неправильно

Минхо подумывал о том, чтобы уехать из страны. Он вспомнил свой восемнадцатый день рождения, тот, о котором его родители совершенно неожиданно забыли. Единственный сын, единственное дитя, их плоть и кровь, единственный человек, рождённый из их священного союза, их сильной и бессмертной привязанности, принесённого в ночи молчаливого обета любви. Хотя, возможно, это была и не ночь – всё, что ему сказали, так это то, что он был зачат во время двенадцатичасового полёта в Квебэк-Сити в Канаду в их медовый месяц, а поехали они туда только потому что у его отца было огромное желание и целый план сфотографировать кленовые листья там, где они приобрели огромную известность. – Твоё рождение связано с необъятностью неба и возвышенностью облаков, – говорила мама, – Вот почему ты всегда целишься высоко и будешь целиться ещё выше, Минхо. Минхо не хотел бы знать об обстоятельствах, при которых он появился на свет, но, видимо, у его матери не было лучшего способа подбодрить его в тот день, когда он оказался последним, кого выбрали в команду во время игры в футбол, – потому она и решила рассказать ему эту историю. Он совершенно не умел играть, как следует, поэтому, когда наступала его очередь бить пенальти, каким-то образом мяч оказывался где угодно, только не в воротах. Однажды он забросил его прямо в окно кабинета директора, и по сей день в голове эхом отдавался этот звук разбивающегося вдребезги стекла в замедленном действии. В заключение: в школе он был полным отстоем. Поэтому мать решила, что метафора о том, что его неспособность забить гол – не что иное, как предзнаменование успешного и великого будущего, успокоит его. Несмотря на всё это, пусть он и прекрасно знал, что родители любят его, это не скрывало того факта, что, когда Минхо достиг важного поворотного момента своей новой взрослой жизни, они просто забыли об этом. Никаких вечеринок, никаких тортов, никаких поздравлений с утра. На мгновение, заметив, что родители никак не реагируют на него на протяжении всего дня, он даже подумал, что они что-то задумали. Но под вечер, когда время уже подходило к полуночи, он убедился. Они просто забыли. Он решил ничего им не говорить. Он не хотел их расстраивать, ведь скажи он о том, что они забыли о таком важном событии, изменившем их жизнь, как рождение сына, они бы никогда себя за это не простили. Он делал вид, что это совершенно обычный день, однако, долго это не длилось. Особенно, в эпоху интернета. Потому что когда чуть позже его мать получила уведомление о дне рождения от уже мёртвого аккаунта сына в фейсбуке, она почувствовала себя настолько паршиво, что убедила отца тут же поехать в магазин, чтобы найти хороший подарок и отпраздновать вступление парня во взрослую жизнь. Была уже почти полночь, когда родители ворвались в его комнату с огромным завёрнутым в яркую бумагу подарком. Оказалось, что всем, что они смогли найти в округе, был чемодан. Они то и дело повторяли, что не забыли поздравить его, а просто целый день ждали подходящего момента, чтобы вручить сыну самый лучший подарок, о котором только может мечтать мужчина, начинающий новый этап своей жизни, – чемодан. И марки. – Это символично, – сказал тогда отец, – Ты будешь путешествовать по миру с этим чемоданом, а для отправки писем тебе понадобятся марки, – он казался серьёзным, пусть и говорил глупости. – Но ведь существует интернет, пап. Зачем мне писать письма? – спросил Минхо, но отец решил закрыть тему и больше не говорить об этом. Вот так у Минхо и появился чемодан, и с тех самых пор он ни разу не был в путешествии, ну, не считая Кореи, конечно. Именно поэтому он, подумав о себе, о своих чувствах, о дружбе с Джисоном, и вообще обо всём, что было у него на уме в последнее время, решил, что путешествие за границу – не такая уж плохая идея. Была глубокая ночь, и ему, скорее всего, не хватило бы даже на билет в один конец, но он всё равно решил проверить. Вернувшись домой, он поискал в интернете доступные билеты, и единственным дешёвым рейсом оказалась четырехдневная поездка в Бомбей в Индию, с несколькими остановками, одна из которых была в Барселоне. Он, закрыв вкладку, решил, что все-таки не стоит действовать так опрометчиво. Минхо, стоя под горячим душем, в глубине души надеялся на то, что вода обожжёт его кожу и расплавит кости и плоть до самого сердца, надеялся, что просто сгорит заживо. Проведя там чёрт знает, сколько времени, он, выйдя из ванной, наконец, смог подумать о чём-то другом. Ту ночь он провёл на своём небольшом балкончике, на полу, даже не высушив волосы, всей душой желая подхватить сильную простуду, чтобы его отвезли в больницу, отправили в отделение неотложной помощи без всякой надежды на спасение, а потом умереть от самой простой тупой лихорадки. Поэт и борец с несправедливостью Джордж Байрон, например, тоже умер от лихорадки. Вот и Минхо это показалось достойным способом покончить со всеми своими бедами. Только, пусть он и заснул с мокрыми волосами, отдавшись на милость морозного ветра, он не умер. Может быть, это был знак от Вселенной, говорящий, что теперь избегать своих чувств – не совсем ясных, но точно глубоких, – невозможно. Это был знак, что пора бы разрушить оболочку, в которой он прятался больше года, и посмотреть правде в глаза: после почти идеального вечера Минхо выставил свои чувства на всеобщее обозрение и разрушил всё хорошее, что было между ними с Джисоном, признавшись тому в любви. Он больше не мог игнорировать реальность происходящего. Он влюбился и, наверное, той ночью впервые признался себе в серьезности собственных чувств. Он любил Джисона. Ему всегда было страшно от осознания, что когда-то придётся признаться. Страшно до дрожи, бегущей вниз по позвоночнику, от одной лишь мысли о том, как он говорил правду. Он был настолько напуган серьезностью и силой своей привязанности к Хану, что думал о ней, как о паразите, который питает себя, становится сильнее и вселяет в Минхо страх перед любовью. Страх перед чувством глубокой связи с другим человеком, перед искренней любовью к тому, кого он считал источником своего счастья и жизненной силы. Он до безумия боялся признать, что эту страшную и могучую власть над его чувствами держал далеко не Джисон, нет. Он принадлежал не ему, и Минхо только сейчас понял это. Это всё он. Минхо. Он сам предоставил ему эту власть. Это Минхо решил, что струны его сердца будут играть для Джисона. Только для Джисона. Он наивно думал, что это Джисон удерживал его от падения со скалы прямо в пропасть, что за ним было последнее слово, что только он мог заставить его прыгнуть, но в ту ночь Минхо понял, что он уже прыгнул, и что Джисон не имел к этому никакого отношения. Минхо старался держать свои эмоции под контролем, ведь он сам был автором собственной трагедии – виной тому не какое-то волшебное заклинание или Джисон, что заставил его попасть в ловушку своих чар и силой влюбил в себя. Это была целиком и полностью его, Минхо, вина. Не Джисона – его. Сила, уносящая его прочь, глубоко под воду, брала своё начало внутри него. И, произнеся это вслух, впервые признавшись не только Джисону, но и самому себе, он почувствовал, что наконец овладевает собой, своим сердцем, своими чувствами, которых он настолько боялся, что не хотел признавать своими. Они его, целиком и полностью его, и любовь эта – тоже его. Джисон не толкал его в пропасть, не заставлял падать силой. Минхо сам упал. Упал, потому что хотел. Минхо знал, что ошибался всё это время. Больше всего его пугала не любовь. Не это чувство бесконечного падения без единой возможности достичь дна. Не осознание, что его мир крутился вокруг Джисона. Его пугали отторжение, отказ, отвращение. Отдалённость, холод, стыд. Все эти чувства, никак не зависящие от него, держали его в острых когтях. Он не знал, каким окажется ответ, боялся того, что не мог контролировать. Он понял это поздней ночью. Он влюбился, да, но он не боялся того, что чувствует. Непредсказуемость, шаткое будущее отношений, в которых эмоции растут и меняются с течением времени. Вот, чего он боялся. Не любви. Любовь порождала легкость в груди, заставляла его с нетерпением ждать каждого нового дня, когда он сможет увидеть его. Вот почему в ту озарённую звёздами ночь, когда он лёг спать с мокрыми волосами, он решил, что не откажется от своих слов. Он решил, что, как только солнце поднимется и рассеет тёмные облака, он встретится со своими чувствами лицом к лицу. Он не будет избегать Джисона. Ему нечего было стыдиться. Да, это правда, он любил его, и, возможно, Джисон не мог ответить ему тем же, но Минхо не собирался подавлять самого себя, чтобы хоть как-то облегчить ситуацию. Ему нужно было поговорить с ним, сказать больше, объяснить себя и то, что он понимал под своими словами. Минхо всей душой хотел снова взять под контроль свою жизнь и свои эмоции. Джисону нужно было просто выслушать. Минхо не хотел, чтобы их отношения разрушились молчанием. Он, набравшись храбрости, проспал всего три часа, и когда утром зазвонил будильник, он, никак не скрыв темные круги под глазами, направился в университет. Он больше не боялся. Он был готов поговорить с Джисоном, но для этого нужно было сначала найти самого Джисона. Наступило утро, солнце озарило землю, и казалось, будто ничего и не случалось прошлой ночью, а сам Джисон исчез. Припарковав машину на своём обычном месте, Минхо принялся искать его. Он, казалось, обошёл весь периметр университета и даже не забыл заглянуть в туалет, потому что Джисон обычно заходил туда за пять минут до начала занятий, чтобы посмотреть в зеркало. Минхо думал, что это что-то вроде медитации, но Джисон говорил, что делает это для повышения уверенности в себе. Как бы то ни было, Джисона не было ни там, ни где-либо ещё, поэтому Минхо решил идти на занятия в надежде, что столкнётся с ним во время обеда. К сожалению, и этого не произошло. Их столик был почти пуст. Почти – потому что единственным, кто ждал его там, оказался Сынмин. Все остальные, казалось, исчезли вслед за Джисоном. Первым, кому они позвонили, был Чан, потому что он никогда не пропускал занятия, и не наблюдать его в университете было чем-то довольно новым и необычным. Он всегда был прилежным учеником, а во время поступления он появился на экзамене с капельницей и иглой, вколотой прямо в вену. – Утром я упал в обморок. Меня отвезли в больницу, и медсестра ввела мне эту штуку, сказав, что я должен отдохнуть, но как я мог пропустить экзамен? Вот я и сбежал. Освободи мне, пожалуйста, место, чтобы я мог поставить сюда капельницу, – сказал в тот день Чан. Вот почему они так удивились его отсутствию. Но, оказалось, у Чана было хорошее оправдание: один из его соседей ночью потерял сознание, и за несколько дней до этого сам старик попросил его, если с ним вдруг что-то случится, позвонить его семье и прочитать его последнюю волю и завещание детям и внукам. Это была совершенно обычная ситуация для дома, в котором Чан был единственным, кому было меньше шестидесяти. Ну, ещё тот парень Тэгюн, но Чан его ненавидел и вообще за человека не считал, поэтому… только Чан. Когда тайна отсутствия Бана была раскрыта, они попытались связаться с Чанбином и Феликсом, но никто из них не брал трубку. – Думаешь, Феликс убил его? – спросил Сынмин. – Думаешь, смог бы? Сынмин пожал плечами. – Возможно. И тут очередь дошла до Джисона. Минхо заставил звонить Сынмина, потому что сам не решился. Во-первых, это был бы максимально странный разговор, а во-вторых, что, если бы Джисон заговорил о прошлой ночи в то время, как был на громкой связи? Была бы самая настоящая трагедия. Поэтому он и решил, что звонить будет Ким. Тот, нажав на кнопку вызова, включил громкую связь, и пошли гудки. Казалось, шли годы, а Хан так и не отвечал. Бесконечный поток пронзительных звуков, периодически чередующихся с глухой пустотой внутри этой коробки, называемой мобильным телефоном, уже успел отпечататься в их сознании, когда парень, в конце концов, взял трубку. Всего несколько слов, он сказал не так уж много. В то утро он встал поздно. Настолько, что пропустил часть занятий и, чтобы успеть собраться, пришлось пропустить и обед. Он закончил разговор быстро. Не дожидаясь какого-либо ответа, он так же быстро бросил трубку. – Голос у него был странный, – заметил Сынмин. – Почему? – Минхо отреагировал слишком быстро, и младший, услышав эту странную интонацию в его голосе взглянул на него с подозрением и сомнением в глазах. Минхо слышал, как где-то на заднем плане двигаются и работают шестерёнки в его голове, одновременно разрабатывая блестящую и точную теорию о том, почему Джисон вёл себя странно, и какое Минхо имел к тому отношение. Но младший решил просто промолчать – он ничего не ответил, не задавал вопросов, но Минхо всё равно понял, что его разум всё-таки был занят раздумыванием над ответом. А ещё он знал, что невысказанная гипотеза Кима скорее всего была правдой, но подтверждать он его предположения конечно же не собирался. Итак, Джисон был недоступен, а Минхо нужно было срочно поговорить с ним. Он не знал, что собирается сказать, не знал, что должен сказать, какими словами выразить свои мысли, он даже речь не подготовил, ему просто нужно было как можно скорее найти его и сказать всё, что чувствует. Всё, что он скрывал за взглядами, за тёплыми улыбками, за лёгкими прикосновениями. Плевать, если Джисон не ответит ему взаимностью, плевать, если не примет его чувства, плевать, если отвергнет. Ему нужно было сказать всё, о чём он молчал слишком долго. Он и забыл о том, какую свободу можно почувствовать, если просто поговорить. Занятия были одной большой катастрофой, потому что он совершенно не мог сосредоточиться. Он и не пытался. Всё, о чём он думал, так это о моменте, когда он наконец выпустит все свои подавленные эмоции и мысли на свободу. Профессора, читающего лекцию, он и вполуха не слушал – решил, что позже изучит всё самостоятельно. И когда мужчина, наконец, закончил пару и отпустил всех домой, Минхо почувствовал, как трепет от грядущего разговора растекается по всему телу и струится по венам. Сейчас или никогда, – подумал он. Выбежав из здания университета, он тут же направился на парковку, потому что знал, что Джисон точно будет там. Его путь на остановку шёл как раз через неё. Он бежал, потому что не хотел упустить его. Снова. Бежал, потому что не боялся. Бежал, потому что ему было плевать – впервые за всю свою жизнь ему было плевать на любые последствия. Добравшись дотуда, он увидел его. С рюкзаком, исколотым яркими мультяшными значками, – черт, да никто, кроме него уже не носил рюкзаки и уж тем более – не носил значки. Минхо улыбнулся, наблюдая за тем, как небольшая фигура младшего в огромной толстовке и с наушниками в ушах медленно идёт к автобусной остановке – Джисон был похож на суперзвезду, прячущуюся от папарацци, только вот подобный наряд лишь усиливал интерес к нему – никак не отводил внимание. Минхо не мог упустить единственный шанс, поэтому ринулся к нему. – Джисон! – его голос слишком выдавал то, как он нервничал. Как ожидалось, Джисон остановился и обернулся, глядя на старшего с выражением лица, прочитать которое было просто невозможно. Он, ничего не сказав, ничего не ответив, стоял на месте, ожидая, когда тот окажется перед ним и остановится. Минхо, едва ли не упав на колени от того, как быстро бежал, тяжело вдыхал и выдыхал, стараясь привести дыхание в норму. Хан уставился на него, не произнеся ни слова. Он просто ждал. – Джисон, я… сегодня утром я нигде не мог тебя найти, – с трудом сказал Минхо между глубокими вдохами, стараясь начать разговор непринуждённо, будто бы совсем не собирался снова признаваться в любви, да ещё и с разъяснением более сложных её аспектов. Плечи младшего были напряжены. Минхо почувствовал, как тот боится даже вздрогнуть. Джисон не мог пошевелиться; он стоял, затаив дыхание. – Д-да, да… я же говорил, я поздно проснулся, поэтому не пришёл на обед и не встретился с вами, ребята. Мне нужно было время, чтобы не опоздать на оставшиеся пары. Мне… мне нужно взять себя в руки. Знаешь, скоро экзамены, и… – Да, конечно. Я всё понимаю, – перебил Минхо его смущённое бормотание. А потом – тишина. Совсем не нормальная. Не такая, как раньше. Далеко не комфортная. Минхо знал, что будет нелегко, но он и не думал, что атмосфера между ними окажется настолько напряжённой. Это было слишком далеко от того, что он успел себе напредставлять. Джисон явно нервничал, его взгляд был прикован к земле под ногами. Он будто боялся посмотреть на него. Будто у него и сил не было на то, чтобы сделать это. Тяжёлое молчание медленно убивало былую уверенность старшего, и он решил, что начать нужно как можно скорее, пока не стало слишком поздно. – Я хотел поговорить, – выдавил он, стараясь не сломаться под гнётом чужого болезненного волнения. – Ну, ты и говоришь, – нервно ответил Джисон. – Нет, Джисон, мне нужно поговорить о том, что произошло вчера, – Минхо был уверен, что Джисон поймёт. – О чём? – но нет, он не понял. Или просто сделал вид. Минхо разочарованно вздохнул, но отступать не собирался. – О том, что я сказал. Об этом, – в памяти всплыли события прошлой ночи, чувства, ощущения, а потом – страх, опустошение. Всё это казалось теперь таким далёким и туманным, как давний сон, но всё же живым и реальным. Поэтому он, цепляясь за воспоминания, нашёл в себе силы, заставившие его продолжить, – Думаю, мне нужно объясниться, дать тебе понять, что я имел в виду и… – Минхо, не надо. – Нет, надо. Я знаю, что сбросил бомбу, и всё звучало так, будто это ничего не значит, но это не всё, что я хотел сказать, – начал Минхо, – Я хочу, чтобы ты знал… – Минхо, я серьёзно. Всё в порядке, – оборвал его Джисон, но облегчение – совсем не то, что почувствовал старший. – Всё в порядке? Что по-твоему в порядке? – искренне спросил он, поняв, что Хан, видимо, совсем не хотел слушать, что он собирался сказать. – Я имею в виду, не волнуйся, правда… это ничего не значит, – в голосе сквозила растущая неуверенность. – Ничего не значит? – ему просто хотелось понять, – Что именно ничего не значит? – Ты не должен извиняться. Не беспокойся, меня всё устраивает. – Что тебя устраивает? – Минхо чувствовал, как чувство паники медленно наполняет лёгкие. Он не мог описать словами эти странные ощущения, что ощущал в эту секунду. – То, что мы останемся друзьями. Правда, это не важно… – Не важно? – получилось более обиженно, чем хотелось бы, – Джисон, о таком нельзя просто взять и забыть, об этом нужно поговорить. – Почему же? Я ведь сказал, меня всё устраивает, со мной всё в порядке… то, что ты сказал… это никак не изменило моего отношения к тебе, поэтому, мне кажется, всё в порядке. Минхо был разбит. Если бы опустошение, которое он чувствовал, могло перевоплотиться во что-то реальное, он был уверен, что те ужасные ощущения, что он испытывал в эту секунду, превратились бы в картину заброшенного после войны поля боя, на котором не было бы ничего, кроме отчаяния, и, возможно, одинокого оставленного солдатами человека, чья душа покинула тело, окружённого врагами, выстроившимися в очередь, чтобы вырвать его и без того мёртвое сердце из разлагающейся груди. – С тобой всё в порядке? А что, если со мной – нет? – Минхо не хотел повышать голос, но так уж вышло. – Нет? – Разговор не обо мне! – черт, ему правда было всё равно? Он совсем не хотел его слушать? Минхо признался, что любит его, как он мог вести себя так – бесчувственно, невозмутимо? – Я сказал, что люблю тебя, а ты говоришь мне забить на это? Неужели тебе настолько плевать на меня? – Минхо, я этого не говорил! – И что? Ты не даёшь мне и слова сказать. Я понимаю, что тебе трудно, но и мне не легче. – Дело не в том, что я не хочу слушать тебя, боже… Просто… не сейчас. Я не могу сделать это сейчас. – Что сделать, Джисон? Я не прошу тебя отвечать мне взаимностью. – Я… – пробормотал Джисон, опустив глаза на телефон в своей руке. Казалось, он занервничал ещё сильнее. А потом экран загорелся. Входящий вызов. Минхо, бросив быстрый взгляд вниз, прочёл имя. Джисон, нажимая на кнопку ответа, не спускал с него глаз. Ему было стыдно. Он был подавлен. И тут Минхо услышал. Услышал всё, что нужно и не нужно, потому что человек на другом конце провода говорил слишком громко, а, возможно, потому что на парковке, кроме них с Джисоном, стоящих в метре друг от друга, никого больше не было. Наверное, стоило подумать об этом заранее, стоило это предвидеть. Возможно, ему следовало бы рассмотреть эту важную переменную, теперь усложнявшую ситуацию. Живой и звонкий голос девушки лился из динамика, она, казалось, и не знала, что её слышит кто-то ещё, кроме Джисона. Она и не догадывалась, как её слова повлияли на этого «кого-то ещё», стоящего рядом. Джисон никак не реагировал на то, что она говорила, а Минхо… его будто в пузыре заперли. В пузыре, полном смятения, отчаяния, страданий. Джисон давал односложные ответы, может, пытаясь как можно скорее закончить разговор, может, потому что не хотел, чтобы Минхо всё слышал, а, может, и то, и другое. Но было слишком поздно. Джисон завершил звонок, и наступившая тишина оказалась пронзительней, чем крик миллиона людей. – Вы сошлись, – и это было единственное, на что Минхо нашёл в себе силы. Его голос пронизывал могильный холод. Джисон, казалось, хотел что-то ответить, но промолчал. – Когда? – будто этот вопрос мог что-то изменить. Джисон не решался ответить. Минхо телом чувствовал эту неуверенность. Возможно, он думал о том, чтобы солгать, возможно, пытался выиграть время, чтобы придумать достойную ложь, но. – Прошлой ночью, – и одного взгляда хватило, чтобы понять, что это правда. Прошлой ночью. Два простых слова ощущались, как кинжалы, как острые камни. Они медленно пронзали его тело, а он и звука издать был не в силах. – До или… п-после? – Минхо спотыкался на собственных словах, борясь со всеми плохими мыслями, затуманивающими разум. Джисон знал, о чём он. Слишком хорошо знал, и вопросов задавать не пришлось. – После. На его могилу приземлился тяжёлый камень. Минхо старался не паниковать, старался успокоиться, старался отогнать это чувство глубокого одиночества, теперь терзающего душу. Минхо не соврал. Он правда не хотел, чтобы Джисон ответил ему взаимностью, ведь такое вряд ли могло случиться. Но он наивно ждал, что Джисон проявит к его чувствам хоть немного уважения… совсем чуть-чуть. Он знал, что Джисон не будет безумно влюблён в него, потому что этого никогда не произойдёт, но… вернуться к своей бывшей сразу же после того, что случилось на берегу? Сразу после того, как Минхо признался в своих чувствах? Наивность, глупость. Минхо не было места в его жизни, никогда не было. Джисону не сдались ни он, ни его гребаная любовь. Он знал это. Джисону было плевать, его никак не заботили его чувства. Он никогда не просил его о большем. Минхо не мог злиться на него за то, что он вернулся к той, кого хотел. Минхо не имел никакого права винить его за это. Но почему же было так больно? – Минхо, позволь мне объяснить, – начал Джисон, – Я вернулся домой и не мог уснуть – не знаю, почему. Было около трёх ночи, когда она позвонила… она стала просить прощения, хотела начать всё заново, и… – Минхо даже не слушал, – Я хотел сказать тебе, но было уже поздно, поэтому… не знаю, я… черт, как бы правильно выразиться… – Ничего, – ответил Минхо без единой эмоции в голосе, – Я понимаю. – Понимаешь? – Да. Не нужно ничего мне объяснять. Ты хотел вернуться к ней, и ты ясно дал это понять. Я не удивлён. – Я знаю, что для тебя важно то, что произошло, Минхо. Ты мне очень дорог, я ценю тебя, и мне не плевать на твои слова, правда. Просто… – Всё в порядке. Клянусь, всё в порядке, – сказал Минхо, на несколько шагов отходя назад, – Ты ведь этого и хотел, да? – Минхо, пожалуйста. – Нет, правда, всё нормально. Да, я немного не ожидал этого услышать, но это не твоя вина. Я ошибся. Я… это я влюбился, хотя было совершенно ясно, что я никогда не стану для тебя больше, чем другом. Так что виноват только я. Я в порядке… и я рад, что вы снова вместе. Этого ты и хотел. Не меня. Её. – Если ты так хочешь поговорить, мы поговорим! Но не сейчас, потому что я собирался встретиться с ней сегодня. Может, завтра? Поговорим завтра и ты скажешь всё, что хотел, и я выслушаю. Клянусь, Минхо, я выслушаю, – Джисон подошёл ближе, чтобы взять его за руку, но Минхо попятился назад. Красноречиво. – Нет. Не важно. Мне нечего сказать, так что… просто… забей. Может, это и к лучшему. Мне пора, – сказал он, быстро развернувшись, желая как можно скорее исчезнуть из его поля зрения. Он слышал, как Джисон зовёт его, пытаясь заставить вернуться, поэтому шёл всё быстрее, всё дальше, пока не перестал слышать его голос. Но ведь не должно было быть так больно. Почему? Может быть, из-за чувства предательства, наполняющего тело. Может быть, из-за осознания того, что его чувства оказались настолько ничтожны. Его любовь была не чем иным, как просто проблемой. Жалкой такой проблемой, совсем не серьёзной. Его любовь никак не трогала Джисона, ни на каплю. Его любовь не заставила его задуматься, не шокировала, даже никак не удивила. Потому что, в конце концов, Джисону она не была нужна. Ему было плевать. Всегда было плевать. Минхо игнорировал все сигналы, знаки. Ему хотелось верить, что он важен, но нет. Это было не так. Полностью разбитый, со слезами на глазах, он поехал к единственному человеку, который мог помочь, единственному, кто знал обо всём. К тому, кто предупреждал, а он не послушал. Ему срочно нужно было поговорить об этом с кем-то, ведь иначе он бы утонул в собственных страданиях. Чанбин ведь говорил. А Минхо не слушал. Любовь ослепила его, оглушила, и он всей душой хотел просто вырвать своё сердце, избавиться от этой никчёмной любви, а вместе с ней и мучительной боли. Добравшись до дома Чанбина, он понятия не имел, с чего начать. Он даже не знал, что сказать. Привет, дружище, ты был прав, мои чувства были растоптаны, а Джисона, как оказалось, волнует только видимость своих идеальных лишь на публике отношений? А еще ты был прав насчет того, что я ему не нужен и совсем не вписываюсь в картину его личной жизни? Даже не на фоне, даже не дерево, раскачивающееся на заднем плане, не рамка, и даже не упаковка от рамки, и даже не пупырчатая плёнка, которую все так любят лопать, когда им нечем заняться. Разве мог он так сказать? А как же гордость? Хотя… о какой гордости идёт речь? Он растерял последние её крупицы во время недавнего разговора с тем, в кого однажды влюбился. Минхо, сделав глубокий вдох, уже потянулся к дверному звонку, как понял, что звонить и не нужно. Дверь была открыта. Первое, что пришло в голову – воры. Банда воров забралась в дом Чанбина, оставив дверь открытой после того, как забрала всё ценное, что там хранилось, и похитила самого Чанбина. Вот, почему он не отвечал на звонки. Он был похищен группой преступников. Очевидно, стоило позвонить в полицию, и Минхо уже начал набирать номер дрожащими руками, как вдруг понял, что творит черт знает, что. Что, если кто-то просто забыл её закрыть? Стоило проверить, есть ли кто внутри, и только потом беспокоить власти. Собрав все силы в кулак, он толкнул дверь, и она медленно отворилась. Тихо, стараясь не сильно шуметь, он прошёл внутрь. Дом Со всегда казался огромным, с высокими потолками, роскошными люстрами, а теперь, погруженный в пустынную тишину, казался ещё более величественным. Вокруг никого не было, и всё, казалось, было идеально. Ни разбитых стаканов, ни следов драки, ни крови на ковре, ни трупов под чайным столиком, ни даже испуганных питомцев, спрятавшихся за подушками кустарно изготовленного бордового дивана. Никаких признаков взлома, все было… нормально. Минхо понял, что, возможно, вся семья просто куда-то уехала и забыла как следует закрыть дверь. Очень неосторожно и опасно с их стороны, но такое иногда случается. Он не имел права находиться там без ведома хозяев, поэтому он развернулся в сторону двери и уже собирался пойти прочь, как вдруг услышал чей-то крик. Это был не совсем крик, больше было похоже на то, что кто-то говорил, а затем пришёл в ярость. Будто кто-то сетовал на все несправедливости этой жизни, но Минхо не понимал, кому принадлежал голос, поэтому подошёл ближе к лестнице, пытаясь услышать, что происходит наверху. Он поднялся выше на несколько ступенек, и голос стал яснее. Минхо застыл, понимая, что всего в нескольких шагах от него проходит какой-то очень личный разговор. Оказалось, что дом не был пуст. У Чанбина был гость. И голос этого гостя был настолько знаком, что Минхо умирал от желания в эту самую секунду позвонить Сынмину и сказать, что они были правы. Чанбин был с Феликсом, но встречу их сложно было назвать дружеской. Они спорили. Очень громко спорили, но он никак не мог понять, о чём. Он стоял за дверью его комнаты, не смея пошевелиться, но почему-то совсем не хотел уходить, поэтому решил поиграть в шпиона – это сейчас казалось самым логичным вариантом из всех возможных. Любопытство никогда не убивало человека, хотя, и с этим можно было поспорить. Ну, возможно, пару раз, если вспомнить тот же случай с ящиком Пандоры. Но Минхо плохо разбирался в тонкостях греческой мифологии, поэтому решил рискнуть. После множества следующих друг за другом выкриков, которые он так и не смог разобрать, – проклятые богачи и их любовь к звукоизолирующим стенам, – ссора поутихла. Всё, что он слышал оттуда, где стоял, – едва различимый шёпот и скрип паркета. Ему стоило уйти, он не хотел вмешиваться не в своё дело. Решив, что подслушивать не было смысла, – всё равно ничего не слышно, – он уже развернулся к лестнице, как вдруг раздался крик ещё громче, чем раньше. Он, наконец, понял, о чём говорят эти двое. Он хорошо услышал сказанное, и потому быстро ринулся обратно и прижал ухо к двери. – Ты не представляешь, насколько сильно мне иногда хочется тебя ударить, – Феликс. Он был настолько зол, что Минхо тут же стало интересно, что же привело их к такой ссоре. Они движутся, – подумал он, услышав шаги и вздохи, но никакого ответа. А затем: – Так давай, ударь меня, – голос Чанбина был напряжён, он звучал так, будто тот просто устал. И снова долгие секунды молчания. Минхо прекрасно знал, что должен как можно скорее уйти, выбраться из этого дома, в который он вломился безо всякого на то разрешения, не лезть не в своё дело, но интерес внутри перевешивал осознание того, что он находился в эпицентре взрыва. Минхо совсем забыл, зачем пришёл сюда изначально. Думать о проблемах других людей было равно забыть о собственных. Он, погрузившись в разговор, ждал продолжения, пытаясь понять, о чём они так оживленно спорили. – Ударь меня! – выкрикнул Чанбин. Феликс молчал, – Ты ведь сам сказал, что хочешь сделать это, да? Так сделай, ударь меня! Если ты думаешь, что это поможет, давай! Чему поможет? В какой-то момент Минхо вдруг пожалел, что был настолько занят своей неразделённой любовью, что пропустил всё важное в жизни своих друзей. Он будто выпал из реальности на несколько недель, и теперь всё вот так: Чанбин и Феликс стоят по другую сторону двери, кричат друг на друга, и, кажется, дело вот-вот дойдёт до драки. И как он только мог не заметить, что у них были проблемы? Затем раздался звук, прервавший его размышления. Глухой, но почему-то сильный. Пощёчина. Ни что иное, как пощёчина. Феликс. Он ударил Чанбина. Феликс, парень, который в детстве заплакал, увидев мертвую пчелу в саду, парень, который устроил целые похороны для насекомого. Парень, который никогда не ввязывался в драки, парень, героем которого была Флоренс Найтингейл, только что ударил Чанбина. Минхо действовал импульсивно. Чистый, бессмысленный и совершенно идиотский порыв. Он решил, что стоит вмешаться, чтобы не дать позволить ситуации накалиться ещё сильнее и избежать уже настоящей драки. Его мозг не работал, когда он схватил дверную ручку. Не работал, когда он открыл дверь. В голове не было ни единой рациональной мысли, когда он ворвался в комнату, обращая на себя внимание всех присутствующих. Картина, которую он никогда в жизни не смог бы представить, даже под дулом пистолета. Он удивился настолько, что даже не закричал – сил не было, – он был слишком травмирован тем, что увидел. Когда он стоял там, за дверью, он думал, что эти двое просто ссорятся, но никогда бы не мог вообразить, в каком положении они это делали. Увиденное шокировало, расстроило, травмировало. Именно такими словами он описал бы свой горький опыт. Они были голые. Ну, ладно, не совсем – полуобнажённые, но и этого было достаточно для его чувствительных к подобным зрелищам глаз. Они были на кровати старшего: Чанбин лежал в одних боксерах, а Феликс сидел на его коленях. Его брюки были на полу, а футболка, к счастью, – на нём. Его рука, – видимо, та, которой он нанёс пощёчину, – всё ещё покоилась на щеке старшего. Парализованные от неожиданности, они оба уставились на Минхо, открыв рты. Тот моргнул раз, другой, но картинка не поменялась. Он, конечно, знал, что ему предстоит наверстать много упущенных моментов из жизни своих друзей, но… он и не думал, что всё настолько серьёзно. Он хотел сказать что-то, прервать эту неловкую паузу, но язык, казалось, совершенно отказывался работать. Он и слова не мог произнести. Он просто потерял дар речи. В самом что ни на есть прямом смысле слова. Очевидно, было не совсем вежливо стоять вот так, в полной тишине, уставившись на парней, и внезапно, будто заклинание, созданное злым волшебником, было отменено, и эти двое, перестав быть каменными статуями, двинулись. Чанбин встал так резко, что Феликс, сидящий сверху, упал с кровати, едва ли не впечатавшись лицом в пол. Громкий шлепок заставил Минхо очнуться от глубокого транса, в котором он находился. И на него вдруг снизошло озарение: он увидел то, чего не должен был. Он отвернулся, решив, что бегство будет правильным решением, но голос Чанбина приказал ему остановиться и никуда не уходить. В обычной ситуации Минхо бы просто рассмеялся от мысли о том, что Чанбин решил, что смеет командовать, но эта была совсем иной. Потому он и остался. Минхо, решив дать им спокойно одеться, присел на диван в гостиной и принялся ждать. На первом этаже услышать происходящее в комнате было просто невозможно, но, выходя из комнаты он услышал, как они снова спорят. На этот раз он не обратил внимания на то, что они говорят. – Значит, вы… встречаетесь? – спросил он, когда они спустились вниз. – Мы спим, но не то, чтобы всё время, – ответил Чанбин. Феликс покраснел, уставившись на ковёр. – Значит, вы не вместе? – спросил Минхо, пытаясь понять, – И вы не спите постоянно, значит, это случается незапланированно, но и интрижкой это назвать сложно, так? – Ну, просто… бывает… случается. Само. – Но вы только что… я думал, вы ссоритесь. – Так и было. – Потому что ты идиот, Чанбин, – пробормотал Феликс, закатив глаза. – Но вы не пара, я правильно понял? – Мы друг другу – никто, – ответил Ли, – Никто, – и повторил это так, будто пытался убедить самого себя, – То, что мы иногда спим, это… просто результат наших общих глупых решений. Мы друг другу – никто. – Ты сам этого хотел, – голос Чанбина звучал резко и даже горько. Если бы Минхо мог просто исчезнуть, он бы так и сделал, потому что он не хотел, чтобы эти двое снова начали ссориться при нём. Он ведь совсем не понимал, что между ними происходит, и никак не мог помочь. Ему хотелось узнать причину, но они, казалось, не готовы были говорить об этом. – Что случилось? – спросил вдруг Феликс, – Что ты здесь делаешь? – Это мой дом, Феликс. Я должен задавать вопросы, – сказал Чанбин. – Да, но ты молчишь. – Если ты заткнешься, я заговорю, – заявил он, на что Феликс недовольно хмыкнул, – Что происходит, Минхо? Как ты вообще сюда попал? – голос Чанбина звучал намного спокойнее, чем раньше. – Дверь была открыта. Сначала я испугался, подумал, здесь воры. Когда я понял, что всё в порядке, хотел уйти, но услышал, как вы ругаетесь. Мне стало интересно, что происходит, а потом пощёчина, ну… и дальше вы знаете, – ответил Минхо, пока Феликс молча разглядывал Чанбина, сидящего рядом. – Черт, я, наверное, оставил её открытой, когда ты зашёл и начал орать на меня, – Чанбин перевёл взгляд на Феликса. Последний, промолчав, отвёл глаза, – Ну, и зачем ты пришёл? Это потому что меня сегодня не было на занятиях? Что-то случилось? – Нет, ничего не случилось. Ну, ничего, связанного с университетом, – с кислой ноткой в голосе произнёс Минхо. – Тогда что? Минхо хотел было заговорить, но потом поднял глаза, взглянув на Феликса. Он ничего не знал. Стоило ли говорить? Младший, видимо, заметив его нерешительность, с немым вопросом в глазах уставился на него. – Что? – спросил он, – Это что-то, о чём я не должен знать? – Это он, да? – догадался Чанбин. Минхо кивнул. – Кто? О ком мы говорим? – с любопытством спросил младший. – Феликс, не мне тебе рассказывать, – ответил Чанбин. – Я понимаю, но раз уж я здесь... – Джисон, – признался Минхо. Его голос дрожал от одного только упоминания его имени, – Кое-что случилось, и… ты был прав, Чанбин. Феликс, ничего не понимая, приподнял бровь, но ничего не сказал, чувствуя, что это не его дело. – Что? Что случилось, Минхо? Ты в порядке? – Чанбин подсел ближе, его рука опустилась на его спину в попытке успокоить, что бы он ни собирался сказать. – Ты был прав, во всём прав, – на глаза навернулись слёзы. Минхо понятия не имел, почему они вдруг катились вниз, обжигая щёки. Всё, что он знал, так это то, что он чертовски устал. – В чём? – Во всём. Во всём, что ты говорил обо мне, о нём. Я признался, Чанбин. Я признался ему вчера вечером, – Минхо изо всех сил старался не сломаться прямо здесь, на диване в чужой гостиной. Феликс, широко раскрыв глаза, следил за рассказом, не имея ни малейшего понятия о том, что происходит. Чанбин молчал, позволяя Минхо продолжать. – Ты был прав в том, что я наивный, глупый идиот. Вчера кое-что произошло, и я… я был так увлечён моментом, что это просто выскользнуло. Я и подумать не успел. Потом я пожалел о том, что вообще открыл рот. Мне кажется, это я все испортил. Он ничего не ответил. Думаю, он просто испугался, и у него на это было полное право. Я был опустошён, я не верил, что это конец, что всё кончено. Я знал одно – я совершил ошибку. Но потом я вдруг понял, что, возможно, всё не так уж и плохо, возможно, это было к лучшему. Я вдруг почувствовал себя хорошо. Я знал, что он не ответит мне взаимностью, но я понял, что наконец свободен, понимаешь? Я наконец-то освободился от этой тайны, что высасывала из меня всю кровь, – Минхо, сделав паузу, глубоко вздохнул и продолжил, – Но я хотел поговорить. Объясниться, сказать, что всё в порядке, даже если он не чувствует то же, что и я. С этой глупой надеждой я искал его всё утро, но его нигде не было. Я решил, что он просто избегал меня. Наконец встретив его, я подумал, что он просто был напуган, вот и вел себя так странно. Ну, знаешь, признание, и всё такое… я думал, что просто смутил его, вот и всё, но оказалось, что нет. – А что тогда? – с тревогой в голосе спросил Чанбин, – Почему он избегал тебя? – Мы встретились на стоянке. Я побежал за ним, потому что хотел поговорить лицом к лицу, но он не хотел ничего. Я чувствовал, что он и слушать-то меня не собирается. И это было странно, он продолжал твердить, что всё в порядке, но я понял, что так он даёт понять, что ему всё равно на то, что я собираюсь сказать. И тут до меня дошло. Знаешь, почему он не хотел меня видеть? Нет-нет. Почему он не хотел, чтобы я видел его, – его голос дрогнул, когда он произнёс последние слова, – Он вернулся к своей девушке. Он вернулся к ней примерно через пару часов после того, как я признался. Я… я не хочу признавать этого, но это… больно. Никто, кроме Минхо не произнёс ни слова. Печаль и тоска заполнили воздух, их можно было ощутить физически. – Дело не в том, что он с кем-то другим, нет. Всё это время я видел, как он общался с кем-то, бывало, и на свидания ходил. Дело совсем не в этом, Чанбин. Мне больно от того, как легко он переступил через мои чувства. Я сказал, что люблю его. Я сказал, что люблю его, и он никак не отреагировал на это! Он будто и не слышал! Мне не нужно было, чтобы он волшебным образом полюбил меня в ответ, мне не нужно было от него ничего! Но он и слова не сказал. Будто ему было плевать. Вот почему мне больно. Больно от осознания того, какое я для него ничтожество. Минхо не рыдал, не давился слезами, у него на это попросту не было сил. Чувства переполняли его, и он тихо всхлипывал, пока одинокие слезинки скользили вниз по щекам. Он так устал. – Минхо, мне… мне очень жаль, – искренне сказал Чанбин. Феликс, сидя по другую сторону, удивлённо моргал, пытаясь осмыслить услышанное. – Ты был единственным, с кем я мог поговорить. Прости меня. Прости, что пришёл сюда. Прости, что не послушал. Я идиот. – Минхо… – Ты не идиот, – вдруг заговорил Феликс, – Ты просто влюблён. – А он – нет. По крайней мере, не в меня. Глупо любить кого-то, кто не любит тебя в ответ. – Послушай, Минхо. Выслушай меня, – снова заговорил Чанбин, – Да, я оказался прав, но я не собираюсь осуждать тебя за то, что уже сделано. В глубине души я хотел бы, чтобы ничего из того, о чём я предупреждал, не произошло, но всё же… я ведь говорил. – Чанбин, какого… – начал Феликс, но Со не дал ему закончить. – Я не собираюсь устраивать здесь эти тупые и бесполезные философские рассуждения о любви, о шансах, о судьбе и так далее, Минхо. Потому что, если бы ты хотел услышать весь этот бред, ты бы включил какой-нибудь подростковый фильм на нетфликсе, поревел и убедил себя, что скоро все будет хорошо. Но это глупо, и ты это прекрасно знаешь, поэтому я скажу тебе то, что ты должен услышать: ты пытался, Минхо, и никто не винит тебя за то, что ты признался. Даже если бы ты и знал, что что-то пойдёт не так, ты пытался, ты потерпел неудачу, но это нормально, потому что теперь ты свободен. Больше нет никаких «а что, если…». Ты не сделал ничего плохого, не кори себя за это, – он больше не казался тем Чанбином, над которым все обычно подшучивали и смеялись. Он казался донельзя серьёзным и даже пугающим. Феликс чувствовал то же, что и Минхо, потому что его взгляд, направленный на него, казалось, был направлен на явление безудержной силы природы, – Минхо, хватит. Просто остановись. Минхо прекрасно понял, что он имел в виду, но как – единственное, что пришло на ум. Как ему остановиться? Как забыть о том, что Джисон заставлял его чувствовать? Как перестать любить? И, словно прочитав его мысли, Чанбин попытался ответить на эти сомнения. – И я знаю, что это прозвучит нелепо, нереально и, возможно, даже по-идиотски, но ты должен сделать это. Это возможно – разлюбить кого-то. Ты можешь сделать это, Минхо. Подумай: любовь – это не то, что приходит внезапно. Да, ты можешь начать что-то чувствовать, но любовь… нельзя влюбиться быстро. Любовь – жестокая штука, это сопротивление, это преданность. Ты не можешь так просто взять, и влюбиться. Сначала ты думаешь о человеке, а затем начинаешь замечать маленькую ямочку на его щеке, когда он смеётся, затем ты ходишь с ним в его любимые места, учишься подбирать правильные слова, когда хочешь подбодрить его. Ты хочешь, чтобы этот человек был всегда счастлив. Ты заботишься о нём, работаешь над собой. Так много, что начинаешь пренебрегать собственными потребностями, и вдруг в субботу вечером оказываешься с пиццей с салями в руках и думаешь: Боже, я же ненавижу салями, зачем я заказал это дерьмо? И уже собираешься погнаться за этим тупицей-разносчиком пиццы, потому что хочешь вернуть свои деньги и заказать вместо этого картошку фри, но потом вспоминаешь, что купил его любимую пиццу. Забыл о том, какую хотел сам, и заказал ту, какую обычно заказывает он. Но это нормально, потому что ты любишь его, потому что хочешь продолжать любить, потому что любовь идёт по твоим венам как электрический ток. Но это не тюрьма, Минхо. Это не принуждение. Это то, чего ты сам хочешь, но когда это чувство переполняет тебя, ты просто останавливаешься. Перестаёшь заботиться о нём, перестаёшь смотреть его любимые фильмы, перестаёшь думать, что его проблемы – твои проблемы. Я знаю, что это трудно, знаю, что нелегко, но, если ты падаешь, ты всегда можешь встать и пойти дальше. Перестань растрачивать себя на того, кто этого не заслуживает. Просто сделай себе одолжение… хоть раз в жизни подумай о себе, а не о нём, Минхо. Повисла тишина, которую никто не смел нарушить. Они обнялись, похлопав друг друга по спине. Может быть, Чанбин был прав. Может быть, Минхо должен был отпустить. Может быть, должен был остановиться. Через время они с Феликсом отправились домой. Они молчали, пока Феликс вдруг не заговорил. – Я никому не скажу, – пообещал он, нежно улыбнувшись. Минхо поблагодарил его, но заметил, что тот, казалось, был поглощён собственными мыслями. – Ты в порядке? – Я люблю её, – пробормотал он в ответ, но Минхо ничего не понял. – Что? О чём ты? – Пиццу с салями. Я люблю пиццу с салями. И мозг Минхо будто перестал работать. Сначала было нелегко. Вообще. Вопреки всему, он решил последовать самому умному и полезному совету, который Со Чанбин когда-либо кому-то давал. Было тяжело. Всё вокруг напоминало о Джисоне, его сущность была во всём. Он будто каждую секунду был рядом. В его мыслях, в его тени, в одежде, которую он когда-то ему давал, даже в нетронутой пачке каши в его шкафу – она напомнила день, когда они вместе пошли в супермаркет, потому что у Минхо закончилась еда, и Джисон, совершенно не умея делать покупки, выбрал не ту упаковку. Минхо заметил это слишком поздно, и только разочарованно хмыкнул. Джисон извинился, но извинений и не требовалось. Этот поход в магазин казался таким родным, домашним, он дал этот вкус повседневной жизни, которую Минхо хотел бы с ним разделить. Он так и не притронулся к каше. Она осталась стоять там, как напоминание о том, как всё могло бы быть. Даже отключив чувства, забыв о мелких деталях, напоминающих о Джисоне, выкованных в его сознании, забыть его по-прежнему казалось сложной задачей. Невероятной, но не невозможной. Между ними что-то изменилось, то, как они разговаривали, то, как вели себя друг с другом, пусть они и не хотели, чтобы всё так вышло. Даже если они молча заключили соглашение о том, что всё останется, как есть, чтобы сохранить этот бледный призрак когда-то крепкой дружбы, ничто больше не казалось нормальным. Джисон чувствовал вину каждый раз, когда оказывался рядом с Минхо, будто считал, что всё, что произошло – целиком и полностью его вина; Минхо, с другой стороны, был осторожен, пытался избегать встреч с ним, будто Джисон был бургером, а сам он сидел на диете. Вечной диете, если выразиться точнее. Минхо ограничивал себя, когда дело касалось Хана, старался придерживаться минимальной дозы, боясь, что может попросту стереть то количество усилий, которое он приложил, чтобы позволить своей любви к нему угаснуть. Он не должен был подходить близко. Они больше не сидели рядом, не проводили время вместе без присутствия остальных. Они почти не переписывались, потому что редкие мемы от Джисона о животных за разговор не считались. Было странно. Они оба чувствовали это, чувствовали, как пропасть между ними становится всё больше, но никто из них не решался протянуть руку и взять ладонь другого. Они не пытались заполнить это пустое пространство, которое становилось всё глубже и глубже, меняя их, разделяя их навсегда. Джисон боялся, а Минхо не хотел рисковать. Вернуть всё в нормальное русло было невозможно, и они оба это знали. Поэтому шаг за шагом Минхо делал всё, чтобы избавиться от него самым безболезненным способом. Это помогло, потому что Джисон вдруг стал занят своими совсем недавно возродившимися отношениями. Помогало и то, что его подружка требовала всё больше внимания к собственной персоне, а потому Джисон всё меньше времени проводил с ними. Чем больше Минхо не видел его, тем больше у него было времени и возможностей, чтобы восстановиться и залечить собственные раны. Минхо в этом плане не всегда везло, но даже самый худший сценарий всегда открывал новые возможности. Это случилось и в тот обычный учебный день. В последнее время у Джисона появилась привычка вовлекать свою подружку в каждый момент своей жизни. Жаль только, что некоторые из этих моментов, проходили в той же временной шкале, что и у Минхо. Например, обеды. Джисон каждый день появлялся у их столика, держа её за руку. Они решили, что будут проводить больше времени вместе, потому что не хотели очередного разрыва, решили, что будут ближе, чем когда-либо раньше. По-видимому, это их решение включало в себя и совместные обеды, и означало это, что обедать они будут все вместе, за одним столом. Было сложно. Сложно ежедневно наблюдать за этой явной демонстрацией крепчайшей любви, за тем, как она вечно сидела у него на коленях, пускай и места за столом было предостаточно. Что было практически невыносимым – вечные взгляды. Каждое слово, каждое движение, каждый легкий поцелуй в губы и каждый жест сопровождался неописуемым, полным раскаяния взглядом. Будто Джисон умолял простить его, но Минхо не за что было его прощать, он не злился, не ревновал. Возможно, это было не специально, возможно, это была непроизвольная реакция Джисона на то, что происходило между ними сейчас. Минхо не хотел, чтобы он чувствовал вину за что-либо, потому что ему от этого тоже было бы не легче. Он не хотел, чтобы Джисон думал о нём, чтобы сожалел, чтобы смотрел так, будто вот-вот расплачется, хотел, чтобы перестал относиться к нему так, будто Минхо готов сломаться в любую секунду. Этот взгляд, полный жалости… он не хотел, чтобы Джисон смотрел на него так. Все было почти нормально, пока однажды не наступил день раскола. Все они сидели за своим обычным обеденным столиком, отдыхая от долгих кошмарных занятий. Вот только что было ещё более кошмарным, чем занятия, так это разговор, который Минхо предстояло пережить. – Какой-то парень застрял головой в унитазе! – выкрикнул один из студентов, ища помощи у других. Видимо, какой-то умник решил показать, что его голова не больше плеч, и решил, что самым умным способом сделать это будет засунуть её в унитаз. Кто-то ринулся на помощь, а кто-то просто хотел посмотреть на этого бедного идиота. Джисон вместе с остальными оказался одним из вторых, и через несколько секунд Минхо понял, что сидит один за столом, ест свой обед и изо всех сил пытается игнорировать эту глупую ситуацию, потому что ему скорее нужно было закончить своё эссе. Вот только был он не совсем один. Суа, сидящая прямо перед ним и никак не заинтересованная текущей университетской драмой, смотрела на Минхо так же, как новичок-укротитель смотрит на взрослого льва: испуганно и смущённо. Минхо, почувствовав на себе пристальный взгляд, поднял глаза и улыбнулся, надеясь, что она перестанет пялиться. Она улыбнулась в ответ, и он, уловив странный оттенок смущения на её лице, решил всё же не придавать этому значения. Всё, чего он хотел, – это закончить своё задание. Поэтому он снова опустил голову, сосредоточившись на эссе. Он уже написал первое слово, как вдруг услышал: – Что ты делаешь? – спросила она. Ее голос был легкий, звонкий, и в реальной жизни он звучал совсем не так противно, как обычно – в его голове. Перестав писать, он, оставив на бумаге только пару слов, отложил ручку. Она хотела поговорить? С ним? Это было обязательно? Они никогда раньше не говорили друг с другом, по крайней мере, наедине. Почему она вдруг решила поболтать? Минхо, как вежливый и хорошо воспитанный человек, решил поддержать разговор, раз уж она этого так хотела. Он не собирался грубить. – Эссе, – ответил он с явным отсутствием энтузиазма, – Задание на завтра. – Мило. Что за тема? – её интерес никак не соответствовал его безразличию. – Пуритане, их долг, возникновение. Английская литература, – сухо сказал он. – Английский? Хорошо знаешь его? – со странным интересом в голосе она продолжала задавать вопросы. – Я бы так не сказал. Неплохо – вот правильное слово, – Минхо всеми фибрами своей души ненавидел эту светскую беседу. Она снова улыбнулась, и он попытался ответить ей тем же, но вышло не очень. Улыбка была неубедительной и неловкой. Затем наступила тишина, и он наивно решил, что всё, допрос окончен, но не тут-то было. Всё стало еще хуже. – Минхо, я не презираю тебя, – сказала она гордым тоном. Он снова поднял взгляд, ещё более ошарашенный, чем раньше. – Э-э… хорошо… спасибо? – он просто надеялся, что она перестанет болтать и просто заткнётся. – Нет, правда. Я полностью тебя поддерживаю, – заявила она, наклонившись ближе. Минхо, заметив это, в глубине души радовался, что их разделял стол. Иначе она бы точно его обняла, а он бы не смог с этим справиться. Кто угодно, только не она. Ему, конечно, было интересно, что она имеет в виду, но желание, чтобы этот разговор поскорее закончился, оказалось сильнее, чем интерес, поэтому он просто показал ей большой палец, – Знаешь, я полностью поддерживаю таких, как ты. Кого она поддерживала? – Ну, геев. Я поддерживаю геев, – твердо заявила она, как будто этой фразой поборола гомофобию во всём мире. – Ладно, спасибо? – Нет, знаешь, мне кажется, другие девушки бы просто взбесились! Узнать что-то подобное... Они бы просто с ума сошли. Вели бы себя, как психи... Ну, ты же понимаешь, о чем я. Она рассмеялась, и Минхо не совсем понял, о чём это она, но решил подождать, пока она закончит со своей явно подготовленной речью. Ему стало интересно, к чему она ведёт этот разговор. – Они бы точно начали ревновать, говорили: «Ты больше не будешь с ним видеться! Я запрещаю тебе дружить с такими, как он!». Ну, типа того. Я думаю, так повели бы себя только неуверенные в себе девушки, а я не из таких. Я уверена в Джисоне, я доверяю ему. И тебе тоже доверяю. Минхо моргнул. Она под кайфом? – Ты меня, конечно, извини, но… боюсь, я не понимаю, о чём ты. – Я просто хочу сказать, что делаю это не потому, что должна, Минхо. Я делаю это, потому что чувствую, что это правильно. Ты дорог мне, и мне дорого всё ваше сообщество, при вашем-то нынешнем состоянии. Наверное, тебе сейчас нелегко… Минхо уронил ручку. Резко и без малейшего намерения подобрать её. Что-то щелкнуло в голове. – Извини? Что именно нелегко? – он боялся спросить, потому что знал, что ничего хорошего не услышит. – Минхо, нет смысла скрывать это от меня, я ведь всё знаю! Его имя, слетающее с её губ, было самым противным звуком на свете, и он почувствовал резкое желание пойти и сменить его на что-то иностранное и экстравагантное, чтобы она никогда не смогла снова произнести его и испортить. – Я ничего не скрываю. Все знают, что я гей. – Серьёзно! Я знаю, что ты любишь его! Для меня это нормально! – Знаешь что? Он не мог в это поверить. – Это не проблема, правда! Я читала в интернете, что влюбиться в лучшего друга – это своеобразный ритуал для вас, геев. Это как веха на вашем радужном пути, и такое со всеми бывает! Я не осуждаю тебя за это и не собираюсь отнимать у тебя друга. Я бы никогда не посмела. Этого просто не может быть. – Ч-что… что он сказал тебе? – голос его звучал спокойнее, чем то, что творилось внутри. – Ну, ты же знаешь, что у нас был своего рода перерыв… – Да, знаю. – А всё потому, что мы отдалились друг от друга и не пытались сделать шаг навстречу. Я будто никак не могла догнать его. Я чувствовала себя ужасно, – невыносимо – то, как драматично звучал её голос, – Я совершила ошибку, извинилась, но он всё равно вёл себя как-то странно! Он не хотел откровенничать со мной, поэтому я решила дать время и ему, и себе. Потом, когда мы сошлись, он всё рассказал. Он рассказал, что происходит в его жизни, почему он отстранился, и я всё поняла. Я не сержусь на тебя, клянусь. – Может, ты подумаешь, что я совсем тупой, но я до сих пор не понимаю, что ты пытаешься сказать. А, может, он и понимал, просто не хотел признавать. – Это ты. Ты сделал это с ним. Я не имею в виду ничего плохого, но, думаю, это ты повлиял на наши с ним отношения. Он отстранился, потому что всё время был с тобой! – её голос звучал так легко, что казалось, что она и понятия не имеет, к каким последствиям могут привести её слова, – Он сказал, что ты в последнее время вёл себя странно, всё время звонил ему, просил побыть рядом, и он, как твой лучший друг, не мог отказать тебе в этом. Он ведь любит тебя… как друга, конечно. А потом вы начали проводить вместе всё свободное время, и он даже не заметил, как ты присвоил его себе! Через время, когда он понял это, ему уже было все равно, потому что тебе, похоже, было очень тяжело и одиноко, поэтому он был рядом. Но потом случилось то, что случилось, и он всё понял. Он сказал, что ты признался ему в своих чувствах, и я хочу, чтобы ты знал – я тебя не ненавижу. Он сказал, что вы по-прежнему друзья, что ты справился с его отказом, и добавил, что никогда не думал о тебе, как о ком-то больше, чем друг, – скорее всего, это он сказал просто для того, чтобы я не чувствовала угрозы с твоей стороны… понимаешь? Но я бы всё равно не стала ревновать, ну… а зачем? – она глядела на него сверху вниз, и Минхо никогда в жизни не чувствовал себя так паршиво, как сейчас, – Но я рада, что теперь у вас всё в порядке! Надеюсь, однажды ты всё-таки его забудешь. Так будет лучше… не для меня – для тебя. Тебе нужно найти кого-то, кто сделает тебя по-настоящему счастливым, того, кто полюбит тебя в ответ! Я поддерживаю тебя и твой выбор, Минхо! Ты сильный, всё будет хорошо! – Выбор? Ты думаешь, я это выбирал? – Минхо хотелось кричать, хотелось выместить на ней всю злость, но он не мог. – Да, выбор. Я на сто процентов поддерживаю его. Минхо глубоко вздохнул. Выбор. Будто он однажды проснулся и сказал себе: «Хочу, чтобы меня дискриминировали и постоянно напоминали, что я не имею права на существование. Как же мне этого добиться? Точно! Стану геем, круто!». Она говорила о выборе, будто это был образ жизни, будто он внезапно решил стать веганом, выбор, будто его любовь была чем-то выдуманным, сфабрикованным, искусственным, будто это было неестественно, будто он просто пытался вписаться в какую-то концепцию. Минхо хотелось кричать. Хотелось сказать, что люди не выбирают, кого любят. Но что он не понимал ещё больше, так это поведение Джисона. Он солгал. Солгал о Минхо, о себе, обо всём… как такое вообще могло быть возможно? Зачем? Зачем он рассказал ей о том, что чувствовал Минхо? Зачем придумал эту историю? Зачем ей знать об этом? Зачем врать? Минхо не мог думать. Всё, что он чувствовал, – это гнев, ярость, предательство, разочарование. Джисон и дважды не подумал, прежде чем рассказать ей то, что Минхо так больно было принять. Он, не проявив и капли должного уважения к глубине его чувств, просто всё выдумал. Он не знал, сделал ли он это, чтобы вернуть её доверие, чтобы она больше в нём не сомневалась, или чтобы спрятать за завесой лжи всё, что он делал за её спиной. Ложь, ложь, ложь, сплошная ложь. Минхо понял, что всё кончено. Теперь – точно. Суа продолжала говорить, но всем, что он слышал, были собственные мысли, разочарование, горечь, чувства, наполняющие грудную клетку и раздирающие её изнутри, сердце, которое медленно останавливалось – когда-то оно билось для Джисона и только для него, но теперь его звук напоминал сломанный проигрыватель, искажающий любую пластинку. Его трясло, и он понял это, когда она спросила, всё ли с ним в порядке. Он не хотел отвечать, он и не знал, что ответить, поэтому встал. Взяв в руки свой так и не начатый обед и несколько книг, он вышел из зала. Ему нужен был воздух. Медленно идя по коридору в сторону выхода, словно зомби, он даже не заметил Джисона, оказавшегося перед ним. – Минхо? Что с тобой? Ты куда? Но Минхо ничего не ответил. Хотелось сбежать. Подальше от него, подальше от его вопросов о том, куда он и что с ним. Ответ не имел бы никакого смысла, потому что Джисону всегда было плевать. – Минхо? – повторил он, – Ты в порядке? Он развернулся и ушел, не сказав ни слова и проигнорировав все последующие вопросы. Ему было всё равно. В глубине души Джисон знал, что сделал, и даже если бы и не знал – говорить с ним было бессмысленно. Бессмысленно, прямо как его, Минхо, чувства. Он не мог поверить, что позволил Джисону обращаться с ними как с самым настоящим мусором.