неправильно

После шатания по коридорам в поисках укромного местечка, чтобы выдохнуть и в покое доесть свой обед, Минхо всё-таки нашёл отличное место. Лестница рядом с заброшенным концертным залом из-за незавершённых ремонтных работ была тем, что ему было нужно. Мало кто знал об этом месте, да и он сам появлялся тут от силы пару раз. Наконец, он остался один. Ему не хотелось плакать, хоть слёзы и стали для него обыденной вещью. Звонил телефон. Джисон. Минхо не собирался с ним разговаривать. Бессмысленно. Всё в этот момент казалось бессмысленным. Он выключил его. Не хотелось слышать, не хотелось говорить. Хотелось просто насладиться тишиной. – Что ты тут делаешь? Это моё место! – мысли прервал чей-то голос. – А ты вообще кто? Нигде не сказано, что это твое место, – ответил Минхо, даже не обернувшись на незнакомца. – Вообще-то сказано, тут где-то моё имя, но ты уселся на него задницей. Я как-то написал его маркером. – Правда? – Минхо подвинулся и прочитал, что было написано на ступеньке. О, он знал это имя. – Ладно, а теперь, когда ты знаешь, кто я, освободи мне место. Буду есть эту дрянь, которую приготовил утром, чтобы показать маме, что я сам могу о себе позаботиться – пусть это и очевидно, что нет. Спасибо. Минхо немного подвинулся, освобождая место для невероятно высокого парня. – Хочешь? – спросил тот, протянув бутерброд, и Минхо мог поклясться, что заметил там манго вперемешку с ветчиной. – Нет, – вежливо ответил он. – Знаю, выглядит отвратно, – сказал тот, откусывая небольшой кусок. Хван Хенджин. Это был день, когда он познакомился с Хван Хенджином. По словам Джисона, Хенджин был самым популярным парнем на их потоке. По словам Минхо, Хенджин был изгоем в теле всеобщего любимца. Хван был довольно странной квинтэссенцией. Он не вел себя как псих, нет, он правда был абсолютно нормальным – это и было странно. Когда Джисон, Феликс и Сынмин рассказывали ему об этом парне мечты, чья аура была способна привлечь каждое живое существо, Минхо всегда представлял себе утончённого и придирчивого типа, одержимого своей внешностью, но всё оказалось иначе. Он никогда бы не подумал, что Хенджин окажется таким… обычным. Он ел какую-то дрянь, и Минхо никогда не видел, чтобы у него на обед было что-то полезное; его не заботил свой внешний вид – однажды он разгуливал по университету в белой рубашке и красных спортивных штанах. А его волосы… Минхо думал, что они у него такие длинные просто потому что такая прическа была в тренде, но оказалось, что Хенджин просто то и дело откладывал свой поход к парикмахеру. Его мать отказывалась звонить за него, сказав, что он уже взрослый и должен делать всё сам, но только вот одна лишь мысль о разговоре по телефону, чтобы забронировать время, нагоняла на него тревогу. Хенджин был известным человеком, но, как вскоре понял Минхо, совсем неизвестной личностью. У него была всего пара друзей, Ли не знал их лично, но знал, что когда они с Хенджином были не вместе, тот был с ними. Оказалось, что они тоже популярны в стенах университета. И да, они с Хенджином взяли в привычку обедать вместе. Почему? Минхо не мог больше выносить эту комбинацию «Джисон плюс его подружка». Он так и не сказал Хану об их разговоре, не давал ему понять, что знает всё о том, какой он патологический лжец, он решил просто плыть по течению, потому что последнее, чего он хотел, так это очередного конфликта. Джисон был вне его досягаемости, и Минхо наконец это понял. Был ли смысл продолжать эту драму? Время, что он проводил на лестнице с Хваном было лучшей частью его каждодневной рутины. Когда заканчивались занятия, он шёл туда, садился и слушал рассказы младшего о том, что, например, арбуз и голубой сыр совершенно не сочетаются по вкусу. Однажды Минхо спросил, почему такая знаменитость, как он, предпочитает обедать здесь, на лестнице, в полном одиночестве, потому что ему по-прежнему казалась странной любовь Хенджина к уединению. Особенно с его-то статусом. Хенджин, в ответ на это, только покачал головой: «Я не люблю внимание», сказал он. Минхо всё стало ясно, и он решил больше не задавать вопросов, но по-прежнему не понимал, как тот добился своей популярности. Через время эти быстрые перерывы между занятиями, которые можно было назвать не больше, чем просто беседами, превратились в сеансы терапии, и трудно было поверить, что тем, кто это начал, был совсем не Минхо. Хенджин оказался не просто беззаботным и весёлым парнем, сочетающим в себе легкомыслие и эксцентричность, у него тоже были проблемы. Минхо узнал о главной из них, когда нашёл Хенджина, плачущего на полу с бутербродом в руке: моцарелла, фисташковое мороженое и мясо непонятного происхождения – Минхо даже спрашивать не хотел. Младший молча вытирал слёзы рукавом свободной руки, и он сделал ошибку, спросив, что случилось. Потому что именно так он узнал о самой красивой трагедии в жизни Хван Хенджина: Ян Чонине. Они познакомились самым обычным способом: через интернет. Никакой эпичной первой встречи, никакой любви с первого взгляда, никаких поражений молнией, самая обыкновенная социальная сеть. Всё началось, когда они впервые встретились в реальной жизни, Хенджин влюбился в него почти сразу же. Бар был полон людей, играла громкая музыка, они едва ли слышали друг друга, но голос парня всё равно нашёл дорогу к его сердцу. Хван быстро влюбился, Чонин, казалось бы, тоже; их отношения развивались медленно, и, если бы их история стала сюжетом фильма – он стал бы самым скучным из всех существующих на свете. Они начали встречаться к концу фазы знакомства друг с другом. Самая обыкновенная история, которую можно было бы рассказать внукам перед сном, чтобы они поскорее заснули. Минхо думал так, пока то, что рассказал Хенджин дальше, не стало походить на один из эпизодов «Династии». Родители Хенджина разошлись, родители Чонина – тоже, и это была лишь крупица из того, что у них было общего. И вот однажды мать Хенджина представила ему своего жениха, и каково же было его удивление, когда мужчина оказался ни кем иным, как отцом Чонина. Всё стало хуже, когда они съехались, и Чонин стал жить в их доме. Хенджин то и дело повторял слово «трагедия», будто был героем театральной драмы, наступил последний акт, а над его несчастным «я» нависал меч, что вот-вот убьёт его. – Мы не кровные родственники. Год назад я даже не знал о его существовании, а теперь? Я должен относиться к нему как к брату? Он хочет этого, но я… я не могу. Чертовщина какая-то… Одно признание вело к другому, и внезапно Минхо понял, что знает все тайны его личной жизни. Так что Хенджину не потребовалось много времени, чтобы заставить Минхо рассказать о своей. Это было такое облегчение – рассказать ему обо всём, выплеснуть всю эту боль из груди, поделиться с кем-то совершенно далёким от их с Джисоном истории. Он наконец чувствовал, что может говорить безо всяких фильтров. Не то, чтобы он не был благодарен Чанбину, что был рядом всё это время, подставлял своё плечо для слёз, напротив, Минхо любил его, ценил его помощь, но ему хотелось услышать и другую точку зрения. Хенджин умел слушать, пусть и задавал странные вопросы. Когда он рассказал ему о том, что случилось на берегу, первым, что он спросил, было: «Ты, наверное, потом долго не мог избавиться от песка в белье, да?». Минхо рассмеялся, потому что Хенджин был прав: той ночью, вернувшись домой, ему понадобилось довольно-таки много времени, чтобы очистить свою одежду от песка. На самом деле Минхо было плевать на все эти вопросы и его зачастую странное поведение, Хенджин был как глоток свежего воздуха, в котором он нуждался как никогда раньше. Они стали очень близки за такой короткий промежуток времени, и Минхо решил познакомить его с остальными ребятами. В тот день, когда друзья Хвана оказались чем-то заняты во время обеда, Минхо предложил ему пообедать со своими. Чан был рад новому знакомству, Сынмин с Феликсом тоже быстро приняли его. А вот реакция Чанбина удивила. Минхо хорошо помнил о том, что у этих двоих однажды был секс, и потому у него были сомнения: стоит ли вообще знакомить Хвана с ними. Но опасения оказались напрасны. Эти двое вели себя так, будто знают друг друга с самого детства: никакого смущения, неловкости, обид. Минхо даже стало интересно, каково это – заниматься сексом и при этом ничего не чувствовать. Ни любви, ни привязанности. К сожалению, он этого понять не мог. В конечном итоге, все парни были рады Хенджину, решив, что он хороший парень. Все, кроме Джисона. Он всеми своими действиями и взглядами показывал незаинтересованность и безразличие. Он поприветствовал его лишь молчаливым кивком и молчал всё оставшееся время. Такой и была их первая встреча. Он лишь раз сказал что-то о Хване, и то, когда думал, что Минхо не слышит его, потому что тот был в наушниках. – Как думаешь, это из-за него Минхо теперь не обедает с нами? Из-за этого придурка? – в голосе слышалось раздражение. – Придурка? Разве не ты был главным фанатом этого придурка всего несколько недель назад? О, он так популярен. О, наверное, с ним так приятно общаться. О, он потрясающий, – пародировал его Чанбин, а Минхо изо всех сил старался не рассмеяться, тайком подслушивая их разговор. – Что?! Я никогда такого не говорил. – Ревновать – плохо, Джисон. – Было бы что ревновать. – Не что, а кого, – сказал Со, незаметно указывая на Минхо, сделавшего вид, что сосредоточен на своем домашнем задании. Джисон ничего не ответил. Он, бросив возмущённый взгляд на Чанбина, встал и ушёл. Незначительный, казалось бы, момент, оказавшийся огромным красным флагом, предвещающим неладное. Минхо стоило понять это сразу. Потому что то, что произошло дальше, изменило всё. – Сегодня вечером мы собираемся пойти в новый ретро-кинотеатр, ну, знаешь, такой тематический. Если хочешь, присоединяйся! – то, что сказал Минхо Хенджину, когда тот, пожаловался, что в последние недели всё время сидит дома. Обычная просьба, что повела за собой самый настоящий пожар, катастрофу. Простое, казалось бы, предложение резонировало с неумолимой, безжалостной и беспощадной силой, питающей постоянную внутреннюю борьбу, что Минхо вёл последние несколько месяцев. Слабое равновесие, основанное на чём-то столь же неустойчивом, как листовки, расклеенные на зданиях в лютый ветер, оказалось под угрозой и подверглось серьёзной опасности. Он и не подозревал, что обычный вопрос вызовет землетрясение таких размеров. Хенджин согласился, понадеявшись на то, что это поможет выбросить Чонина из головы хотя бы на одну ночь и поближе познакомиться с ребятами. Ему они нравились, а он – им. Всем, кроме одного, Хана, но ответ на вопрос, почему он так его недолюбливал, должен был вскоре раскрыться. В тот вечер они поняли, что залезь они все в минивэн Чана, он оказался бы забит до предела, и им было бы неудобно смотреть кино вместе, поэтому они решили разделиться и поехать отдельно друг от друга. С самого начала было очевидно, что компаньоном Хенджина во время фильма станет Минхо, потому что с ним ему было комфортнее всего. Это была идея Чанбина. Поделившись ею с остальными, он предложил Джисону поехать с ним, в то время как Чан с Феликсом поехали вместе с Сынмином – он совсем недавно получил права и уже успел купить новенький автомобиль. Минхо чувствовал, как становится легче. Его разум был свободен от уже успевших надоесть постоянных мыслей о собственных проблемах. Это была первая ночь, когда Минхо не думал, что надеть, какую причёску сделать, не думал о Джисоне, о постоянной неловкости, которую ему с трудом удавалось избежать, никакого беспокойства по этому поводу. Минхо чувствовал себя отлично, и он думал, что за это следует поблагодарить Хенджина. Он стал дорогим для него другом, оказывал только хорошее влияние и, сам того не зная, помогал избавиться от мыслей о том, как его однажды разбитое сердце гниёт изо дня в день. Отправив сообщение, что он уже на месте и ждёт его во дворе, Минхо остановился у его дома и вдруг заметил чёткий силуэт в одном из окон. Он хотел отвернуться, как вдруг увидел ещё один. Фигура парня, скорее всего, Чонина, энергично жестикулировала, говоря что-то второй, Хенджину, но с этого расстояния Минхо мало что мог понять или услышать. Но он был уверен, что они о чём-то спорили. Скорее всего, даже ругались, судя по сцене, напоминающей немое кино. И он не удивился, когда Хенджин, явно разозлённый, прокричал что-то в ответ. Безмолвные крики прекратились, когда в «кадре» появился третий персонаж, видимо, умоляющий их перестать ссориться. Наверное, это был кто-то из родителей. Когда Хенджин через несколько минут сел в машину, Минхо ничего не спросил – расстроенный вид младшего говорил всё за него. – Думаю, тебе стоит купить занавески поплотнее, – всё, что он сказал перед тем, как быстро сменить тему на сюжет фильма, который они собирались посмотреть. Это была мирная, тихая, но в то же время веселая ночь. Приятный теплый ветерок делал атмосферу ещё лучше, воздух был наполнен смехом, вызванным комедией, которую они смотрели. Всё шло отлично, Минхо чувствовал себя настолько комфортно и отвлечённо от внешнего мира, что совсем не замечал, каким Джисон был тихим и молчаливым весь вечер. Быстрое приветствие, несколько улыбок в ответ на шутки Феликса – всё, чем он одарил их. Пытаясь оправдать своё необычное поведение, он сказал, что у него просто болит голова, но от него так и веяло ложью. – Скучный фильм, – сказал Сынмин, когда они решили выпить после того, как сеанс закончился. – Скучный? Клянусь, я видел, как ты смеялся, – ответил Чан. – Да, но я смеялся от того, насколько он глупый! И сценарий мне не понравился, – сурово сказал он. – Мне показалось, что всё не так уж плохо, – ответил Чанбин, сделав глоток пива. – Никакой реалистичности. – Фильмы не обязательно должны быть реалистичными, – ответил Со, – Иначе мы бы смотрели только исторический канал, тебе не кажется? – Мне не нравится, когда режиссёры всё романтизируют. – А что в этом плохого? – вдруг спросил Хенджин, и они все разом повернулись. Пусть он и проводил с ними очень много времени, Хенджин всегда опасался вмешиваться в разговор и обычно ждал, пока они сами спросят его мнение. Не то чтобы он не чувствовал себя комфортно рядом с ними, просто было трудно влиться в уже хорошо укоренившуюся группу друзей, не питая страха быть в ней просто нежеланным гостем. Поэтому ребята улыбались от всего сердца, услышав, как он наконец говорит. Это значило, что теперь он чувствовал себя одним из них. – Я думаю, что фильмы должны давать нам правильное представление об обществе, но не будут ли они угнетать, если будут придерживаться «правильной» картинки? Иногда реальность не такая уж и идеальная, в то время, как в фильмах всё наоборот – она совершенна. Пусть фильм и заставляет нас смеяться, плакать, хотеть ударить кулаком по экрану, кричать, заставляет забыть о своей жизни, и это всё замечательно, но потом он заканчивается. Он достигает своего драматического предела, а затем, более естественно, сюжет начинает обретать немного больше смысла. Все тайны жизни разгаданы, и наступает счастливый конец. В этом и смысл – долгожданный счастливый конец. В реальной жизни такого не бывает. Даже если она иногда и кажется фильмом, он рано или поздно заканчивается, и когда это происходит, ты не можешь убежать, ты должен остаться, увидеть, что происходит после титров, и то, что ты увидишь, не всегда будет походить на кино. То, что идёт после – это тяжесть, бессмысленность, несправедливость, скука. Вот почему после титров мы всегда видим пустой экран и ничего больше: никто не хочет знать, что происходит после того, как фильм заканчивается и волшебство исчезает. Никто не хочет и не будет говорить об этом, потому что это испортит впечатление о фильме. Мне кажется, именно поэтому я так люблю смотреть их: они ненастоящие. Проникновенная речь Хвана заставила всех парней замолчать, с любопытством уставившись на него. Они не знали, что сказать. Казалось, сам Хенджин настолько прочувствовал собственные слова, что тут же назрел вопрос. Неужели что-то в его жизни причиняло ему настолько сильную боль? Неужели он настольно был ею недоволен? Была ли проблема с Чонином – единственной? Может быть, и нет – Минхо этого не знал. Чтобы заставить это напряжённое молчание, явно смущающее младшего, исчезнуть, он похлопал его по плечу. – Итак… кто хочет ещё выпить? – спросил он, и Хенджин тихо поднял руку, – Больше никто? Остальные промолчали, поэтому он, взяв младшего с собой и оставив друзей за столом, пошёл к барной стойке. – Хенджин, – неожиданно позвал он, встав у бара. Тот поднял голову. – Да? – Я знаю, что мы с тобой знакомы всего несколько недель, но… ты всегда можешь поговорить со мной. Ты же знаешь это? – ему хотелось его успокоить, дать понять, что он всегда рядом. Он очень привязался к Хенджину, считал его другом, настоящим другом, и время не имело никакого значения. Младший улыбнулся, но нечто мрачное было в его улыбке. Минхо пообещал себе, что любым способом поможет ему справиться с этим – чем бы это ни было. – Ты хороший парень, Минхо, – всё, что ответил ему Хенджин. Ночь продолжалась, и Минхо был счастлив, ощутив полное равнодушие к Джисону и его странному поведению. Забота о нём больше не была его задачей. Если ему так хотелось сидеть с кислым выражением лица, никто ему этого не запрещал. Минхо не собирался спасать его от проблем, о которых он никому не хотел рассказывать, не собирался жить для него, смеяться ради него, плакать из-за него. Он был свободен. Ну, по крайней мере, точно близок к этому. Не пришлось долго ждать, чтобы убедиться, что он молчал весь вечер не просто так. Все эти резкие и раздражённые взгляды, которые Джисон бросал в его сторону, пока они разговаривали, пока смотрели фильм, пока шли к бару; то, как он не спускал с него глаз и молчал всю ночь – все это было не просто так. У Джисона была на то веская причина. И Минхо пожалел, что узнал об этом. Он куда-то исчез. Его не было за столом, где сидела их компания, где он сам сидел всего несколько минут назад. Его стул был пуст, но остальные, казалось, вообще об этом не беспокоились. – Он ушёл в туалет, – сказал Сынмин, когда Минхо решил спросить, куда тот пропал. Туалет. Ему просто нужно было в туалет, но почему Минхо чувствовал, что что-то не так? Почему, когда он отошёл от бара, чувство какого-то опасения возросло в его груди? Нет. Хватит. Пусть этот голос в голове заткнётся. Он не хотел думать о нём, не хотел идти за ним, когда было совершенно ясно, что Хану на него плевать, и это никогда не изменится. Минхо игнорировал шестое чувство, которое кричало ему прямо в уши, умоляя выслушать. Он продолжал говорить о чем-то и смеяться вместе с ребятами, совершенно не думая о сомнениях, заполоняющих разум. Он решил притвориться, что всё в порядке. Пока не услышал, как группа девушек недалеко от него говорила с каким-то парнем. Он спросил у них что-то о машине. Не совсем доисторической, но и не новой. Черное авто, явно подпорченное с непрекращающимся течением времени, с несколькими царапинами и местами осыпавшимся лаком. Он спросил, не их ли это машина. Они никак не отреагировали, зато отреагировал Минхо. Потому что речь шла о его машине. Он, быстро извинившись перед ребятами и сказав, что тоже пойдёт в туалет, ринулся к парню, искавшему владельца. Уведя его подальше от остальных, он сказал, что машина его и спросил в чем дело: может быть, ему нужно было, чтобы он дал ему проехать или припарковался в другом месте, но нет. Он ответил, что увидел какого-то странного парня рядом с его машиной. А ещё, молоток. У него в руке был молоток. Минхо, чуть не упав в обморок, тут же выбежал на улицу, даже не дав незнакомцу закончить. После всего, что он прошёл, теперь ему придётся еще и с хулиганами столкнуться? «Это последняя капля», подумал он. Безумие, полное безумие. Он, оказавшись на улице, тут же двинулся в сторону парковки – хотелось собственными глазами увидеть лицо этого придурка. Понимая, что вечер вот-вот будет в край испорчен, он быстрым шагом пошёл к тому месту прямо за углом, где оставил свою машину. Он был настолько зол, что готов был даже подраться, если придётся. И тут он увидел его. Парня в толстовке. Точнее, увидел его спину. В руках у него был не молоток, а перочинный нож, но Минхо не испугался. Он направился прямо к нему. – Эй! Придурок! Какого хрена ты здесь делаешь? – выкрикнул Минхо, и парень, застигнутый на месте преступления, неожиданно замер. Он не двинулся. Возможно, даже затаил дыхание. Странно, – Эй! Ты меня слышишь? Я с тобой разговариваю! – сказал он, подходя к небольшой фигуре. Слишком уж небольшой, подумал Минхо. Даже в свете уличных фонарей это худощавое тело казалось знакомым. Слишком знакомым, чтобы не узнать. Слишком знакомым, чтобы забыть. – Джисон? Какого черта… – Минхо внезапно остановился. Этого быть не могло. Лишь мгновение, несколько безнадёжных секунд, в течение которых он молился, чтобы вся эта ситуация была не тем, чем казалась, пусть он и узнал его, пусть и понял, что это был Джисон. Но затем он повернулся и медленно стянул с себя капюшон, и Минхо понял, что надеяться больше не на что. Он пытался заговорить, пытался спросить, что он делает здесь, с ножом в руках, рядом с его машиной. Минхо представить себе не мог, что он скажет, каким мог быть возможный ответ, потому что это было просто безумие. Джисон, стоящий здесь, у его машины, непонятно зачем притащивший с собой нож – безумие. Минхо не имел ни малейшего понятия, что происходит в его голове. Невероятно. Такое даже представить сложно. Но он не мог позволить, чтобы ему это сошло с рук. Что бы он ни собирался сделать. – Джисон, – повторил он, и в его голосе различались тревога и спокойствие одновременно, – Что ты здесь делаешь? Безумие. Даже вопрос прозвучал безумно. – Я… я просто проходил мимо, и… ну, около твоей машины… и я нашёл неподалёку нож и решил, что это опасно – оставлять его на земле, поэтому взял его и… – он не переставал заикаться. Он лгал. Почему? – И ты хочешь, чтобы я тебе поверил? Ты сказал, что тебе нужно в туалет, ты был с нами полчаса назад. Думаешь, я совсем тупой? – его спокойный тон не отражал того гнева, что начинал зарождаться внутри. – Мне стало нехорошо, и я хотел пойти домой! Я хотел позвонить вам, ребята, чтобы сказать об этом, но потом увидел этот нож и… – он пытался сгладить свою вину, но утопал в собственной лжи. – Джисон! Забыл отдать тебе вот это! Это лучше, чем нож, легче будет проколоть шину! Ужас отразился на испуганном лице младшего, когда они увидели соседа Чана, Тэгюна, буквально появившегося из ниоткуда. На его плече висела спортивная сумка, содержимое которой громко позвякивало каждый раз, когда он двигался. Тэгюн не заметил Минхо, стоящего рядом, пока не увидел взгляд, с которым Хан смотрел на него. Беззвучное «О» слетело с его губ, и Минхо бы даже посмеялся, если бы не то, как противоречиво выглядела эта ситуация. – Ты не сказал, что машина – его, – немедленно заявил Тэгюн, уставившись на Ли с удивлением в глазах – слишком искренним, чтобы быть фальшивым, – Ты ведь Минхо, верно? Прости меня, – сказал он, но Минхо ничего не ответил, не в силах оторвать глаз от одного единственного человека, что стоял от него на расстоянии метра. – Джисон… зачем? – выдохнул он, и разочарованием была пропитана каждая буква, которую он только что произнёс. Джисон не ответил. Он становился всё бледнее и бледнее, будто его душой и телом овладел призрак. Он открыл было рот, чтобы что-то сказать, но тут же закрыл его, когда услышал приближающиеся шаги. Минхо тоже их услышал, но не обернулся. Ему было все равно, кто это. Он видел перед собой только Джисона, и вдруг понял, что в нём больше не было той красоты, что он видел раньше. – Ты? Что ты здесь делаешь? – он услышал голос Чана. Он казался далеким, приглушенным, будто между Минхо и окружающим миром была воздвигнута стена. Он был не там, не возле бара, где только что выпил. Его друзей там тоже не было, он был один, в своей голове, спрашивал самого себя, кому он так сильно доверял всё это время. Кого любил, кого лелеял, кого поклялся защищать любой ценой. Он слепо думал, что Джисон никогда бы не причинил ему вреда – намеренно, уж точно, – но последние события показали ему иную правду. – Почему ты так злишься? Тут полно людей, – ответил Тэгюн. – А каким образом ты оказался одним из них? Господи, такое чувство, что вселенной мало того, что мы видимся в лифте каждый день, – пробормотал Чан. – Мир не вращается вокруг тебя. Мне позвонили – я помог, – объяснил он, указывая на онемевшего Джисона, не способного произнести ни слова. – А ты ему кто? Отец? – Возможно. – Мне очень жаль, но это вряд ли, эта вакансия уже занята. Такой человек, как ты, дурно влияет на людей, и, будь ты его отцом, его жизнь была бы разрушена и в конечном итоге он оказался бы в тюрьме, – выплюнул Чан, окончательно разозлившись. – Ты что, серьёзно называешь своих друзей сыновьями? У тебя проблемы… – Хватит! – внезапно вскрикнул Джисон, – У меня есть отец, спасибо. Никому я не сын, – капля пота катилась по его виску, он заметно дрожал, пусть и было совсем не холодно, – Я ваш друг, – сказал он, глядя на кого угодно, только не на Минхо. – Их, но не мой, – сухо заявил Минхо. Все обернулись на него. Они быстро моргали, пытаясь понять, он ли это только что сказал. Джисон выглядел подавленно, но Минхо прекрасно знал – ему всё равно. Поэтому он ушёл. Ни приветствий, ни прощаний, он едва ли взглянул на остальных, когда понял, что должен уйти отсюда, сбежать от их растерянных, полных вопросов взглядов. Он просто ушёл, ему было плевать, что его машина осталась там. Плевать. Он не знал, куда идёт, ему просто хотелось оказаться подальше ото всех, подальше от Джисона. Ему не хотелось узнать, что он собирался сделать, не хотелось выслушивать теории своих друзей об этом. Ему хотелось тишины. Но ноги оказались слишком медленными, чтобы успеть унести его оттуда. Потому что Минхо услышал, как Джисон бежит за ним, услышал его тяжелое дыхание, его голос, зовущий по имени. Он слышал голос Джисона и, несмотря на то, что злился, чувствовал огромное удовлетворение от того, что на этот раз Джисон бежал за ним. Не наоборот. Минхо резко остановился. – Что? – вышло более яростно, чем хотелось. Джисон, испугавшись, секунду колебался, наверное, раздумывая о том, стоит ли развернуться и, оставив его в покое, пойти прочь. Но он не мог так просто дать ему уйти. – Ты был прав! – признался Джисон, – Я не просто проходил мимо. Я… я хотел спустить тебе колесо. Туалет был лишь предлогом. – Спасибо, что признался в том, что я и так понял, Джисон. Ты такой храбрый, – с иронией заявил он, и младший напрягся. Будто не знал, как продолжить, будто не знал, что сказать. – Так и будешь стоять и молчать? Я не хочу тратить время на такого лжеца, как ты, – резко сказал он. Его слова будто пробудили Хана от долгого сна. Он оживился. – Что? Да, я немного приврал, но… лжец? Я? Лжец? Минхо ненавидел его. Впервые в жизни он чувствовал ненависть, растекающуюся по венам, причиной которой стал Хан Джисон. – Говори, что ты там делал. Зачем хотел спустить колесо? – прямо спросил он, – Я хочу знать правду, хватит нести всякую чушь. – Я… я хотел поступить как друг, – пробормотал Джисон. – Как кто?! – он разозлился ещё сильнее. – Почему ты кричишь на меня? Да! Я поступал как друг! – твёрдо ответил Хан. – В каком таком мире друзья портят друг другу машины? – Я ничего не портил! Это всего лишь шина. – Джисон, какого хрена ты несёшь?! – Хватит кричать! – Хватит врать! Джисон прикрыл глаза. Его тело дрожало, кулаки сжались. Он застыл на месте, боясь сделать лишнее движение. – Ты собирался отвезти его домой, – внезапно произнёс он, погрузив Минхо в состояние смутного замешательства. – Извини? – Его. Вы встречаетесь, – голос звучал безжизненно. – Кого? О ком ты говоришь? – Хенджин. Я прав? Минхо рассмеялся. Это, должно быть, шутка. – Ты пытался проткнуть мне колесо потому что решил, что я встречаюсь с Хенджином? – А разве нет? – Боже, какой же ты идиот, – презрение. Вот что он чувствовал в эту секунду. Самое настоящее презрение. – Так что, я прав? Минхо не мог в это поверить. Каждый раз, когда он думал, что его ожидания не могут быть ещё ниже, Джисон умудрялся удивить его. Минхо, ничего не ответив, посмотрел на него с разочарованием в глазах. Его будто на куски разорвали. Только так он мог описать своё состояние. Он не знал, чего ему хотелось больше: проигнорировать Джисона и его вечный эгоизм и уйти, или просто взять и рассказать ему обо всём, что он чувствует. Обо всём, что испытал за последние несколько недель, как паршиво ему было, как он наивно верил, что Джисону всё-таки не всё равно. – Я не понимаю, это какая-то шутка? Ты… ты издеваешься надо мной, Джисон? Чего ты хочешь от меня? Он устал. Просто устал. – Шутка? Похоже, что я шучу? – Ты можешь просто оставить меня в покое? Пожалуйста, просто… дай мне жить спокойно. Я что, о многом прошу? – Минхо, что…? – С меня хватит, Джисон, – измученно сказал он, – Всё кончено. Ты сейчас серьёзно? Поступал как друг? Ты не хотел, чтобы я отвёз Хенджина домой? Правда? Ты серьёзно не хочешь, чтобы я начал с кем-то встречаться? – Это не просто «кто-то». Это Хван Хенджин, и я ему не доверяю. Мне кажется, он тебе не подходит. – Ты не знаешь его. Черт, да ты даже не пытался его узнать! Ты ведешь себя как ненормальный. – Я веду себя как друг, – Джисону не хотелось признавать свою неправоту. – Друг? – усмехнулся Минхо, – Думаешь, мы всё ещё друзья? – ему казалось, что он вот-вот впадёт в истерику. – Конечно, – и он явно был задет этим вопросом. – Нет. Мы не друзья, – голос Минхо дрогнул, когда он произнёс суровую правду, которую они оба некогда предпочли игнорировать: друзьями они больше не были. Джисон уставился на него взглядом, наполненным болью, и пустота, растущая в груди, была главной причиной неисцелимой тоски, которую он отражал. – Когда мы с тобой в последний раз разговаривали? Не о животных или погоде. Помнишь? – Джисон промолчал. Конечно, он не ответил – не смог. Он не знал, и Минхо тоже, – Я сказал, что люблю тебя, а тебе было плевать. И это было нормально, потому что я не ждал, что ты полюбишь меня в ответ, поэтому, стоит сказать, что я был почти готов к отказу. Пусть это было трудно, я никогда не позволял своим мечтам встать между нами, я не хотел разрушить нашу дружбу, потому что ценил её. Дружбу, которой больше нет, но ладно. Тебе было плевать, и я с этим смирился, но я не мог вытерпеть то, что было дальше. Ты показал своё истинное «я», и, позволь мне сказать, оно отвратительно. Ты вышвырнул меня из своей жизни. Никаких объяснений, никаких предупреждений, ты просто избавился от меня, как от мусора, будто я никогда не был твоим лучшим другом. И я до сих пор не знаю, чем я это заслужил. Я думал, что это моя вина. Думал, что слишком давил на тебя, думал, что вся эта неловкость между нами – всё это я. Я, я и только я. Но я не хотел чего-то большего, я хотел, чтобы мы были друзьями, чтобы всё было как раньше, но чем больше проходило дней, тем больше ты отдалялся, тем больше ставил границы, тем выше возводил стены между нами. Ты с такой легкостью оттолкнул меня, что я до сих пор не понимаю, за что. Ты не хотел со мной разговаривать, а я старался делать вид, что мне от этого совсем не больно. Что мне не больно от твоего молчания, от твоего безразличия, что я с этим смирился, только вот знаешь, что? Я никогда не смогу. Я никогда не привыкну к тому, что ты больше не врываешься в мой дом, что больше нет твоих вечных громких криков, что больше не живу с тобой. Не привыкну к тому, что больше не живу тобой. Я решил, что нам просто нужно время, чтобы всё обдумать. Но стало только хуже. Я говорил с твоей девушкой, Джисон. Точнее, она говорила со мной. Я знаю, что ты сказал ей, и я знаю, что это была ложь. Ты сказал ей, что это я держал тебя подальше от неё, что это я был бедным другом-геем, влюблённым в тебя, замечательного парня, которого все так любят. Что я был просто жалким влюблённым идиотом. Скажи мне, я не прав? Его слова были пропитаны ядом, а в глазах – сожаление. Джисон молча слушал его, уставившись в землю и не осмеливаясь ни взглянуть на него, ни ответить. А что он мог сказать? Что? – Знаешь, это было больно. Потому что я решил, что тебе просто стыдно. За меня, за нас. Хотя… я даже не знаю, о каких «нас» может идти речь. Я не ждал, что ты скажешь ей правду, что расскажешь, как ты врал ей всё это время и вместо встреч с ней отсасывал мне на заднем сидении моей машины, но ждал, что ты проявишь хоть немного уважения к моим чувствам. Это была моя ошибка. Я ошибся в тот момент, когда ты задал тот самый вопрос. Я ошибся, согласившись, потому что я уже был влюблён. Я думал, что смогу с этим справиться, я не хотел удерживать тебя, я просто хотел быть рядом. Я надеялся, что мне не будет больно, потому что не верил, что ты когда-то сможешь сделать мне больно. Но ты сделал. Ты вычеркнул меня из своей жизни, и мне пришлось справляться с этим в одиночку. Пока я не встретил кого-то, кто на какое-то время заставил меня забыть о моих проблемах. И нет, Джисон, мы не встречаемся. Он мой друг. А ты – больше нет. И тот факт, что сама идея об отношениях между мной и Хенджином заставила тебя так себя вести, показывает, насколько ты жалок и эгоистичен. Ты хочешь, чтобы тебя любили, но ты никогда не сможешь полюбить сам. Тебе важен только ты, ты и ещё раз ты. И знаешь, мне начинает казаться, что ты вовсе меня никогда не любил, даже как друга. И теперь, когда я только забыл о тебе, ты возвращаешься в мою жизнь и говоришь, с кем мне можно встречаться, а с кем – нельзя? Всё кончено, Джисон. Хватит. Каждое произнесённое слово пахло свободой. Оно разрывало цепь, сковавшую и душившую его сердце. Каждое слово можно было назвать шагом к долгожданной свободе. Он всё сказал. Добавить было нечего. Он решил, что пора уходить домой, он не хотел слышать его извинений, а Джисон, видимо, даже не собирался отвечать. Поэтому он сделал шаг вперед, готовый оставить прошлое позади. – Минхо, не уходи, – прошептал Джисон. Он умолял его не уходить, но смысла в этом не было. Минхо не слушал, он продолжал идти, но Джисон не переставал просить его остановиться. Он не хотел, чтобы он уходил. Совсем не хотел. – Джисон, пожалуйста. Я так больше не могу. Минхо не собирался менять своё решение. Джисон подошёл ближе, и он, почувствовав, что тот уже за его спиной, остановился и обернулся. В его глазах стояли слёзы, а, возможно, это было лишь отражение света фонарей – Минхо так и не понял. – Джисон, просто отпусти меня. Я больше не хочу ничего чувствовать. Его голос был нежнее, слаще, будто это не он только что произнёс жестокую, но честную речь. Минхо обрёл свой собственный покой. Он был готов отпустить. – А если я хочу, чтобы ты чувствовал? Что, если я хочу, чтобы ты снова что-то ко мне почувствовал? – Джисон сошёл с ума. Его слова походили на бредни сумасшедшего. Что он нёс? – Что? Перестань вести себя как гребаный эгоист. Я всё сказал, с меня хватит! Это ведь полный абсурд. Как он мог после всего, через что они прошли, после всего сказанного, умолять Минхо любить его, даже если он никогда не полюбил бы его в ответ? – Я больше не хочу обманывать тебя! Минхо, пожалуйста! Отчаяние. Его голос пронизывало отчаяние. Минхо не понимал, что происходит. – И что теперь? – Я… – начал было Джисон, но что-то его удерживало. Он был не в силах сказать и слова, в то время как головная боль с большей силой терзала терпение старшего. Это слишком. Всё вокруг было слишком. – Джисон, пожалуйста. – Я тоже что-то чувствую, Минхо. Слова, выкрикнутые в ночную темноту. Слова, воспринимаемые умом и как акт войны, и как революционный гимн. За всю свою жизнь он ни разу не думал о том, каково это – прожить такой момент, за всю свою жизнь он даже не осмеливался представить, как много эти слова будут значить для него. Замок его уверенности рухнул и исчез под тяжестью реальности, куда более удивительной реальности, о которой он и думать не смел, если не в самых смелых мечтах. И будто сами боги вдохнули жизнь в его тело, эмоции, о которых он, казалось, забыл, снова ожили и предстали перед ним во всей своей красе. Удивление, изумление, надежда, вера – весь мир вокруг казалось снова обрёл свои краски. Он боялся этого ощущения, боялся той иррациональной радости, которую испытывал. – Что? – прошептал он, потерянно глядя на младшего. – Я тоже что-то чувствую. Прошу, прости меня, – сказал он, дрожащим голосом, – Мне очень страшно, Минхо. Минхо не двигался. Он не отступил и не подошел ближе. Он просто ждал. – Ты был прав… я всё это время лгал ей. Я всё выдумал, и мне очень жаль, что я так поступил с тобой, но я испугался. Я не хотел, чтобы она знала… я не хотел, чтобы она решила, что я… такой, поэтому я солгал. Она не глупая, поэтому заметила, что мы проводим слишком много времени вместе, но я не хотел, чтобы она что-то заподозрила, – ну, она вообще-то ни о чём и не спрашивала, но я решил, что стоило объясниться. Я не мог сказать ей правду, потому что мне было нужно, чтобы она осталась со мной. Вот, почему я солгал. Потому что так легче. Знаешь, я… мне кажется, я лгал и тебе. Черт, ты прав, я патологический лгун, – Джисон горько рассмеялся, – Мне кажется, я помню момент, когда солгал тебе впервые. Да, точно помню. Это был тот вечер, когда я плакал, а ты пришёл ко мне и начал успокаивать, сказав, что я достоин любви и понимания, и я думаю, что понял, что что-то чувствую, именно в тот момент. Первая ложь пришла после поцелуя, после моей странной просьбы, после того, как ты сказал «да», а потом у меня вошло в привычку лгать тебе, и, возможно, даже самому себе. Я не знаю, что именно, но что-то точно во мне изменилось, когда я понял, что у меня есть к тебе чувства. Мне казалось, что они всегда были внутри меня, просто иногда просыпались, будто бы после спячки, а потом снова засыпали. Я чувствовал себя на седьмом небе каждый раз, когда мы были вместе, но, когда ты уходил, и я оставался наедине с собой, мне было страшно. Чем больше времени мы проводили вместе, тем больше я боялся, но всё было в порядке. Я не знал, откуда взялся этот страх, но точно знал, что могу подавить его. Но он только рос. А потом она порвала со мной, и страх стал ещё сильнее. Он душил меня, я не мог дышать. Я не мог спать, потому что каждый раз, когда закрывал глаза, мое сердце начинало биться так быстро, будто у меня случался инсульт или что-то вроде того. Я перепробовал всё: травяной чай, настои, медитацию… черт, Минхо, я даже медитировал, но становилось только хуже. А потом тот вечер – ты позвонил мне, мы пошли в макдональдс, а потом ты признался и неосознанно заставил меня встретиться с моим страхом лицом к лицу: я понял, что тоже влюбляюсь. Понял, что мои чувства к тебе сильнее, чем к другу. Ты вряд ли это заметил, но я был счастлив, услышав твоё признание. Я был так счастлив, будто бы нашёл то, что искал всю свою жизнь. Но потом я понял, что не заслуживаю этого чувства, не заслуживаю счастья. Я не мог терпеть это, не мог, поэтому солгал. Я солгал тебе, сказав, что ничего в ответ не чувствую, а потом солгал и ей, согласившись начать встречаться снова, как только она спросила. Я лгал, потому что знал – я не заслужил этого счастья. Минхо молчал, пытаясь переварить услышанное, и Джисон продолжил. – Вы, ребята, всё знаете. Ты, наши друзья, даже тот парень, с которым я встречался всего пару дней, – вы знаете. Но больше никто, кроме вас, не в курсе. Она не знает, моя семья не знает, никто не знает, и я не знаю, что делать. Это не значит, что я себя не принимаю, потому что я сделал это уже очень давно, и в большей мере – благодаря тебе. Но я боюсь того, что подумают другие. Я боюсь того, что они скажут, но еще больше – того, что не скажут. Я боюсь, что они будут смотреть на меня, говорить, что всё в порядке, но думать совсем иначе, жалеть, испытывать отвращение. Меня тошнит каждый раз, когда я думаю о том, как отреагируют мои родители, тошнит каждый раз, когда мой голос срывается, когда я пытаюсь произнести это вслух, тошнит от всего этого. Меня тошнит от стыда за собственное самовыражение. Меня тошнит от самого себя, потому что я продолжаю разочаровывать всех вокруг и создаю еще одну причину для того, чтобы люди считали меня полным неудачником. Я ненавижу себя за то, что выдумал эту тупую историю, ненавижу за то, что боюсь, за то, что остаюсь с ней, хоть и понимаю, насколько счастливым делаешь меня ты, но так безопаснее. Да, я веду себя уверенно, смело, так, будто всё в порядке, но я ненавижу себя, потому что в глубине души надеюсь остаться с ней до конца, чтобы не пришлось объясняться с родителями. Я ненавижу себя за то, что я гребаный лжец. И я ненавижу себя за ту боль, что причинил тебе. Ты не заслужил этого. Это я во всём виноват. Я – эгоист. И я знаю, что ты никогда не сможешь простить меня за это. – Джисон, я… я не знал… – осмелился начать Минхо, но способность говорить вдруг покинула его, – Но… я… – Ты нужен мне, Минхо, но я... я не могу, – по щекам текли слёзы. – Не можешь? – было больно. – Не могу. И от этого стало ещё больнее.