Теория неизбежности

      Тяжело вздохнув, Анна прошлась по комнате. Бедная маленькая радистка. Тебе нельзя его любить. Женщина горько усмехнулась. Можно подумать, ей можно. Уйти в отпуск и лгать мужу, что ходит на работу, а сама — к нему, с самого утра, чтобы снова лгать. Она так и не отважилась сказать, что замужем. И неизвестно, которая ложь страшнее…       Ещё страшнее думать о том, что она будет делать, когда закончится отпуск. День на работе. Вечером домой. Выходные с мужем. Взять больничный? Уволиться? Безумие! Но её измученное сознание назойливо шептало: выход! Какой выход? Его командировка тоже затянулась. Ему придётся уехать. Ему уже пора ехать, но он здесь из-за неё. Нет никакого выхода…       Скоро придёт Миша. Самый лучший муж на свете. Заботливый и любящий. И она снова не найдёт в себе силы признаться. Только не это. Это убьёт его.        А потом наступит утро…       Владимир Корф стал для неё наркотиком, совсем как морфий для того капитана. Жизнь и смерть в одной ампуле. Каждый вечер, глядя в ласковые глаза мужа, Анна клялась себе, что больше не переступит порога его номера. Исчезнуть так просто. Не прийти — и всё. И он никогда её не найдёт. Что он знает о ней, кроме имени? Ничего. Она даже номер своего мобильного не оставила. Не приходить. И тогда исчезнет он. Тоже очень просто. Уедет домой. И теперь уже ей его никогда не найти. И разорвётся порочный круг, по которому, её милостью, все трое ходят которую неделю. И она научится жить дальше. Как жила без него. Но утро наступит. И она пойдёт в гостиницу. И это неизбежно. Глава 5       Полчаса спустя маленькая подпольщица вернулась в лагерь. С этого момента она больше не плакала, но странная задумчивость не покинула её — как оказалось, почти до самого конца. Ничего не изменить — она привыкла к этому. Они все привыкли за эти долгие три года одной общей беды. Только боролись до последнего, не верили до последнего! А тут… И бороться не с кем, разве только с тупой, ноющей неизбежностью их бытия.       Тем временем грозный комэск с грустным взглядом вылетел на взлетную полосу.       — Что за ненормальный в воздухе? Кто разрешил вылет? Что он творит?!       Кудрявый старлей мигом оказался за его плечом и, приложив руку ко лбу, взглянул в небо. Там старенький У-2 плясал в воздухе, отрабатывая фигуры высшего пилотажа. Солнце, чистое, свежее после вчерашней грозы, сияло на крыльях и звездочках, застило глаза пилоту, но он упрямо уходил на солнце, снова и снова разворачивал машину.       — Это же он! — воскликнул старлей и нервно дернул головой. Солнечные лучи щекотали нос, заставляли жмуриться и хмуриться, и ощущение полноты жизни вернулось бы, если не знать, что за тучей фрицы, а за штурвалом…        — В воздухе — т-товарищ капитан! Разрешение на полет не поступало! В эфир он не выходит, на позывные не отзывается! — доложил запыхавшийся ушлый прапорщик.        Грозный комэск только отмахнулся от прапора. Желторотики столпились в стороне, восхищенно наблюдали за асом. Все разом, в толпе, с задранными ввысь головами и открытыми ртами и правда напоминали птенцов, разве только не галдели.        — Что же он творит… — тихо пробурчал комэск, не сводя напряженного взгляда с неба.       — Проверяет, — так же тихо ответил старлей.       — Чего?       — Себя проверяет, — продолжил парень, — сможет ли долететь. Хватит ли сил. Он на морфии? — спросил подбежавшую на крик комэска вертлявую медсестру.        Та только растерянно кивнула. Поправила выгоревшие волосы, прилипшие ко рту и едва слышно всхлипнула.        — Связь мне! — и грозный комэск сам бросился к рации. Звал, уговаривал, но самоуверенный капитан не отвечал.       Все собрались поглазеть на смертника — и, соскучившись, разошлись, только двое подпольщиков, комэск, старлей да медсестра остались ждать, пока самонадеянный капитан, наконец, зайдет на посадку. Вертлявая медсестра и старлей выдохнули — и ушли. Им было больно и страшно видеть сейчас его, точно их вина была в том, что он стал калекой. Точно это они, а не немецкий ас подбили его, они, а не он — не дотянули самолет и рухнули в лесу, они, а не война виновны, что жить и дышать он может, лишь под действием спасительного морфия!       Принципиальный разведчик потянул свою маленькую невесту уходить, но она не двинулась. Мужчина нахмурился, но остался стоять рядом. Комэск и вернувшийся старлей бросились к дорулившему самолету. Механик, сокрушаясь, сорвал фонарь — у шального капитана не хватило сил сделать это самостоятельно. Мокрый, взмыленный, он был почти счастлив. Выдернул самокрутку из-за уха склонившегося к нему с матами кудрявого старлея и прикурил дрожащими руками.        — Тебе помочь или сам вылезешь? — прорычал старлей над его ухом, и горящий взгляд был ему ответом.       Да, самонадеянный капитан не знал, где взять силы встать и выбраться, но признаться в этом — никогда!       — Мне уже ничего не поможет, — заметил без тени грусти и без видимых усилий выпрыгнул из самолета. Старлей, задержавшись рукой, также прыгнул вниз. Капитан дошел до края взлетной полосы, и воздух сгустился на ту медленную часть минуты, когда он проходил мимо пары подпольщиков. Не посмотрел на них прямо, а лишь бросил косой взгляд, а опущенная голова сделала его зловещим. Сам того не желая, он ступил на безумно короткую и скользкую, но живую дорогу, огибающую три точки. Три точки, вторую сотню лет связанную между собою последними словами живого мертвеца.       Ничего нет сильнее проклятия мертвых. И заслуживают его не многие. Но, обреченные на смерть, уходя на смерть, мы можем сильнейшим порывом эмоции замкнуть петлю — ту ли, что болтается на виселице, ту ли, что пеленает младенца или связывает руки помолвленных. Но последние слова живого мертвеца не могут оставить Вселенную равнодушной.       Дрогнут звезды и внемлют просьбе. Что из того будет — не знает никто. Никто и никогда.