Скользящий

От бортика до бортика, через весь каток, набирая скорость. По ушам бьёт, оранжевые кресла на трибунах сливаются пятнами. Не оглядываться. Не смотреть. Вот оно… Сейчас. Толчок — Тёма вылетает в воздух, прижимает руки к груди, мир раскручивается, и Тёма встречает набегающий лёд пружинисто сжавшейся ногой, лезвием конька. Его чуть-чуть качает, но он не подставляет вторую ногу, держит равновесие. Раз. Два. Выезд зафиксирован — выдыхай. И несись со всех ног обратно к бортику, к тренерам, тряся победно сжатым кулаком. — Прыгнул! Валентин Юрич, видели?! Я прыгнул! Прыгнул четверной тулуп! Елена Владимировна и оба хореографа тянутся через бортик — обнять Тёму, потрепать по плечу, притиснуть к себе. Лебедев улыбается. Он кладёт ладонь Тёме на плечо, сжимает, и Тёма видит тёмно-лиловые круги под глазами, морщины, жёстче прорезавшиеся на лбу, заострившиеся скулы. Тёма это всё видит каждый день и, наверное, привык, внимание обращать перестал, а сейчас как-то вдруг под рёбра толкнулось. Может, потому, что улыбка Лебедева, яркая, искренняя, довольная, совершенно никак не вяжется с этим измождённым видом. — Молодец, Артём. Чуть-чуть промедлил на отталкивании, в четверть оборота недокрут. Тёма хмыкает под нос: — Четверть оборота — это ж в пользу спортсмена должны оценивать? Засчитают. — Это смотря какие судьи, — Лебедев задумчиво качает головой. — И над приземлением нужно поработать, чтобы не шатало тебя. — Валентин Юрич… — Да молодец ты, Артём, — вновь улыбка, едва заметная, мягкая, — молодец. Лебедев поворачивает запястье, смотрит на часы и произносит совершенно фантастическую фразу, которую Тёма от него в жизни не слышал: — Хочешь, уйдёшь сегодня пораньше? Заслужил. Хочет ли он — спрашиваете! Ему ж ещё за мамиными бумажками пилить, а так он как раз до пробок успеет и потом ещё к Русу сбегает, они сто лет не сидели за гаражами. Но Тёма на всякий случай не спешит кивать, вопросительно смотрит на Лебедева: — Валентин Юрич, всё нормально? Если надо, я ещё позаниматься могу. — Всё нормально, — Лебедев коротко качает головой. — Мне нужно уехать по делам, а раз уж так совпало и ты сегодня отличился — иди домой. Тёма благодарит, несётся переодеваться. Натянув джинсы и водолазку, заглядывает в зал, где девчонки разминаются: хочется похвастаться Юльке. Светлые, тёмные, рыжие макушки, разноцветные трико — Юлька среди них не обнаруживается. Странно. Тёма с ней уже почти неделю не пересекался. Уж не заболела ли? Неприятно покалывает тревога, Тёма тут же вспоминает осунувшийся вид Лебедева. Что-то серьёзное? Да ну нах, Юлька здоровая, крепкая, такой хоть босиком по снегу бегать. Тёма всё стоит, придерживая полуоткрытую дверь, и тренер по гимнастике, тоненькая Ада Валерьевна, смотрит на него вопросительно, подходит к нему. — Здравствуйте, Артём. Вы что-то хотели? — Да, — решается он. — Ада Валерьна, а с Лебедевой всё в порядке? Пропускает, вон. — С Юлей всё благополучно, — черноволосая голова степенно наклоняется. — Валентин Юрьевич решил, что ей стоит отдохнуть несколько недель, и отправил её в детский лагерь, на море. На море — везёт же некоторым! Тёма, усмехаясь, прощается, бодро шагает по коридору — и сбивается с шага. Чё-то это на Лебедева нихуя не похоже — устроить отдых вместо тренировок. Даже собственной дочери. Особенно собственной дочери. Но не спрашивать же у него в лоб: «Валентин Юрич, чё стряслось?» Да и, в конце концов, Тёме какая разница? Юлька здорова — вот и славно, а со своими делами тренеры пусть разбираются сами. С этими мыслями Тёма сбегает по ступенькам спорткомплекса, направляется к остановке. Автобус подходит быстро, Тёма запрыгивает на сиденье, вставляет наушники. Перебирая треки, вспоминает, что надо наконец определиться с музыкой для произвольной программы. Лебедев, предлагавший классику, всерьёз удивился, когда Тёма упёрся: не хочу — и всё тут, давайте что-нибудь современное, и лучше всего — рэп. Лебедев вроде как не давил, но и Тёмины идеи принимать не торопился, они уже вариантов десять забраковали. От хореографа тоже толку было мало. Идея Руса — кататься под «Хоп, мусорок» — была хороша, но Тёма берёг её на крайний случай, надеясь, что после такого предложения тренеры уже согласятся на любой более-менее вменяемый вариант. Задумавшись, заслушавшись, Тёма чуть не проезжает свою остановку. Выскакивает из автобуса, быстро переходит через мост, идёт через парк к большому бело-стеклянному зданию, дорогу к которому за последние пару месяцев успел запомнить во всех подробностях. Сегодня, кажется, последний раз. В холле, как всегда, людно, народ толпится перед окошками регистратуры. Тёме туда не надо, Тёма надевает бахилы и сразу проходит к лифтам. На пятом этаже ремонт, пахнет краской и всё перегорожено — приходится давать крюк, идти через онкологическое отделение. Заведующий нефрологией, к счастью, у себя, мамины документы, которые не успели подготовить к выписке, Тёме отдают практически сразу. Ворчат, правда, что вообще-то положено в собственные руки — ну, а хули они столько канителились, маме сейчас отдых нужен, а не толкотня по кабинетам. Врач, кажется, сам это понимает. Тёма выходит с папкой под мышкой, снова сворачивает в длинный светлый коридор, идёт к лифтам. И останавливается, увидев сбоку, на диванчике между колонн, знакомый черноволосый затылок. Ждёт поворота головы, чтобы рассмотреть профиль, и беззвучно выдыхает: точно, Лебедев. А с ним кто-то худенький, в белой тканевой шапочке, лицо прозрачное, аж в синеву отливает. — Валь, — голос тихий, но звук по коридору разносится отчётливо. — Тебе нельзя брать отпуск. До Вены полгода, ребятам ты нужен. — Их могут готовить мои помощники, — глуховатый голос Лебедева. — Но не так здорово, как ты, — потрескавшиеся губы улыбаются. — Вы с Ваней четыре года к этому шли, нельзя опускать руки. — Я не опускаю. — Валь, — худенькое тело сворачивается клубком, она устраивает голову у Лебедева на плече, и крепкая смуглая рука обнимает её — бережно, явно боясь причинить боль. — Пожалуйста. Я тебя очень люблю. И мне будет очень приятно, когда твой ученик получит олимпийское золото. До Тёмы как-то внезапно доходит, что этот обтянутый кожей скелет — та статная красавица с копной золотистых волос, которая бросила ему на лёд плюшевого зайца на прошлогодних городских соревнованиях, а потом, блестя глазами, расспрашивала про тренировки. Лебедев тогда ещё качал головой: «захвалишь, испортишь мне их, Ира». — Я должен быть здесь, с тобой. — Должен, — больная раздражённо поджимает губы, отстраняется. — Хочешь-то ты чего? Мне не нужно, чтобы ты сидел надо мной из чувства долга и считал дни до того, пока я наконец… — Ира! Он произносит это едва громче обычного, но голос эхом прокатывается по коридору. Бледные губы женщины дрожат, тонкое лицо подёргивается. — Уйди, — она резко поднимается с дивана, пошатывается — рука Лебедева придерживает её под лопатками, и она поводит плечами, словно пытаясь отгородиться. — Домой иди. Я устала. Дайте мне, наконец, побыть одной! Голос звенит, срывается. Лебедев смотрит, как она мелким шагами проходит в конец коридора, тянет за ручку, заходит в палату. С тихим стуком захлопывается дверь. Тёма думает, что Лебедев сейчас уйдёт, и тогда можно будет выждать несколько минут и пройти, наконец, на площадку. Но Лебедев снова садится на диван, достаёт телефон, что-то начинает набирать — кажется, он здесь обосновался всерьёз и надолго. Ну, а Тёме весь вечер здесь торчать никакого резона нет. Было бы лучше всего, если бы Лебедев вообще его не заметил. Но тот, разумеется, поднимает голову, слыша шаги, и Тёма выдыхает: — Здрасьте, Валентин Юрич. — Здравствуй, Артём, — карие глаза смотрят с некоторым удивлением. — Навещаешь кого-то? — Да у меня мама тут лежала, — Тёма мнёт в руках папку, — то есть не тут, а в нефрологическом отделении, в соседнем. Лебедев кивает. Кажется, его не очень заботит, мог ли Тёма услышать его разговор. И Тёму он задерживать не собирается. — Валентин Юрьевич, — Тёма прочищает горло, подходит ближе. — Ваша жена, она… всё плохо? Лебедев несколько секунд молчит, Тёме не удаётся прочесть выражение глаз. — Плохо. — Блин. Мне, это, правда, жалко, — бестолково бормочет он. — Очень. Лебедев поднимается, взглядом указывает на балконную дверь за колонной. — Постоим? Они выходят. По идее, тут нужна бы сигарета, но Валентин Юрьевич при учениках не курит, а Тёма при тренере старательно делает вид, что здоровый образ жизни имеет к Тёме какое-то отношение, так что пачка так и остаётся в кармане. Лебедев опирается обеими руками на ограждение балкона, смотрит куда-то в сторону, где поблескивают покатые крыши. И молчит. Тёма переминается с ноги на ногу. Не надо бы, наверное, варежку раскрывать, но у него вырывается: — Мама, пока болела, очень нервная была. Злилась — то я редко прихожу, то прихожу слишком часто, тренировкам во вред. Почему яблоки не принёс, и тут же — зачем притащил эти яблоки, разве не знаешь, что врачи мне их запретили? Это… ну, не по-настоящему. На самом деле вас любят. Лебедев моргает, чуть-чуть поворачивает голову в Тёмину сторону. — Я знаю. — Да, конечно, — Тёма отводит взгляд, втягивает голову в плечи. — Извините. — Не за что извиняться. Ветер ерошит чёрные волосы, треплет Тёмины, спутанные. Лебедев опять молчит, в тёмных глазах что-то тяжёлое, душное, и Тёма выпаливает: — Валентин Юрич, да мы пока можем и с Еленой Владимировной позаниматься. Ванька ж тоже человек, он всё поймёт. Мы подождём. — Подождёте? — Лебедев резко поворачивает голову, взгляд простреливает так, что у Тёмы в груди ёкает. — Чего вы подождёте? Тёма сглатывает. — Пока вы вернётесь, — тихо отвечает он. Карие глаза смотрят уже без злости, устало. Тёме кажется, он знает, о чём думает Лебедев. Никто другой, кроме него самого, его работу делать не должен. — Завтра мать Иры приезжает из Краснодара, — негромко произносит Лебедев. — Она предлагала забрать Иру к нам из больницы. Ира не захотела, и я не хочу. Тёма опять кивает. Наверное, это бы значило — сдаться. Согласиться с тем, что шансов нет и драться не за что. А драться надо до последнего, тут он Лебедева ох как понимает. Лебедев делает шаг к дверям, и Тёма вдруг вскидывается, вспоминая: — Валентин Юрич! А Юля? — А что — Юля? — Лебедев поднимает брови. — Мне сказали, она на море. — Да, до осени как минимум. Дальше — посмотрим. — И что, она вот просто так уехала? — Тёма озадаченно хмурится. Как бы он на мать временами ни бесился, но уехать, зная, что она тяжело больна, у него вряд ли бы духу хватило. — Юле не нужно это видеть, — сухо произносит Лебедев. Для Тёмы ситуация яснее не становится. — Так она вообще, что ли, не знает, что с матерью? — Она знает, что мать нездорова, — Лебедев нетерпеливо поворачивается к двери. — Нездорова, — машинально повторяет Тёма. — Вот это вот… нездорова. А потом… когда Юля приедет… как же вы ей объясните? — Артём, — Лебедев вновь поворачивается к нему, карие глаза смотрят уже с откровенной неприязнью. — Мне кажется, это вообще не твоё дело. — Не моё, — Тёма наклоняет голову. — Я просто подумал… Если бы меня так отправили подальше, сказали, что мама приболела, а потом я вернулся бы, и оказалось… — он нервно передёргивает плечами, стучит кулаком по деревянным перилам. — Тьфу-тьфу, не дай Бог. Но, Валентин Юрьевич, я бы с ума сходил, если бы знал, что я где-то там на югах болтался, пока моя мама… Лебедев хмурится, морщины на лбу прочерчиваются резче. Он долго ничего не говорит, и Тёма стоит тихонько, то глядя на него, то отводя глаза в сторону. Внизу краешек парка, дорога, машины едут, исчезают за высотками. — Юля не должна мучиться, — проговаривает, наконец, Лебедев. — У неё должно быть нормальное лето. Если она будет видеть то, что происходит с Ирой, это покорёжит ей психику. Тёма поскрёбывает кончик носа. Спорить с Валентином Юрьевичем смысла нет, он уже всё решил и за себя, и за Юльку, да и вообще, нечего Тёме в это лезть. Только вот… — Валентин Юрьевич, — он сцепляет пальцы в замок за спиной, — а может, у Юльки спросить? Она, так-то, большая уже. Вдруг для неё правда важнее… попрощаться. Взгляд Валентина Юрьевича, ничего не выражающий, скользит по Тёминому лицу — и как-то вдруг загорается, когда Валентин Юрьевич замечает что-то за стеклом, у Тёмы за спиной. — Иди, Артём, — говорит он, нажимает на ручку, выходит в коридор. Сквозь стекло Тёма видит худенькую фигурку в болтающейся на плечах футболке, длинных штанах, всё той же белой шапочке. Валентин Юрьевич подходит к ней, и обнимает обеими руками, прижимает к себе, а она роняет голову ему на плечо, и Тёме видна изжелта-белая ладонь, гладящая широкую спину.

***

Юля тебе наверняка рассказывала, как за ней приехали в середине смены и забрали домой, к больной матери. А может, и нет. Со мной она про это говорить не любила. Я её видел в те дни на катке — она хмурая была, молчаливая, а то вдруг огрызаться начинала — даже на тренеров. С отцом, по-моему, вообще разговаривать не хотела. А потом как-то я захожу к нему, а Юлька рядом с ним за столом сидит, дремлет, голову ему на плечо положила — я вышел на цыпочках. Лебедев в отпуск так и не ушёл, правда, вечером уезжал рано, оставлял нас на Елену Владимировну. В начале августа его не было несколько дней, потом он вернулся и всё пошло как обычно, гонял нас допоздна. В те дни Ване ставили олимпийскую произвольную программу — она мощная получилась, яркая. Лебедев её Ване объяснял чуть ли не до каждого жеста. Мне он тогда же придумал показательный номер, смешной такой, про утёнка в жёлтом пуху, который вылупляется из яйца. Я сначала катать его не хотел, твердил, что это всё девчачьи нежности и что надо мной все ржать будут. Лебедев как-то улыбнулся грустно и сказал, что мы можем найти что-то другое. А Елена Владимировна напустилась на меня и сказала, что я ничего не понимаю и что это сюжет про вечное возрождение жизни. Я подумал — и сказал Лебедеву, что буду катать. Именно после этого номера меня в первый раз заметили, разве не так? Это был мой последний год в юниорах. Ну, а Ваня… Журналисты про это столько раз писали, что мне даже и говорить не хочется. Нахуй это всё откапывать. С другой стороны, почти все, кто писали, врут. Я Ваню знал не очень хорошо — да кто из нас его знал? Даже те, кто был уверен, что видит его насквозь…