Теория неизбежности

      Погода не заладилась с самого утра. Не слишком уже холодный, но сильный ветер менял прохожим прически и срывал с дам косынки. Высокое небо в темных мягких облаках, то и дело меняющих свои очертания, казалось ниже. На широкую пустынную улицу в одиннадцатом часу дня шагнул высокий темноволосый мужчина в черном плаще. Он был хмур и задумчив, но едва ли это было следствием проблем или забот — он не походил на человека, привыкшего жить трудно.       Скорее нет, его лицо выражало тревогу и странное ощущение предопределенности. Ветер убрал с высокого лба челку, и, закурив, мужчина двинулся вдоль по улице.       Анна прикрыла глаза. Голова кружилась. Давление, что ли, прыгает? Или смена погоды виновата? Дышать стало нечем. Странно. Она никогда не замечала за собой метеозависимости. Девушка с трудом поднялась и прошла в кабинет начальницы. Её отпустили сразу. Вероятно, она выглядела так, что её тут же хотелось положить под капельницу.       Оказавшись на улице, Анна жадно вдохнула прохладный влажный воздух. Домой не хотелось. А чего хотелось? Если бы она знала… Подняв воротник, девушка пошла по улице.       Мужчина в черном плаще выбросил окурок в урну, но поправку на ветер не учел. Докуренная до самого фильтра сигарета улетела метра на два в сторону. Он вернулся взглядом к серой улице и остановился на месте, не сводя взгляда с идущей навстречу женщины.       Анна ускорила шаг. Куда ей спешить? Но она спешила, скользя по улице рассеянным взглядом, отыскивая и… Она остановилась.       Мужчина сглотнул слюну и даже чуть открыл рот, словно так было легче дышать. Вплотную подошёл к остановившейся женщине. Слова не шли. Только глаза скользили по тонким чертам, точно вечно и давно известным. Все же вытолкнул из себя:       — Мы не знакомы?       Она покачала головой.       — Вряд ли.       Нужно уходить. Немедленно. Но Анна не двигалась.       Мужчина поднял руку поправить растрепанные ветром волосы, но, не решившись, опустил её.        — Мне кажется, я знаю вас, — пожал плечами, — только давно… быть может…       Слова путались, глаза отказывались верить сами себе.       — Корф. Владимир Корф, — представился мужчина, не зная, что говорить и делать дальше. Протянул руку ладонью вверх.       — Анна, — прошелестела девушка, сама не зная, почему не назвала фамилию.        Рука дрожала так, словно дотронуться до этого человека было смертельно опасно, но тонкие пальцы коснулись его ладони.       Мир сошел с ума, сорвался, завертелся, когда он сжал её руку, когда отчаянно и совсем не вежливо прижался губами к её ладони.        — Аня… — повторили мужские губы негромко, но ему казалось — громче срывающегося ветра.       Слеза, бестолковая, ненужная, необъяснимая, покатилась по её щеке, увлекая за собой другую, третью, не давая говорить, но позволив, наконец, дышать. Вдыхать этот воздух с первыми крупными каплями дождя, мерно зашлёпавшими по асфальту. Вдыхать весну с цветущими яблонями и тополиными серёжками. Вдыхать жизнь, такую огромную и такую… быструю? Не имеет значения. Она живёт. Она дышит. Владимир потянулся стереть ладонями слезы.       — Чего ты? Глупенькая моя…        Поднял голову к задождившему небу и потянул Анну к ближайшей крыше. Таким непререкаемым было право этого мужчины решать за неё, таким естественным, что Анна не сопротивлялась. Под козырьком магазина он остановился. Его руки, обнявшие её плечи, уже не отпускали. Он расправил её волосы, касался лица, ловил тонкие руки.       Как она жила без него? Анна не знала. Он что-то говорил, но она не слышала. Она всё смотрела и смотрела на этого мужчину. Красивый, сильный, совсем, как тот капитан. И да, самонадеянный тоже… Улыбка, скользнувшая по её губам от этой мысли, вдруг растаяла. Стало страшно.       Владимир засмотрелся на её губы и уже не мог сдержаться — склонился с осторожным, ни к чему не обязывающим поцелуем. Просто легкое касание, просто её лицо в его ладонях, а сил остановиться уже нет. Все нежнее мужские губы, дольше прикосновения, острее полосующее душу лезвие предопределенности. Но он загоняет тревогу куда-то вглубь стонущего сердца и целует её, прижимая к себе так, точно весь мир сейчас собирается отнять у него Анну.       — Ты пойдешь со мной? — спросил он сорвавшимся голосом.       Она не помнила ни как кивнула, ни как оказалась в его номере, в его руках, задыхаясь от острого, почти невыносимого счастья, от его поцелуев и собственных слёз.       У него никогда не было привычки тащить к себе девиц после минутного знакомства. Он никогда бы себе не позволил этого с ней, если бы не страх. Забрать её к себе, в свой, пусть и временный гостиничный мир, где четыре стены защитят их, скроют от всего, где можно целовать её, не давая вдохнуть, где можно говорить ей о том, как давно он искал её — и ни звуком не солгать!       — Аня, Анечка, моя, родная, хорошая…       Анна открыла глаза, когда за окном смеркалось. Счастье последних часов, тепло его объятий сменилось ледяным ужасом. Что она наделала! Что теперь будет? Девушка села на смятых простынях и перевела дыхание. Ничего не будет. Сейчас она оденется. Вернётся домой к Мише. И всё будет как прежде. Стараясь не смотреть на спящего мужчину, Анна соскользнула с постели. Как будто ощутив её отсутствие, Владимир потер лицо и открыл глаза.       — Куда ты? — раздалось от кровати. Мужчина успел надеть брюки и накинул рубашку, когда она обернулась на его тревожный вопрос.       — Мне пора. Прости, — сказала Анна, прежде чем закрыть за собой дверь номера.       Он не ожидал этого. Удар под дых, да так, что темнеет в глазах. Не кто-то другой отнял её, а она сама, сама!       Словно подделка… Подделка под давно искомую драгоценность. Пьяный от счастья мозг словил жестокое похмелье. Его обманули.       Глупость!       Нет, так лгать нельзя. Так не бывает. Нельзя быть так… похожей… на что? На кого? Корф бросился к двери.       — Анна, подожди!       Не догнал её ни на лестнице, ни на улице, только быстрое такси умчало её куда-то прочь. В расстёгнутой рубашке на холодном ветру он напоминал лермонтовского мцыри, разлученного с грозой.       В номер пришлось возвращаться при помощи консьержа — ключ остался внутри. До утра мужчина метался по чужому городу, точно загнанный зверь, но жестокая ночь не сулила им больше встреч. Глава 3       Она ждала этого момента — неосторожно признавшись себе в этой странности, она почти осознанно ждала именно его. Пока шли — казалось, так хотелось выполнить задание, добраться к летчикам в лагерь, донести информацию, отдохнуть, раскинуться под сенью почти ничем не грозящих деревьев. Но нет, не то. Не так. Именно натянутой вены, что вот-вот разорвется и хлынет кровью торжества и отчаяния, ждала ее душа. Именно двух торопливых ударов сбившегося сердечного ритма перед тем, как она повернула голову.       Труба заиграла тревогу. Девушка обернулась на звук, чтобы увидеть его и едва не заплакать. Истерзанное войной маленькое сердце толкнуло куда-то к горлу давно накопленные слезы. Комок сжался у самой гортани, не давая дышать и говорить. Жуткий спазм не отпускал, как не отпускал его взгляд и страшная, не от мира сего, его власть.        — К командиру! — затормозил около них боец. Маленькая подпольщица вынудила себя оторвать взгляд от самонадеянного капитана. Чуть прихрамывая, принципиальный разведчик отправился докладывать, прихватив с собой свою маленькую невесту.        Капитан проводил их взглядом. Так странно не относить себя к миру живых. Смотреть на них, точно на героев ленты в летнем кинотеатре в соседнем дворе. Двое любят, живут, воюют, а он…        К чертям. Боль отступила под мощью морфия, и можно жить. А жить так хорошо, так свежо, так непривычно легко вдыхается воздух — ах да, с северо-запада заходит грозовой фронт, и кислород наполняет воздух долгожданной свежестью. Там, за кромкой редеющего леса, пляшут еще беззвучные молнии, осветляя всполохами иссиня-черные тучи.        Странно, обычно после укола ему становилось не просто хорошо — отчаянно весело. Если не вспоминать, что будет, когда его действие закончится, когда пройдет время — и его сложит пополам от нового приступа бесконечной, всегда неожиданной боли.       Теперь же душу тянуло вниз такой болезненной тоской — самонадеянному капитану стало жаль, что четверг не сегодня.       Первый гром донесся от надвигающихся туч, механики спешили закончить работу, медсестры бросились снимать недосохшие бинты и простыни.        На самонадеянного капитана бросали сочувствующие взгляды. Как же он их ненавидел! Хотелось сжать руками голову и раздавить её к четям, лишь бы не видеть жалости. Они знают. Они все знают, что он, лучший из лучших, самый отчаянный летчик Второго Украинского, теперь не опаснее комара. Что он, строгий, насмешливый, гроза люфтваффе, — уже просто псих-морфинист. Знают, знают и жалеют! Знают!       Он не заметил, как начал накрапывать дождь, как постовые развернули плащ-палатки, превратившись в ходячие каменные глыбы. Капли стали струями, больно бившими по лицу, а он все стоял у своего У-2, гладил руками заплатанный бок — след и память от того самого вылета, пробоину, с любовью закрытую механиком Санычем. Тогда они выжили, но какова же была цена! Проводил рукой по железному боку, точно по плечу друга, глядя в пустоту сквозь самолет. Прижался лбом к металлу. Рядом с заплаткой — белые звездочки, четырнадцать пятиконечных отметок.       Ещё бы одна — и Героя, наверное, дали бы. Бы.       Ну что, старичок? Работяга… Ты такой же калека, как и он. Саныч латает, запчасти выбивает… На свалку бы обоих, и пилота, и самолет, да не дождутся. За ними ещё последний бой.       Он воюет уже три года. Это много. Это очень много, почти вечность. И не четырнадцать у него звездочек, а больше, гораздо больше — со счету можно сбиться, скольких сбили его ученики.       Со счету можно сбиться, сколько из них не вернулось из боевых вылетов.       Бьет дождь, грохочет где-то очень далеко подобравшийся гром, вокруг леса беснуются молнии, кто-то зовет его, материт, приказывает, а потом машет рукой — что взять с самонадеянного капитана, самостоятельно избравшего свою судьбу.        Дождь бьет все отчаяннее, злее, точно хочет отмыть эту землю от бегущей фашистской мрази. Струи холодные, жесткие — на открытой местности хлещут плетьми. Боль душевная и физическая слились в один громовой удар отчаяния.        Самонадеянный капитан стряхнул воду с отросших волос. Эта стихия была сейчас его спасением. Они мыслили одинаково, они жили одинаково, у них была одна цель. Вода капала с опущенного лица, когда он вдруг поднял глаза. Жестокий, почти черный взгляд.       Дернул воротник. Промокла форма, вода даже в сапогах, промочила портянки, добралась до сердца, до души, до разума. С силой оттолкнувшись от борта самолета, он выбежал на взлетную полосу. Подшлемник остался на крыле. На ходу расстегнул тугой ремень, душащую гимнастерку, едва не оторвав пуговицы, стянул её через голову. Нательное прилипло к коже, холодя разгоряченную кровь. Лицо — к небу, к немым молниям, потерявшим за лесом свои громы. Но и без них ничего не слышно — от дикого марша дождя по лесу, по расчищенному аэродрому, взлетной полосе, где он стоит, по самолетам. Ловить ртом воду, глотая, точно саму жизнь. Где-то в блиндаже, не слушая никого, рыдает на бинтах вертлявая медсестра и не знает, а главное — не чувствует, что он здесь, что ему плохо. Она плачет за них всех: за себя, за самонадеянного капитана, за принципиального разведчика и маленькую подпольщицу, ловящую ртом воздух под акацией у самого края аэродрома.        Она ухватилась рукой за ствол — видимо, бежала и задержалась за дерево, чтобы хоть оно остановило её, если разум не сумел этого сделать. В блиндаже, в кругу других летчиков, курит её принципиальный разведчик, из чьих рук она вырвалась две минуты назад. Пальцы её жениха чуть дрожат, и он списывает это на усталость последних дней. Безразлично смотрит на дымок сигареты, и со стороны кажется, что он ни о чем не думает. А она стоит, обняв дерево, откинув с головы плащ-палатку, и всё смотрит на самонадеянного капитана под проливным дождем, и ловит ускользающий холодный воздух, пытаясь спасти задыхающиеся легкие.        Уставший мужчина обхватил голову руками и, подставив небу и воде лицо, собрав всю свою ненависть, вытолкнул из горла крик. Прямо в это серое небо, родное, любимое, которое скоро снова примет его. В последний раз.       Он давно все решил, он сам этого хотел. Он выпросил, заставил командира подписать рапорт. Вытребовал право на смерть. Достойную смерть. Только зачем сегодня вдруг — она? Влетела порывом холодного ветра, пробирающего душу. Точно давно знакомая и понятная, одним только взглядом едва не заставила его малодушно пожалеть о своем решении. Зачем она? Почему сегодня? Зачем, зачем, зачем?! Напоминание о том, что здесь, после него, останется жизнь. Что он мог когда-то быть её частью! Когда-то — не теперь. Маленькая подпольщица, впервые увиденная сегодня, сама того не зная, сделала его ад ещё страшнее.        Самонадеянный капитан замер, точно ощутив что-то — не заглушенным слухом, а всей своей сущностью, спинным нервом. Опустилась горделивая голова, чтобы медленно, с опаской, повернуться к ней.       Маленькая подпольщица уловила его движение раньше — и неловкой перепелкой, совсем не путаясь в большой для нее плащ-палатке, бросилась прочь. Капитан зажмурился и, подняв гимнастерку и стащив с крыла подшлемник, пошатываясь, поплелся к блиндажу.