, чувствуя, как все больше накатывает откуда-то снизу, сладко поднимается по ногам, по позвоночнику вверх. Живот напрягается, содрогается от этих движений, дыхание становится чаще, зубы трутся друг о друга, она тихонько скулит, и этот голос.... Этот блядский чёртов хриплый голос, который пробирается в ухо, заползает под кожу, жжёт, варит заживо в кипятке. Она выгибается вся, упираясь пятками в перину, ловит губами воздух — паркий и густой. Подведенные глаза смотрят, не отрываясь, пока он хамски втирается в неё своим животом, и эта дьявольская пряжка так сильно давит в пах.... ....ты же всегда хотела меня..... Мышцы живота сокращаются, проваливаются до самого хребта, колени сгибаются, пальцы на ногах жмутся, пока её стон рвётся откуда-то из самых недр, её сгибает пополам, почти подбрасывает на кровати, тело скручивает длинной, бесконечной судорогой. В голове всё кружится и звенит. Мария резко и полностью выдыхает. Прикосновения к клитору становятся невыносимыми, словно нажала на оголённый нерв. Плоть под пальцами горячо налилась кровью, пульсирует, сильно сокращается. Мария вытаскивает трясущуюся руку и одергивает ночную сорочку вниз, одновременно с тем, как раскрывается дверца комнаты. — Милая, пора вст.... — Я знаю! — Кричит Мария, подпрыгивая на развороченной постели и судорожно натягивая одеяло. Лавдей удивлённо застывает, заглядывая в комнату. Смотрит в пылающее лицо Марии, а затем окидывает взглядом её растрепанные волосы. Мария опускает голову, прижимает влажные ладони к мокрому лбу, зарывается пальцами в спутанные корни волос. Заколка сползла и теперь висит где-то на уровне ключицы. — Господи, Лавдей, я знаю….. Я иду…. Лавдей все равно пригибается и бесшумно заходит. Садится на самый край кровати, обеспокоенно всматриваясь в лицо. Холодная мягкая ладонь прикасается ко лбу, и Мария вздрагивает так, словно занырнула в ледяную прорубь. Она отбрасывает её руку. — Лавдей! Пожалуйста! Не нужно… — Да у тебя жар….. — Теряется женщина, — и волосы все мокрые….. — Лавдей, я в порядке, правда! Просто.... здесь очень жарко! — Убеждает Мария, ощущая, как в её белье быстро и неприятно остывает обильная лужица выделений. — Ступай, я спущусь через одну минуту…. До Лавдей словно доходит что-то. Она торопливо встаёт с кровати, на ходу раскрывает окно и неловко выходит из комнаты. — Спускайся, Бенджамин нас ждёт. Лавдей закрывает за собой дверь. Мария закрывает лицо ладонями. Господи.... Какой стыд.... Ну почему Лавдей непременно нужно было прийти сюда? Ну почему этот дурацкий завтрак начинается так рано? Если бы Лавдей зашла хотя бы на пятнадцать минут позже.... От дикого осознания в груди больно толкнулось сердце. Потому что в таком случае Мария бы досмотрела этот сон. В таком крайне не хочется себе признаваться, но Мария отдала бы многое, чтобы его досмотреть. Мария набирает в ладони студеную воду и охлаждает горячее лицо. Вода льдом обжигает кожу. Поднимает взгляд и уставляется в зеркало. Румянец всё ещё горит, ярко пылает на её щеках, словно растерла капельку ягодного мусса. Глаза блестят каким-то нездоровым блеском. Влажные волосы сбились в мелкие спиральки. Я, — думает она, упираясь ладонями в края умывальника, — проиграла эту битву. Мария не из тех, кто привык сдаваться. Но если она ласкает себя, думая о Робине Де Нуаре — самовлюбленном придурке, наследнике трона разбойничьего клана — то она явно проиграла эту битву.

***

— le charme de passé ... — le charme du passé! — Поправила Марию гувернантка. — le charme du passé est qu'el est passé.— Снова прочитала предложение Мария, нехотя отрывая взгляд от открытого окна. — qu'il ! — Вновь указала на ошибку Миссис Догвуд. — qu'il. — Вздохнула Мария, пытаясь скрыть нарастающее раздражение. — Чудесно. А теперь, дорогая, перепиши, пожалуйста, список этих глаголов. Облокотив о стол грудную клетку, Мария подпирает щеку ладонью и с излишней силой скребет по бумаге пером. За настежь распахнутым окном классной комнаты весело щебечут птицы. Тёплое летнее солнце зовёт бежать прочь из особняка. Любого нормального человека оно бы манило искупаться в тёплой воде залива или в прохладном лесном озере, окруженном свежестью тени деревьев. Но Мария уже не помнит, когда в последний раз ощущала себя нормальным человеком. Она вздыхает и поднимает взгляд на старинные часы, и с каждым взмахом маятника становится всё невыносимее. Этим утром Лавдей обмолвилась, что пригласила на ужин своего брата. Укладывая в корзину только что приобретенный лоток с саженцем лимонника, она пояснила, что Бенджамин изъязвил желание наградить парней за хорошую работу и откупорить для них несколько бутылок коллекционного игристого. Мария смотрит на жирную стрелку и считает: сейчас только полдень, и лишь час назад закончился бранч. И теперь ей кажется, что между цифрами 12 и 7 на пожелтевшем циферблате притаилась целая вечность. — Мария, прекрати смотреть на часы. Урок закончится тогда, когда ты будешь произносить эти глаголы безупречно. Соберись, деточка. Начни сначала. Миссис Догвуд, как и её школьная учительница — сухопарая француженка с непроизносимой фамилией Леонуэнс, вколачивали ей в голову эти глаголы с таким усердием, будто от них зависела судьба всего человечества. Словно, если допустить в них всего одну фонетическую ошибку, то непременно наступит апокалипсис, а все люди превратятся в жутких мутированных кадавров. Но ни одна из них не потрудилась даже вскользь упомянуть о том, что делать в случае, если тебе с намечающимся постоянством начинают сниться эротические сны. Особенно, если в них главный участник — разбойник, вор, драчун и ловелас. Особенно, если ты сама снимаешь с него рубашку. Когда с глаголами было покончено, мисс Догвуд объявила чтение вслух. Мария вновь скосила взгляд на часы, стоило пальцу гувернантки упереться в заглавную букву абзаца. — Les manteaux, les gants et les écharpes queous avez ressortis ………. Переворачивая страницу, она вынула заложенную между листков сухую веточку гвоздики, и положила на стол, усеянный сетью царапин. — ......des placards n’allaient plus vous quitter durant de longs moi...... Мария подняла гербарий и рассмотрела сплюснутые пучки крошечных соцветий. Теплый ветерок качнул волосы, и она вдохнула, прикрывая глаза. Запах нагретого солнцем лака и пряный аромат гвоздики коснулись обоняния. — ..... La saison des feuilles......…. Провела сухой гвоздикой по нижней губе. А затем по линии челюсти. И по открытому декольте, прямо по выступу ключицы. Ничего. Совсем ничего. Совсем не так, как…. Язнаютыжехочешьменя,Принцесса…. Она почти подскочила на стуле, когда в голове зашептал этот голос. В животе тут же завязался горячий скользкий узел. Мария покраснела, вспоминая, как Робин нетерпеливо расстегивал ремень. А затем прижимался к ней пахом. И целовал её. Целовал. — Что? — ....витаешь в облаках! Я не понимаю, девочка... Что с тобой происходит? — Мисс Хели.... Миссис Догвуд, — сгребая со стола учебник и ворох тетрадей, — у меня страшно болит голова. Можно я пойду? Гувернантка вздохнула и захлопнула книгу, провожая её взглядом. — Иди, деточка.

***

— Неужели нельзя придумать тягу безопаснее парового двигателя? — Разглагольствует Мармадьюк, смакуя крепкий напиток, — это стало новой эпидемией века! Я до сих пор с ужасом вспоминаю апрельскую трагедию на Миссисипи. На том злополучном пароходе находилось почти две тысячи пленных! На журнальном столике развернулось шахматное сражение в своём извечном противостоянии белых и черных, добра и зла, а рядом — хрустальный графин с позолоченной пробкой и два бокала бренди. Бенджамин нахмурился, сжимая в пальцах чёрную ладью и размышляя над следующим ходом. — Поговаривают, что на борт "Султаны" подкинули бомбу, — произнёс он, так и не отрывая взгляда от шахматной доски. — Но я вынужден согласиться, взрывы паровых котлов стали происходить уж слишком часто. Судя по той морщинке, что залегла между его бровей и тому, как много клеток занимали белые фигуры, ситуация складывалась не в его пользу. И такое развитие событий явно шло вразрез с его прогнозами. Он поднял взгляд и застыл, подозрительно глядя на довольного Мармадьюка, который самоуверенно откинулся на спинку кресла и закинул ногу на ногу, подкручивая двумя пальцами хвостик усов. — Ах ты жалкий поваришка, — прищурился Бенджамин, — заговариваешь мне зубы, а сам меняешь фигуры местами? Ловкач ты проклятый, я точно помню, что твой конь стоял не клетку позади! — Сэр Бэнджамин…. Побойтесь Бога! — Оскорбился Мармадьюк. — Разве я когда-нибудь заставлял вас усомниться в своей порядочности? Должно быть, это.... Хитрые карие глаза за долю секунды обшарили гостиную и зацепились за дворецкого, что вертелся вокруг обеденного стола, озабоченный уборкой чайного сервиза. — Вероятно, её задел этот неловкий джентльмен, когда убирал посуду. Тугослышащий дворецкий что-то напевает себе под нос, собирая на поднос фарфоровые блюдца. Мария поднимает взгляд на часы, не заинтересованная разворачивающейся комедией. Манера Мармадьюка превращать всё в бессмысленный и абсурдный фарс сейчас немного раздражала. Сейчас ей и вовсе кажется, что вся его жизнь — это одно затянутое цирковое представление. Но что было у него за пределами сцены? Что было у этого маленького человека кроме его излюбленной роли шута? Кроме его кухни? Должно быть, он тоже мечтал о чем-то. Чего-то страстно желал. Должно быть, как и все другие люди, он тоже временами чувствовал себя одиноким. Догвуды нашли друг друга. У дяди была Лавдей. У всех в этом доме, так или иначе, была половника. Либо намерение ею обзавестись. Мария по понятным причинам зависла где-то посередине. И только Мармадьюк оставался для неё загадкой. Но сейчас всё это её не интересовало. Взгляд мимоходом касается вздернутых носов смешных ботинок подросткового размера, и Мария возвращается к вышиванию. Нервно протыкает иглой натянутый холст и тащит серую нитку. Уже стемнело, но на ужин так никто и не пришёл. Догвуд закончил убирать со стола, и до того момента, когда кукушка вылетит из своего домика, оповещая домочадцев о необходимости разбрестись по спальням — осталось не долго. Но остаток вечера упрямо тянется перед глазами куском резины. Марии кажется, что с того дня, когда она последний раз видела Робина, прошла целая вечность. Мария перестаёт выводить стежком голубиное крыло. А что, если Лавдей имела ввиду завтрашний вечер? Или вечер субботы? Она втирается затылком в спинку дивана и вздыхает в плотно сжатые губы. Отрицать очевидное можно до бесконечности, но это не меняет неудобного факта: ей нужно было его увидеть. Так же явственно, как сейчас она видела гувернантку, храпящую в уголку гостиной над раскрытым альманахом. Мария отворачивает голову и снова принимается орудовать иголкой. А что, если Робин и вовсе не собирается принимать приглашение? Что, если он намерен сдержать своё дурацкое слово и исчезнуть из её жизни? Господи, какое же это ребячество. Эти мысли раздражают настолько, что кончик иглы соскакивает и протыкает подушечку пальца. — Чёрт… Красная капля быстро расплывается на белом полотне. Мария прихватывает губами палец, чувствуя на языке солоноватый железный привкус. Нет, это просто невыносимо. Она не может больше сидеть и ждать. Она решительно откладывает вышивание на соседнюю подушку дивана. Нет, а что, собственно, она собиралась делать? Бежать к нему? Придумать дурацкий повод, чтобы только увидеть его? Она, конечно, могла бы свернуть свою гордость трубочкой и запихнуть её куда подальше, но, кажется, ей было проще умереть. Разбойникам в Викторианской Англии разрешено делать всё, что угодно: грабить, убивать, жечь, насиловать и варварски вламываться в чужие дома. Ей запрещено даже ступить на его порог. Особенно в такое время. Садится обратно, и, вспыхнувшее беспокойство в глазах не к месту проснувшейся гувернантки гаснет и растворяется. Её взгляд снова затуманивается сонной поволокой. А дальше наступает утро, и каждый новый день становится похож на предыдущий. Всё наворачивает по кругу: Завтрак. Напиток с сырыми яйцами в стакане Бенджамина. Занятия с миссис Догвуд. Прогулка во дворе с книгой до самого вечера. Ночь. Завтрак. Стакан с непонятным содержимым и сырыми яйцами. Гувернантка размазывает кусочек масла по тоненькому хлебцу. Занятия в совершенной тишине классной комнаты, словно в вакууме. Открытое окно. Лес, манящее пение птиц. Чтение в саду на качелях в ожидании вечера. Заход солнца, тёплая тихая ночь. Завтрак. Баланда Бенджамина. Не сводя глаз с газеты, он разбивает о стеклянный край свежее яйцо, и прозрачная слизь белка капает на чистую скатерть. Миссис Догвуд подцепляет масло на острый кончик ножа. Занятия в классе. Монотонное усыпляющее чтение гувернантки на французском. Мария наблюдает, как кружит пыль в спадающем на пол оранжевом квадрате послеполуденного солнца. В голове ожидание вечера. Книга на качелях до темна. Вечернюю тишину не нарушает абсолютно ничего. В том числе, и его появление. Долгая, бессонная ночь. Завтрак. Мерзкое хрючево в стакане дяди. Таращась на цитирующего сводку утренней прессы Бенджамина, миссис Догвуд до отказа набивает рот огромным куском хлеба с маслом. Интересно, эта святая женщина слышала что-нибудь о холестериновых бляшках? Занятия с гувернанткой. Прекрасная погода за окном и полнейший мрак в душе. Этот диссонанс взрывает мозг на тысячи кусочков. Мария уже не пытается сосредоточиться и постоянно ошибается. Гувернантка поправляет: терпеливо, по-доброму, но Мария уже не может справиться с раздражением. Она смотрит на сочный изумрудный лес сквозь раскрытое окно и уже не знает, встретит ли она его хоть этим вечером. Ей уже начинает казаться, что она никогда его не встретит, и он — всего лишь плод её воображения. Завтрак. Мария не спускается вниз. Она довольствуется заботливо принесённым печеньем и стаканом свежего молока. Ссылается на плохое самочувствие, чтобы отменить занятия. День — одна большая бесконечность. Непрекращающаяся пытка. Она уже не помнит, как и чем жила до этого. Она лихорадочно пытается вспомнить, воссоздать в памяти его лицо, как лица своих родителей, которые всё сильнее размываются год за годом. Которые она заставляет себя вспоминать каждый день только для того, чтобы не забыть. Выходит не намного лучше. Слово Робин, видимо, держать умел — он исчез так, будто его никогда и не было. Теперь она и впрямь чувствует себя больной. Она сидит в кресле, забравшись с ногами, и смотрит в стену, пока комната медленно погружается в темноту. И когда очертания камина окончательно растворяются, а от тишины, сдавливающей перепонки, Мария начинает глохнуть, — она встаёт и зажигает свечу. И перед тем, как лечь спать, долго-долго расплетает волосы, а потом ещё столько же смотрит в своё отражение. Бледная кожа. Безжизненный взгляд. Она скучает по нему. Эта мысль такая же жгучая, такая же простая и очевидная, как долбанное солнце, зависшее в зените прямо над головой. Ну почему на головы несчастных женщин обрушивалась вся эта несправедливость? Мужчины с древних времён делали, что хотели. А вот женщинам оставалось только догадываться об их мотивах и пытаться как-то существовать в этих условиях, неустанно сверяясь с общественным мнением и необходимостью соблюдать и оберегать собственную репутацию. А Робин просто делал, что хотел. Что хотел и с кем хотел. Всё изо дня в день наворачивает по кругу, и, если бы Мария жила в 21 веке, она бы, наверное, решила, что попала в пресловутый день сурка. Но на дворе викторианский 19-й, замороженный в собственных предрассудках, и сейчас она просто чувствует тупую боль где-то под рёбрами и не видит из этого кошмара никакого выхода. Всё меняется в среду. — У тебя прекрасно получается! — Восклицает Лавдей, присаживаясь рядышком с Марией. — Очень красиво! Знаешь, кажется, у меня появилась идея, что ты можешь подарить Робину на день рождения. — В каком смысле на день рождения? — Мария опустила пяльцы с парой вышитых голубок себе на колени. Не могла перестать моргать, всматриваясь в улыбающееся, вдохновленное лицо Лавдей. — Ну да, у него день рождения через три дня. И мы обязательно будем на празднике! Отец собирается закатить пир! Ты как раз успеешь вышить Робину в подарок гобелен! День рождения?! Эта мысль тряхнула за шкирку. Все это время Мария почему-то думала, что Робин — не обычный человек. Он не рождался, не был ребёнком, плачущим или улыбающимся как все другие нормальные дети, не учился ходить и говорить. Она думала, что он всегда таким был. Родился в своей дурацкой шляпе и с гаденькой ухмылочкой на тонких губах. Насмешливым и самоуверенным придурком. Сколько ему стукнет? Восемнадцать? Девятнадцать? — Гобелен? — Всё, что смогла произнести Мария, так и не сводя глаз с лица блондинки. — Не просто гобелен, а гобелен с единорогом! На фоне морских волн и огромной луны! Чтобы он всегда помнил о том дне! Мария моргает. Раз, другой. — Робину? Нет! Оторачивается к зеркалу, и, всё еще не приходя в себя от этой новости, таращится в своё растерянное отражение. — Но почему? — Мягко спрашивает Лавдей. — Почему?! — Поворачивается Мария. — Да есть миллиард причин, почему! Отбрасывает в сторону пяльцы и вскакивает с кровати. Кажется, сама не замечает, что уже мечется вдоль стены туда и обратно. — Хотя бы потому..... что он.... — Мария останавливается у окна и разводит руками. — Робин! И принимается по новой наворачивать круги. — И что? — Не унимается Лавдей. Мария останавливается. — В каком смысле "и что"?! Ну уж нет... Думает: я не стану этого делать. Говорит: я не стану этого делать. Лавдей улыбается, поднимает брошенные Марией пяльцы и с нежностью рассматривает голубок, проводя по ним длинными пальцами. — Хорошо. Если ты стесняешься, мы сделаем это вместе. Ты и я. Это будет наш общий подарок. Мария нервно усмехается и снова принимается нарезать круги по комнате. Гобелен. Для Робина. Какая глупость! Она уже представляет, с каким лицом Робин разворачивает подарок. Как вешает его в своей комнате между гарпунами и скалящей зубы волчьей башкой. А потом каждый раз будет смотреть на него, раздевая очередную девку, и вспоминать..... О, нет! Нет, нет, нет! Мария даже не замечает, как таращит глаза, как вцепилась в пяльцы, и теперь тянет их прямо из рук Лавдей. — Нет, Лавдей! — Одержимо чеканит Мария, — ты не понимаешь! — Ну тогда объясни! — Она тоже не отпускает вышивку. Её брови хмурятся, и она становится похожей на Робина. Ну надо же. Боже, ну как же ей объяснить. Почему ей обязательно нужно объяснять? Почему она не может просто поверить на слово в то, что гобелен с единорогом — это худшая идея для подарка?! Мария намертво сжимает деревянные дуги. Так, что костяшки белеют. — Как ты не понимаешь! Он не такой! Он не поймёт! Робин..... другой! Он же...... у него же черепа на камине! У него на стенах чучела и целая коллекция холодного оружия! — И что? — Лицо Лавдей расслабляется, и на её губах появляется добрая улыбка. — Разве там не найдётся места для нашего единорога? Мария обречённо выдыхает. Отходит к окну, и обхватывает локти, принимая свое безоговорочное поражение. Она ещё могла бы побороться с этой истинно-денуаровской упёртостью. Но вот с этой обворожительной улыбкой — нет.

***

В назначенный день Мария скрывалась от предпраздничной суеты в своей комнате. Она сидела на низком пуфике перед зеркалом и вычесывала волосы, подкрученные на бигуди, в крупные волны, когда в комнату ворвалась целая процессия. — Пресвятые угодники, Мария! — Воскликнула гувернантка, семеня через центр комнаты напрямик к её будуару. — Ты еще не готова? Прямо за ней едва поспевала помощница портного, — придерживая и на ходу закалывая сборки её платья отвратительного цвета пожухлой травы и грязных разводов. — Только не говори мне, что ты собираешься пойти в этом платье! Раздражение не заставило себя ждать. — И что же не так с моим платьем? — Произнесла Мария сквозь зубы, вновь отворачиваясь к зеркалу и опускаясь недовольным взглядом к вырезу горловины в белой ткани. — Оно определенно слишком простое! И твоя прическа тоже совершенно бесхитростна! Идем, дорогая, — протараторила гувернантка, сжав запястье Марии и увлекая её за собой, — Жозефина поможет довести твой наряд до ума! — Но тётушка, — сопротивляется Мария, выдергивая запястье из цепкой хватки сухой руки, — постойте! Ей чудом удаётся отстоять под собой место на пуфе за будуаром, и Мария растирает запястье, наблюдая, как гувернантка бесцеремонно распахивает створки её платяного шкафа и выуживает из него торжественное атласное платье, расшитое золотыми амандинами. — Думаю, это подойдет. — Тётушка, — закатывает глаза Мария, — сейчас более простые фасоны входят в моду. Вы просто давно не бывали в Лондоне! И моё платье.... — Не говори глупостей, — отмахнулась гувернантка, продолжая изучать содержимое гардероба и выкладывать на кровать более подходящие варианты, — твоё платье выглядит просто как ночная сорочка! И талия не обозначена, как подобает. К тому же….. Она обернулась и смерила быстрым взглядом Марию, что уже поднялась с пуфика, и теперь задумчиво рассматривала своё отражение в полный рост, забирая на спине материал, чтобы оно облегало плотнее. — Оно тебя совершенно не красит. — Резюмировала гувернантка, снова разворачиваясь к шкафу. — Этот материал…. Оно будто сшито из занавески. Нет, это никуда не годится. Это исключено. — Но.... — Как насчёт этого? — В её руках оказался наряд из темной тяжелой порчи. Мария начинала закипать. Она в три шага пересекла комнату, чтобы забрать тот ворох платьев, что успела вытащить гувернантка, и затолкать их обратно. — Платье в стиле ампир и должно быть простым и лаконичным! Оно должно выглядеть нежным и..... неземным...... И, — запирая створки шкафа прямо перед носом гувернантки, что всё ещё упрямо лезла туда, — прекратите, пожалуйста, это делать! — Жозефина, посмотри! — Проигнорировала сопротивление женщина, поочерёдно прикладывая к Марии те два платья, что ей удалось сохранить. То нарядное из плотного атласа, то зелёное шелковое, с ярко-салатовой вставкой под глухой воротник. — Думаю, синие ленты сюда подойдут. Жозефина, удерживая в зубах краешек подушечки для иголок, демонстрировала настоящие чудеса многозадачности. — Будет великолепно. — Крутит Марию гувернантка, дотошно разглядывая. — Может, ещё приколоть брошь? Жозефина, дорогая, помоги мне. Ты не могла бы достать из шкатулки…. Мария поморщилась при виде старомодной загогулины с жирным сапфиром по середине. — Тетушка, она здесь лишняя! Здесь уже есть тесьма! А еще камни и вышивка. И даже кружево. Я не собираюсь выглядеть как рождественская ёлка! Кроме того я уже твёрдо решила, что надену белое! — Деточка, день рождения — это не праздник тыквы у костра. Я не могу тебе этого позволить. Лучше подумай, как обыграть твою прическу, нужно непременно заколоть волосы. Мария пришла в ужас от перспективы показать Робину свои торчащие уши. — Я не собираюсь закалывать…. Но гувернантка уже собирала её волосы высоко над головой. Острая шпилька в проворной руке Жозефины больно саданула затылок. Мария с шипением втянула воздух. — Не сопротивляйся, дорогая. Если не заколка с камнями, то изящная шляпка, я это знаю точно. Жозефина, посмотри, может быть, живые цветы? Подошли бы желтые и, возможно…. — Тётушка! — Выхватывая из её рук шляпу. — Думаю веточка розмарина… — Тётушка!!! — Так громко вскрикнула Мария, что все тут же замолкли и прекратили суету. Добавила, уже понизив тон: — Хватит, я прошу вас. Если вы не прекратите, я и вовсе останусь дома. Гувернантка поджала губы, но всё же вернула своё внимание к собственному отражению. И теперь её неудовлетворение нашло источник в недостаточно плотно затянутом корсете. — Жозефина, будь так любезна, затяни потуже. Святые отцы, и побыстрее; у нас совсем не остается времени! Лавдей, наблюдая из дверного проёма за всей этой вознёй, уже не сдерживала улыбку. — Плотнее! — Командовала гувернантка. — Я чувствую, что можно затянуть ещё плотнее. В юности я могла затянуть талию так туго, что она казалась не шире грейпфрута. Однако, Марии даже понравилась та часть приготовления, в которой Жозефина по требованию мисс Догвуд настолько плотно затянула её корсет, что у гувернантки потемнело в глазах, она оступилась и едва не разбила коллекционную вазу Бенджамина. Это выглядело настолько забавно, что она даже позабыла на минуту о том, что через час ей предстоит встреча с Робином. Перестала об этом беспокоиться. А за последние три дня ей это не удалось ни разу. Когда все ушли, Мария вздохнула и зашвырнула в дальний конец комнаты то чудовище на резинке, что миссис Догвуд настоятельно рекомендовала шляпкой, идеально подходящей к её платью, и рухнула на кровать. Она уже готова была сдаться и не идти на праздник, когда в комнату вошла Лавдей. Увидев произведение шляпного искусства, заброшенное в угол, она не сдержала смех. Она внесла в комнату большую коробку и положила на кровать, захламлённую лентами, заколками, перчатками и прочими украшениями. — Я хотела подождать до твоего дня рождения…. Но думаю, сейчас оно придётся в самую пору. Мария подняла голову и вопросительно уставилась на Лавдей. Она улыбалась в предвкушении. — Что это? — Переведя взгляд к широкой белой ленте, что дважды опоясывала коробку и собиралась вверху пышным бантом. — Есть лишь один способ узнать. Мария села на кровати и осторожно потянула за кончик ленты. Бант податливо расползся, и Мария подняла крышку коробки. — Лавдей..... — Только и смогла произнести Мария, вынимая из коробки необыкновенное платье, больше напоминающее нежно-лавандовую дымку. Эта ткань настолько мягкая и воздушная, будто и вовсе эфемерная. Тоньше и невесомее, чем крылышки самых прелестных бабочек. Пышность длинных юбок была достигнута не классическим каркасом из колец, а чередованием тысячи слоёв тончайшего шифона, что позволяло сохранить подвижность, легкость и воздушность шлейфа. Работа очень тонкая и искусная: верхний слой оставался практически незаметным глазу, лишь создавал легкую поволоку, и на нём каким-то воистину волшебным образом сохранялась россыпь нежных лепестков лаванды. Точно так же были декорированы и рукава, что сохраняло ощущение полностью открытых рук и плеч, но обеспечивало вокруг лавандовую дымку. Корсет платья шнуровался на груди обыкновенной бечевкой, и это навевало мысли об эльфах, феях или других лесных мистических существах. Глаза засияли, когда Мария обнаружила на дне коробки ещё один элемент, — тоненькую диадему, украшенную природным жемчугом в обрамлении серебряных листочков и чистейших бриллиантовых росинок. — Что скажешь? — Голос Лавдей заставил вернуться мыслями в комнату из омута шифона, лаванды и волшебства. Не в силах что-либо ответить, Мария и прижала платье к груди, чувствуя, что от нежности к Лавдей на глаза вот-вот навернутся слёзы. — Это…… Это просто прекрасно, Лавдей….. Мне.... Мне не подобрать слов, как сильно оно мне нравится... Она повернулась к ней. — Но ведь это безумно дорогой подарок.... Эти бриллианты..... Лавдей рассмеялась, обнажая фарфоровую белизну своей улыбки. — Уверяю тебя, твой дядя — старый скопидом. Мария бросилась на шею женщине. Сильнее прижалась к её щеке и закрыла глаза, окунаясь в аромат душистого облака волос. Прошептала: — Не знаю, как бы я жила без тебя… — Догвуд уже подал карету. — Высвобождаясь из объятий, заявила Лавдей, встречаясь с Марией взглядом. — Одевайся и спускайся вниз. Мне не терпится тебя в нем увидеть. Она встала с кровати и довольно потянулась. — Робину сегодня придется весь праздник придерживать челюсть. Подошла к зеркалу и поправила на плечах меховой воротник платья из тёмно-зеленого бархата. — И если он не влюбится в тебя к уже первой смене блюд, то я — Жанна д’Арк. — Ох, Лавдей... — Мария внезапно потупила взор. — Я не желаю для тебя такой судьбы, ведь...... Она отвернулась, более не решаясь продолжить. Несколько мгновений колеблясь, всё же нашла в себе силы смущенно произнести, избегая того внимательного взгляда, что уже был направлен на её лицо: — Ведь я не думаю, что он способен на это. Лавдей рассмеялась. Она подошла и ободряюще коснулась худенького плечика Марии, что слегка оголилось в свободном вырезе платья. А затем дотронулась до подбородка, заставляя приподнять голову: — Знаешь, а я думаю, что он способен на это гораздо больше, чем сам готов признать. Напоследок Лавдей подмигнула ей и скрылась в низкой арке дверного проёма. Мария надела на голову диадему, и теперь даже высокая прическа не выглядела неуместной, открывая длинную лебединую шею. Мария лишь ослабила её и вытянула несколько прядей, чтобы они свободно спадали вниз. Она повесила на шею тонкую цепочку из серебра с прозрачным кристаллом на конце и, абсолютно довольная собственным отражением, вышла из комнаты.