Теория неизбежности

      Анна перевела дыхание и отложила книгу. Сегодня она не пошла на работу. Похоже, она, и в самом деле, больна. Всю ночь простояла у окна, безразлично глядя на поблёскивающие в кромешной тьме серебристые струи ливня, на размытые фонари в лужах. Временами ей казалось, что она слышит своё имя. Тогда Анна захлопывала раму и возвращалась в кресло, чтобы в следующую минуту вновь распахнуть окно, не замечая холода и сырости.       Её добрый и ласковый муж полночи просидел за подаренным ею альбомом и — вот странно! — курил. Сослуживцы подарили на день рождения в марте сигары, совершенно не подумав, что он не курит. Как-то сама собой открылась коробка, а ароматная сигара оказалась в руках. За исключением такой странной ночи все было как обычно. И не было.       Ушел на работу Репнин с тяжелым сердцем.       Анна сидела на ковре и смотрела на хмурое небо. Надо жить дальше. Надо встать, наконец, с ковра, привести себя в божеский вид, выпить кофе. И не думать. Не вспоминать. Она всё равно не пойдёт к нему больше. Она забудет и гостиницу, и номер, и его самого. Она не вернётся.       В том же гостиничном номере мужчина отлип от подоконника. Прошел к столу. К шкафу. К кровати. Хоть бери и съезжай отсюда!       В контору он не пошел. Просто позвонил и не пошел. Кто ему указ? К себе на фирму тоже позвонил — пусть не ждут. Он не уедет отсюда, пока не найдет её, пусть там без него хоть все развалится. Надо идти на ту же самую улицу. Должна же она по ней когда-нибудь еще пройти!       Но выйти из номера Владимир не успел. Кто-то негромко, но настойчиво забарабанил в дверь.       Что-то внутри дрогнуло, но догадка показалась слишком нереальной. Он резко распахнул двери.       — Ни о чём не спрашивай, — выдохнула Анна, прежде чем броситься ему на шею.       Он послушался её. Толкнул дверь, снова отгораживая их двоих от всего мира. Обнял её до хруста.        — Я так боялся, что больше не найду тебя, — зашептал в спутанные волосы.       Она закрыла глаза, прижимаясь к мужчине всем телом. Говорить не хотелось. Но только рядом с ним эта беспросветная тоска отступала, словно он один был способен прогнать её. Владимир гладил её по голове, точно маленькую девочку. Вернулась. Пришла, сама пришла! И, черт возьми, какая разница, почему она сбежала!       Испугалась, не поверила — какая теперь разница! Она с ним, она рядом, и это — лучшее, что может быть.       — Что с нами происходит… — и не понять, требует ли ответа интонация его вопроса. Глава 4       Следующее утро не принесло ничего дурного. Готовились к четверговой операции, гоняли желторотиков, подпольщики отдыхали в ожидании приказа. Распоряжений из штаба не поступало — ждали результата рискованного вылета.        В расположении эскадрильи все жило своей жизнью. Всё и все кроме троих — пары подпольщиков и обреченного самонадеянного капитана.       Он стоял, прислонившись плечом к дереву, и курил. Уже который час. Бойцы бегали метрах в двадцати, офицеры, друзья, подруга детства — никто не решался подойти к нему. Наверное, потому что был вторник. Уже вторник. Осталось два дня.        Принципиальный разведчик уже несколько часов что-то обсуждал с командиром. Его маленькая подпольщица бесцельно ходила по расположению части, иногда помогая медицине. Она хмурилась, ощущая — самонадеянный капитан смотрит на неё и только на неё. Когда решалась краем глаза взглянуть на его грозную фигуру, неизменно ловила тяжелый, черный от непонятной безысходности взгляд.        К одиннадцати часам она не выдержала. Отдала вертлявой медсестре сложенное белье и прямым шагом направилась к нему.       Капитан разом отлип от дерева и выровнялся. Он не ожидал, не хотел этого. Наблюдая за ней практически с того света, никак не мог предположить, что она может оказаться ближе. Еще на шаг. На два. На десять. Как быстро она идет! Он не успеет выровнять засбоившее дыхание. Убрать судорогу с лица. Нервные пальцы ломают папиросу, крошат до табака и не отпускают.        Она рядом. Лицо к лицу. Криво натянутая маска строгости на мужском, отчаянный вопрос на женском.       — Вы что-то хотели?       Она не знала. Хотелось спросить — кто он, зачем здесь, почему каждый его жест и взгляд отзывается криком в её испуганной девичьей душе.        — Я вас боюсь, — тихо призналась она.       Он пожал плечами. Маска сползала, уступая место горькой нежности.        — У вас пуговица… на воротничке…        Он провел по вороту гимнастерки, не понимая, о чем она, заодно попытался разгладить ком в горле.       Пуговицы и правда не оказалось — видимо, оторвал-таки вчера.       Ухмыльнулся.       — Не беда.       — Я пришью… — потянулась рукой убрать оставшуюся на месте пуговицы нитку, но он перехватил девичью руку точно стальными тисками. Не смей. Не смей его возвращать миру, которому он больше не принадлежит!       — Это не имеет никакого значения. Парад назначен на послезавтра.        Они так и стояли, глаза в глаза, точно стремясь что-то увидеть во взгляде другого, вылавливая ускользающий ответ. Руки её он не отпускал — и скоро ощутил, как бьется в плененной ладошке пульс.        — В смысле?       На смерть уходят в чистом, малышка. В тщательно подшитом и выглаженном. Чтобы не стыдно было приземлиться где-то на райском аэродроме, если ему, коммунисту, это позволят.       Она не догадалась — скорее, поняла его снисходительный взгляд.       — Так это вы? В четверг — это… будете вы?       Неверие, отчаянный её отказ принять правду вернули его к реальности. Да, в четверг на таран вражеского аса, не дающего им покоя которую неделю, пойдет он. И направит пылающий самолет на их склады тоже он, если успеет. А еще лучше — и свой, и фашистский. Точный расчет — и две горящих машины рухнут на склады. Да, в четверг он не вернется из боевого вылета.       Мужская рука разжалась, выпуская побелевшую женскую ладонь, и маленькая подпольщица едва удержалась на непослушных ногах.       — Я настолько страшен?       — Почему? — почти стон бледных губ. — Почему?.. Зачем…       В деревенском платье, в платке, прежде замотанном на голове, а теперь покрывающем плечи, маленькая подпольщица казалась частью другого мира. Даже не так — частью его мира, где нет больше войны.        Подумать только — у них мог быть шанс. Если бы война не отняла у них это право.        Нет.        Не фрицы — так другие разлучили бы их. Разлучили сейчас, как сто лет назад. Проклятие обреченного на смерть звучало в их душах, не облекаясь в слова. «Вы никогда не будете с ним вместе». «Никогда!» — тревогой билось в разуме. «Вместе!» — кричали бесправные сердца, истекая черной тоской. Последние слова гостя с того света — грязные мухи в удушливом тумане, разом образовавшемся между ними.        — Идите, — вытолкнул из себя капитан, не в силах не смотреть на нее.       Только не привыкать. Только не верить в то, что для него ещё не все кончено. Но сегодня он, так же, как тот, другой, сто лет назад бывший его другом, обречен на смерть. Он тоже — гость с того света, задержавшийся здесь волею формальностей и Судьбы.        — Идите! — прикрикнул на неё, больше всего на свете желая оттолкнуть её физически, чтобы и думать больше не смела переходить черту, за которую он уже шагнул.        Маленькая подпольщица послушно опустила тревожные глаза и пошла, только не в расположение части, а в лес. Ей нужно было принять все то, что прошло меньше чем за сутки.       Самонадеянный капитан обернулся, провожая её взглядом. И пошла же! Не зная леса… Впрочем, они из него вышли, эти двое, наверняка умеют ориентироваться. Неожиданно сильное чувство сдавило диафрагму — темноволосый мужчина даже ударил по стволу акации. Что это? Такое забытое, далекое, из другой жизни. Даже не той жизни, до падения, пока он летал, и никто не мог его сбить. Нет, из той, которая существовала три года назад. Или… сотню лет назад?       Ядовито-зеленая ревность наполнила могучие легкие летчика. Какая отменная глупость — на краю подвига и могилы позволить себе её! И как мучительно, до мазохизма приятно ловить улетающие минуты жизни, залитые, пусть отравленным, но таким сильным чувством!        Боль душевная стала физической. Пора к вертлявой медсестре — за его спасителем и палачом, морфием.