Оберег

      Потолок снова был далеко, а стены наступали. Снова понадобилось несколько минут сообразить, что и где происходит. Завозилась Алиса под пыльной дублёнкой, зашуршали мысли в голове, закрутились одна к одной: убежище, пацан, побег, рынок, грудь, кровью залитая. Для пары дней как-то слишком — трещала голова, поясница ныла, в коридоре было тихо. Села, прислушалась — тишина, ни шагов, ни стонов. Девчонка подорвалась, будто ошпарил её настил, выскочила из своей кладовки, толком не одевшись, как спала в штанах и топе, так и выскочила. Круговорот в голове к одной мысли сошёлся и застучал набатом: «Умерла! Неужели умерла?». Испугалась Алиса.       В коридоре под тряпками тело не двигалось. Алиска оказалась рядом быстрее, чем успела подумать про больные свои многострадальные мышцы, упала просто на колени, от боли поморщилась и вцепилась в край пледа, чтобы рану посмотреть. Отбросила его в сторону и тут же поняла, что жива незнакомка. Даже более, чем жива, если можно так сказать, — горит вся, не притронуться к коже, жар. Жар — это плохо, тут же отметила Алиса, жива — хорошо.       Долго рылась в рюкзаке, в ванную за водой сбегала, сунула таблетку между сухих губ, подхватила под плечи девушку, рука под весом мелко задрожала — долго не удержит. Но влить полстакана удалось. Губы зашевелились совсем слабо, — в сознании, вроде, но при этом как будто не до конца, — балансировала раненная сопротивленка на грани. Видела ли Алиску? Чувствовала ли что-то? Девчонка плечи постаралась аккуратнее опустить на настил, отодвинулась подальше, спиной упёрлась в стену, закурила. В пачке штук десять осталось от силы — нужно было срочно наковырять где-то особенных фотографий.       Пока крутила сигарету меж пальцами, пока курила, пока морщилась от запаха оплавленного фильтра, пока тушила прямо в пол между разведёнными ногами, всё время рассматривала странное создание перед собой. Еле живое, упорное, вполне хорошо, судя по рельефам, физически подготовленное — вот зарастит свою дырку в плече и сдаст Алиску со всеми потрохами, к своим утащит или сюда, ещё чего хуже, их позовёт. Может, уже позвала, должны ж они как-то искать её. Смотрела и смотрела Алиса, трогала глазами жадно, бесстыдно изучала. По бедрам в бесформенных карго прошлась, по ремню кожаному широкому — он чуть выше кости тазовой вокруг был чуть ли не вдвое намотан и истыкан в нескольких местах шилом. Ещё крепче, видимо, была когда-то. Над ремнём расслабленный впалый живот, но кубиками даже в таком состоянии делился наглядно. Добралась любопытным взглядом до повязки на плече, от неё прошлась по ключицам, по шее, к лицу. Черты грубоваты, но тянут на себя взгляд, что ж ты делать будешь. И нос изломанный рассмотреть хотелось и скулы выдающиеся, к переносице добралась, и вдруг очнулась от наваждения. Что ж она сидит-то!       Дёрнулась снова в кладовку, там ещё тряпок набрала, нарезала ножом полоски, грязный бутылёк из рюкзака вытащила. Подползла к раненой поближе. Жар жаром, а перевязка по расписанию. По какому-то никому неизвестному расписанию. Смочила прилипшие «бинты», кожа под ними красная была, из шва звёздочкой сочилась сукровица. Алиса слышала где-то, что хороший знак, но верить слепо всё же отказывалась. Обработала с одной стороны, приподняла — удалось добраться до другой. Свежую повязку наложила вокруг плеча, старые тряпки отложила — постирать. То ли жар стал утихать, то ли Алиса уже привыкла к такой температуре тела. Склонилась над девушкой, чтобы отереть лоб, и вдруг встретилась с ещё мутным, но уже вполне видящим взглядом. Вздрогнула, отняла руки, отпрыгнула обратно к стене.       Глаза синие всё же, скорее даже необычайно синие какие-то. Долго шарили по Алискиному лицу, спустились на пару секунд к тяжело вздымающейся груди, потом снова вернулись, прицельно в глаза вглядывались, лукавыми стали слегка.       — Не… Не бойся, — едва прошуршала сопротивленка и взгляд свой небесный спрятала, зубы сжала, вдохнула глубже обычного и то ли уснула, то ли провалилась снова в борьбу за жизнь.       Ох, ну легко, конечно, было говорить «не бойся». Алиса вот кем-кем, а дурой точно никогда не была. Достаточно помоталась, чтобы точно знать, что бояться стоит всех. Без исключений. Не кричать при встрече, не убегать, а благородно бояться — не подходить близко и уж точно не общаться без надобности. А тут чёрт знает, зачем вписалась во всё это благородно-спасательное дерьмо.       Дыхание скакало ещё несколько минут, как бешеное. Успокоилось, только когда убедилась девчонка, что, можно сказать, снова одна осталась. Заработала голова, подключилась логика, наконец. Быстро придумала, вот, как только заметит, что набирается сил это раненое недоразумение, сразу же свалит в убежище. Нет, не туда, там-то найдёт, если будет надо. Свалит просто куда-нибудь. Дальше пойдёт пристанище искать, может, даже на окраину уйдёт, там свободных комнат завались, точно найдёт что-то безопасное. Решила и успокоилась — вылечит и свалит.       Только перед уходом долго смотрела на тело под пледом, тронула лоб — жар спал. Оставлять раненого человека в коридоре было как-то совсем не гуманно. Найдут — добьют. А если увидят, что девушка… Ууу… Вздохнула Алиса, защемило жалостью в груди, снова это чувство дурацкое, как бы отделаться от него. Но ничего сделать с собой не смогла, затащила девушку прямо на настиле в свою кладовку. Закрыла дверь со злым хлопком и шумными шагами свалила по ступеням вниз. Весь свой технически-ценный скарб снова с собой потащила. Простите, многострадальные плечи.

***

      Завертелась, закрутилась снова жизнь маленького фотографа. Несколько дней шастала по улицам с утра до поздней ночи. В кладовке прятала раненую сопротивленку днём, на ночь вытаскивала в коридор — не с ней же спать! Повязки меняла исправно, кормила таблетками, вроде, помогало. По крайней мере, она до сих пор дышала, а жар возвращался обычно только к ночи, да и то, не такой жгучий.       За суматошные дни Алиске удалось даже немного провизии запасти. Времени на еду не было почти, и почему-то всегда хотелось оставить на всякий случай, вдруг девушка очнётся голодной, но та лишь изредка распахивала глаза и просила только воды и «не бояться» — ничего больше.       То ли третьим, то ли четвертым вечером невероятно довольная Алиса притащила с собой на флешке целую серию раненых — удачная выдалась перестрелка недалеко от Тройки. И вот ведь странность, ни к одному из перекошенных лиц на фотографиях не испытывала жалости. Людей — дофига, и сами они чаще всего во всём виноваты. Как обычно всё было, как должно быть: щёлкнула пару раз, и бегом до какого-нибудь укрытия, чтобы не пострадать. Хотя вот стоило, подсказывала Алиске логика, стоило спасать мирных или помогать государственным, да хоть торговцем пособить, и то больше пользы было бы. Кому угодно, в общем, кроме сопротивленцев. Сопротивленки. Той одной, что была в кладовке спрятана, что на Алискины принципы чихать хотела, синими глазами своими все принципы отменяла.       Распахнула дверь кладовки — обнаружила недоразумение на месте и прямо-таки выдохнула облегчённо. Весь день, оказывается, переживала о ней. Только когда увидела, поняла.       — Ну, привет, — под нос себе пробормотала Алиса, не ожидая ответа. За прошедший день едва ли пару слов посыльному из редакции сказала. Рюкзак кинула в угол, стянула куртку.       — Привет, — неожиданным шёпотом зашевелились сухие губы. Скудного освещения из коридора рассмотреть лицо не хватало, но это определённо не могло послышаться.       Отшатнулась Алиса на несколько шагов, за косяк спряталась, из-за него выглянула вместе с фонариком, который на удачу в кармане джинс оказался, — сопротивленка лежала, не поднимая головы, только чуть изогнула шею к здоровому плечу, чтобы девчонку видеть, и… Улыбалась? Да серёзно? Улыбалась своими этими едва живыми, синими, — честное слово, как глаза, синими — губами? И снова шёпот:       — Не бойся, дурная.       Алиса с фонариком даже обиделись, обратно нырнули за дверной проём, девчонка фыркнула, а фонарь, видимо, в знак протеста, выключился — вот же подстава, батарейки запасные в рюкзаке были, а рюкзак — в кладовке рядом со слишком живым уже недоразумением. Пришлось снова в каморку заглядывать, только теперь уже без света, с тем малым, что подсвечивал из окна в коридоре.       — Я тебя не трону, ну же, — снова шёпот этот, даже слишком мягкий для обстановки вокруг.       — Только попробуй! — зашипела Алиска, всю злость, что была в ней, подтянула к словам, лишь бы максимально угрожающей выглядеть. И, смелости набравшись, шагнула внутрь к рюкзаку.       Хмурилась изо всех сил, как самый неприветливый, самый матёрый солдат, пока рылась в поисках батареек. Руки двигались нервно, зубы до боли в челюсти сжимались, заострялись черты лица — фурия, не иначе. Сопротивленка изогнула шею ещё немного, чтобы девчонку рассматривать.       — Послушай, — начала вдруг уже в голос, но болезненно закашлялась, Алиса с рукой в рюкзаке замерла. — Я не собираюсь тебе вредить. Я… Кажется, наоборот, теперь должна тебе.       — Что должна, прощаю, — Алиса буркнула и продолжила рукой шарить в поиске внутреннего кармана, в который почему-то никак не удавалось попасть. Стрельнула глазами в сторону надоедливой сопротивленки — зацепилась за синеву во взгляде на долгих несколько секунд. Не сразу заметила, как устало блёкнет взгляд, как расслабляется лицо от улыбки. Только когда веки опустились снова, поняла, что не так ещё она сильна, как хотела казаться. Хорошо. Прекрасно. Есть у Алиски ещё пара дней, чтобы разведать обстановку в поисках нового «жилья».       Как и все дни до этого, поменяла повязку, сунула таблетку — последнюю из стандарта. Так или иначе, придётся заканчивать этот аттракцион жалости, да и швы уже куда лучше выглядели. На секунду почудилось, что снова улыбаются губы, издеваются как будто, моргнула Алиска — нет улыбки, расслабленное лицо, всё в порядке. Засмотрелась на изогнутый нос снова, на губы широкие, полные — они, похоже, единственные не похудели на измождённом лице и теперь всё внимание перетягивали на себя, ну, это, если глаза невероятного цвета закрыты.       А ещё, они закрыты когда, приходило мнимое ощущение безопасности. Алису иллюзия эта раздражала до скрипа зубного. Вот ещё не хватало, расслабляться попусту. Выработала девчонка простые правила: подходить только со стороны раненой руки — авось не схватит неожиданно; перевязки делать, только когда сопротивленка спит или без сознания, чёрт её знает, в общем, не реагирует на внешние раздражители; ценностей в кладовке не оставлять; и последнее — на ночь подпирать палкой изнутри, чтобы надёжнее.

***

      На следующий же день после фотомарафона пошла по переулкам в поисках нового пристанища. Сроки поджимали, времени на качественную разведку снова не было, но несколько дней всё же лучше одного уставшего вечера. Правда, удача от Алисы, похоже, отвернулась, — повезло лишь, что не наткнулась на людей нос к носу, зато нашла кучу жилищ разной степени обустроенности. Некоторые были даже закрыты — редкость, но если постараться можно было выменять амбарный замок на недельный провиант на рынке. В одной четырехэтажке захотелось, вообще, сесть и разрыдаться. Не от чего-то умилительного вовсе, а от того, что никак не найти хоть в половину такой же удобной кладовки.       Разрыдаться себе запретила. Села на засыпанный штукатуркой пол, покурила пару минут, уговорила уставшие ноги донести обратно до каморки. А там эта опять:       — Не бойся.       Да чтоб тебя, заладила, как будто плёнку зажевало. Достала Алиска из рюкзака очередной чёрный пакет, оттуда выудила пачку сосисок — давно, кстати, их не было, — открыла, протянула сопротивленке. Может, поест, и заработает мозг, перестанет твердить одно и то же. Во взгляде опять лукавство показалось, девушка улыбнулась, потянулась за сосиской здоровой рукой.       — Спасибо, — о, хоть что-то новенькое.       Алиса встретилась глазами с девушкой, кивнула, даже отметила благодарность во взгляде, но отсела всё равно подальше, к противоположной стене коридора, перед открытой дверью каморки, поближе к рюкзаку, закурила. Исподлобья наблюдала, как жадно сопротивленка вгрызлась в сосиску. Со дня ранения почти ничего не ела, ещё бы. Казалось, вся погрузилась в еду, не озиралась, не обращала даже внимания на пытливый Алискин взгляд. Совсем беззащитной казалась, и сильно доверчивой. Девчонка даже напряглась.       — Ещё?       — Если… Можно? — робкой была, совсем не такой, какими обычно сопротивленцы бывали. Глаза в пол спрятала, на Алису не смотрела почти, не приближалась, сидела в каморке на настиле по-турецки, его и рассматривала.       — Можно, — строго разрешила Алиса, но оговорилась, — Пока предлагаю. Там под настилом справа от тебя ещё печенье.       Пошли в ход и сосиски, и печенье. Жевала сопротивленка быстро, перекатывались под тонкой кожей желваки, взгляд был сосредоточенным, теплел, становилось в нём осознанности больше и синевы. Всё смотрела и смотрела на неё Алиса, удивлялась, как раньше могла перепутать с парнем. Ну ведь совершенно девичье лицо, даже волосы в подтверждение не нужны.       — Где еду берешь? — девушка прохрипела, закашлявшись первой сигаретой. Настолько Алиса щедра оказалась, что и табаком поделилась.       — Чего ещё? Рассказать, где нож по ночам прячу? — блеснули из-под чёрной шапки Алискины глаза, залегла показательная морщина между бровей.       — Дурная всё же, — хмыкнула в ответ сопротивленка и передёрнула здоровым плечом. — Я помочь хочу. Вдвоём на двоих зарабатывать как-то легче будет, не? — снова лукавыми глаза стали, были бы зелёными, Алиса бы сравнила их с лисьими, но синие — нет, они небесные, морские, такие и тёплые и холодные одновременно, но с хитрецой. Ответа хитрые глаза не дождались. Девчонка насупилась и принялась рыться в рюкзаке, пришлось хмыкнуть ещё раз, следом вздохнуть. — Ну, как хочешь. Чтобы ты помогла поменять повязку, снова придётся делать вид, что сплю, или можно просто попросить?       — Ах ты! — захлебнулась Алиса не то возмущением, не то воздухом. Знала же, нельзя верить! — Сделай вид, что ты здорова и свали отсюда нахрен, вот что!       — Не могу.       — Это почему ещё?! — не унималась девчонка, разгорались глаза, кривились губы, на ноги даже вскочила, сжала рюкзак в обеих руках, принялась что-то в нём утрамбовывать.       — Потому что я не здорова, — издевалось над ней недоразумение, улыбалось, снизу вверх смотрело, но от этого вовсе не оказывалось в проигрышном положении. Это, наоборот, Алиса выглядела какой-то не совсем уравновешенной, пока открывала рот в поиске подходящего оскорбления и закрывала назад, потому что никак оно не находилось. — Меня Женя зовут, — подсказала девушка, как можно её назвать. — Очень удобно, знаешь, когда прикидываешься мужиком.       — А… А… А мне насрать! — выплюнула, наконец, Алиса, проглотив клубок из удивления и возмущения. — Сама свалю!       Вернулась твёрдость к рукам. Бегло принялась девчонка запихивать вещи в рюкзак, укладывать их там, уговаривать поместиться. Провода дёрнула из розеток, свернула кольцом, закрепила, чтобы не путались. Прямо у правой ноги мерзкой сопротивленки из-под настила показательно достала две консервы и половину булки, уложила по боковым карманам. Тряпок бы ещё забрать с собой, но и без того молния еле сходится. Зато бутылек с раствором спиртовым гордо сунула в самый глубокий внутренний — пусть чем хочет тут обрабатывается, ишь чего! Рычала Алиса под нос себе какие-то ругательства, запиналась то о куски штукатурки на полу, то о слишком выразительный синий взгляд. Ни на секунду он от неё не отлипал, как в теннисный мячик вцепился и, вроде, не моргал даже.       Шуршала девчонка вещами, пыхтела от негодования, от злости, от собственной глупости — кляла на чём свет стоит жалость эту неуместную. А потом не успела даже пикнуть, когда за запястье сопротивленка её втащила в кладовку. Откуда только сил столько было? Схватила, дёрнула на себя, Алиска чуть рюкзак не выронила. Дверь за ними хлопнула, палка-закрывалка сама поперёк упала, блокируя. И только когда, осознав всё, Алиса собралась заорать, поняла вдруг, что рот зажат ладонью, да крепко так, что не укусить даже. Вот тебе и простреленное плечо!       — Тихо! — на ухо то ли словами, то ли дыханием горячим одним. — Будешь орать, сверну шею.