Оберег

      Ладони моментально влажными стали, застучала кровь в висках, сердце в коленях — ни вдохнуть Алиске из-за плотной ладони, ни выдохнуть. Ничего общего у этих рук не осталось с теми, что едва стакан держали, когда воды приносила. Ноги слабеть начали, мутнеть взгляд — ни крикнуть, ни дёрнуться, — всё, пришёл конец девчонке. Задушит и бросит в каморке, хорошенько поживится — наверняка уже и ноут запалила в рюкзаке, и фотоаппарат. Алиска уже почти попрощалась со своей короткой и совершенно бесполезной жизнью, когда ладонь чуть ослабла, пропуская воздух.       — Эй? — на ухо тем же шепотом, едва слышным, — Отпущу, только не кричи, слышишь?       На грани обморока пробилась в голову последняя возможность, и Алиса отчаянно закивала головой, жадно втягивая воздух. Захват со спины ослабился и стал больше напоминать крепкие объятия. Если бы совсем исчез, Алиса бы упала, наверное, колени держали девчонку едва ли. Как сумасшедшие тряслись и ухали вместе с сердечным ритмом.       — Тихо-тихо, не бойся, — близко-близко к ушной раковине, слишком горячо по сравнению с температурой вокруг. — Там люди. Слышишь?       Поступил кислород в мозг, паника отступила, подключилась логика, а с ней органы чувств. Алиска сначала почему-то почувствовала запах, незнакомый, смесь гари и сахара, как чуть подгоревшая карамель, — так пахли руки сопротивленки. Следом проснулись тактильные ощущения — держат, но похоже только для того, чтобы не упала, тепло даже. А когда, наконец, очередь дошла до слуха, и шум в ушах отступил, Алиса, действительно, услышала тяжёлые шаги по лестнице, а за ними голоса.       — Да с чего ты взял, что он здесь? — сквозь гулкий кашель едва выдавил первый. Показался Алисе похожим на тот, который сопровождал сопротивленку, когда она вломилась в убежище. Хотя чёрт их знает, эти прокуренно-простуженные мужские голоса — все как один ничего хорошего не сулят.       — Видели его тут, подбитый был, но живой, — второй звучал на несколько тонов выше — тоже мужчина, однако моложе.       — Ну так, авось, сдох!       — А труп где?       — Где-где? — зло передразнил кашляющий, удаляясь от лестницы, и выругался в рифму. — Как будто не знаешь, куда эти кресты трупы наши девают. Вывезли за черту в общий сортир, и поминай как звали! Давай, малёк, — вот тут-то Алиса уже не сомневалась в том, что именно этот голос слышала в злосчастное утро, — валим! Не морочь мне голову отъехавшими, с живыми бы разобраться!       Шаги тяжёлыми ударами о ступени устремились вниз, становясь всё тише и тише, и через несколько минут затихли вовсе. Руки, что держали (или обнимали, кто их разберёт) Алису, ослабли, следом исчезло дыхание за спиной, и спине сразу же стало как-то зябко. Хотелось развернуться и с размаху врезать в, уже явно не раз ломанный, нос. А лучше со всей дури по едва поджившему плечу, чтобы наверняка, прямо ребром ладони. Но, будем честны, бить Алиса не умела ни ребром, ни с размаху. Кроме того весовые категории были не равными, даже если взять в расчёт ранение. Поэтому разворачиваться пришлось без размаха.       Сопротивленка отступила, насколько позволяла каморка, и почти прижалась к противоположной стене. Улыбка на губах была привычно издевательской, а руки (точнее — одна не раненая рука) подняты в демонстрации мнимой беспомощности. И Алиска тут же этой мнимостью воспользовалась:       — Какого хуя?! За тобой ещё и охота?! — ох как хотела девчонка быть грозной: вытянулась в струнку, прибавила себе пару сантиметров роста, брови нахмурила, губы сжала.       — Уже нет, — хмыкнуло в ответ чудовище, — я же мертва.       — Знаешь что, Женя?! Или как там тебя. Это моё убежище! Моя каморка! И моя, чёрт подери, жизнь! Собирай свои… Что там у тебя есть! И проваливай!       — Я ещё не поблагодарила тебя, — усмешка с лица испарилась, но, если честно, лучше бы ей было остаться, потому что без неё суровое лицо стало и вовсе, воинственным.       Алиска тут же уменьшилась в росте, но сдаваться отнюдь не собиралась:       — Поблагодари своим отсутствием! Ты же мне должна?! Так вот свали, будь добра, — буркнула девчонка себе под нос и зачем-то принялась собирать вещи. Всё хотелось от этой чужачки спрятать, убрать. Не трогать-то она и так не трогала, а ещё чтобы не смотрела!       Но сопротивленка смотрела. Ей, казалось, на Алискину ярость совсем наплевать. Она внимательно разглядела руки, судорожно пихающие скарб в рюкзак, а потом села на настил, притулилась спиной к одной стене, а длинные ноги вытянула почти до противоположной, устало прикрыла глаза и, как будто вовсе не с девчонкой, заговорила:       — Послушай, Алиса. Уйдёшь — сдохнешь. Если я уйду — тоже сдохнешь. Считай тебе повезло меня найти, пусть и раненую. И, кстати, — тут ехидство снова прищурило синие глаза, а взгляд их вернулся к замершей девчонке, — если бы ты не выпендривалась, я поблагодарила бы тебя нормально. И, может быть, ты бы мне даже понравилась.       Алиска все слова про благодарности и симпатии, конечно, прослушала. Вообще прослушала всё, что там было после второго слова. Потому что вторым было её имя, а его сопротивленке она не говорила.       — Как ты сказала?       — Ты бы могла мне понравиться, — буднично повторила девушка.       — Как ты меня назвала?!       — Алиса, — тот же будничный тон, словно знакомы они, как минимум, несколько лет, хорошо знакомы, тесно. — Разве я ошиблась?       И снова после имени шум в ушах не дал ничего расслышать. Так давно Алиска не слышала своего имени вслух. Последний раз когда же? Даже не вспомнить теперь: то ли от кого-то из соседей, то ли… О, как жутко стало от этой мысли… От мамы. Которой уже полтора года с ней нет.       — Да в чём проблема? Сказала бы, что цепенеешь от имени, я бы его использовала, когда ты орёшь, — хрипло хихикнула сопротивленка и снова прикрыла глаза, будто смертельно устала.       Алиса на языке приготовила кучу ругательств, но выплюнуть их почему-то так и не смогла. Уходить, на самом деле, не хотелось, уж очень полюбилась каморка, и так же хорошо она показала себя в вопросах безопасности. Небо над городом уже давно потемнело — а выйти ночью без оружия было совершенным безумием, даже если бы очень хотелось. Девчонка ещё помялась, но решений в ассортименте не было. Рюкзак из рук с шумом упал на настил, звякнули замки на ботинках, зашуршали тряпки.       — Правильное решение, — констатировало чудовище, не открывая глаз. — Поможешь с повязкой?       — Нет, — буркнул Алискиным голосом кокон из пледа и дублёнки.       — Вот же упрямое создание!       — Не зли, а то выкину из каморки в коридор! — кокон пытался быть грозным и убедительным, но уставшая за день девчонка в нём уже засыпала, а вместе с ней засыпали и злость, и упрямство.       Очень хотелось в ответ рассмеяться, но — желание всё же наладить отношения перевесило, — вместо смеха лишь жалобно скрипнула палка, выполняющая роль внутреннего замка. Поудобнее устроив перевязанное плечо, Женя тоже улеглась на настил. Повязку менять не стала. Смогла бы, но пусть маленькой вредине будет стыдно, что не помогла. Дыхание в коконе стало ровным и ритмичным — девчонка уснула, и, лишь убедившись в этом, ещё слабая, но не намеренная этого демонстрировать, сопротивленка последовала её примеру.

***

      Прекрасное было утро! Перед тем, как открыть глаза, Алиса прислушалась и обнаружила абсолютную тишину, а когда открыла — захотелось, и вовсе, подпрыгнуть от радости. В каморке она была одна. Ну надо же! Свалило-таки настырное чудовище!       Ничего не могло стереть с лица девчонки улыбку, когда она проверяла почту с заданиями, когда принимала ледяной душ, когда паковалась навстречу новому дню, даже когда шумела тяжёлыми ботинками по лестнице. Набитый рюкзак снова тащила с собой, но он, казалось, даже не доставлял неудобств. Ничего не доставляло неудобств, кроме ненавистного:       — Уходишь без завтрака? — с другой стороны лестницы на первом этаже. А так близко был выход, оставалась-то пара шагов.       Алиса зарычала от смеси негодования и обиды. Как могла, мерзавка, испортить такое волшебное утро?       — Да что ты прицепилась ко мне, а?       — Всего лишь предлагаю завтрак, — сопротивленка выглядела уже почти здоровой, вместо ухмылки в этот раз тянула лыбу во все, на удивление целые, зубы, а в руке держала небольшой тканевый пакет. В руке, которая абсолютно точно была упакована в рукав куртки. Новой куртки. То есть, кроме еды, она за одно утро умудрилась достать ещё и одежду. — Идём, поешь и пойдёшь работать.       Отказаться от халявной еды? Ну уж нет. Алиска, конечно, была вредная, но совсем не глупая, поэтому, не дожидаясь второго приглашения, молча развернулась и зашагала вверх по лестнице под аккомпанемент совершенно раздражающего шарканья.       Жевали молча. Только потому, что Алиса не хотела начинать разговор первой. А вопросов было столько, что едва ли она могла думать о еде и чувствовать её вкус. Совсем недавно наполовину мертвая, сопротивленка умудрилась где-то достать не просто какой-то завтрак, а почти королевский. Из холщового пакета, как из мешка Деда Мороза, Женя извлекла и печенье, и хлеб (причём совсем не сухой), и несколько консервных банок, которые сразу отложила под настил, и даже три варёных яйца. В их реальности, кстати, Алиса сомневалась больше всего — уж слишком давно не видела. Думала у неё тактильно-зрительные галлюцинации, а когда откусила, задумалась ещё и о вкусовых.       — Послушай, давай серьёзно, — не смолчала-таки Алиса, правда, заговорила, только когда трапеза закончилась, — ну чего тебе от меня нужно? Я одна. Одиночка, понимаешь? Мне не надо ни защитников, ни друзей, — замолчала, потёрла лоб пальцами, умылась сухими ладонями, снова подняла глаза на надоедливую сопротивленку. — Я тебя спасла… Чёрт знает почему. Это вовсе не значит, что мы теперь друзья. Давай разойдёмся по-хорошему, а? — смотрела неотрывно, сверлила глазами. Взгляд сытой девчонки был куда мягче тех, которые она демонстрировала накануне.       Женя слушала, не перебивая, стойко удерживала зрительный контакт, казалось, понимала каждое слово, будто даже соглашалась одним только взглядом. Ей и хотелось девчонку понять, только информацией она располагала куда большей. Одной хорошо, спрятаться легче, проще добывать еду, особенно когда есть работа. Но как оставить ту, что на своих руках, в прямом смысле, тащила с того света? Не такой благодарности учила её жизнь.       — Держи, — словно из ниоткуда вынула складной армейский нож, положила рядом с брошенным в углу рюкзаком, — получше твоего мультитула, — хмыкнула буднично и поднялась на ноги. — Консервы оставлю под настилом, лишними не будут. Баул можешь с собой не таскать, — отодвинула на полке свернутые тряпки, которые Алиса не успела пустить на бинты, за ними обнаружилась деревянная дверца на рейлах — подобие тайника, — вот сюда прячь, и тряпками сверху, не найдут, — помолчала недолго, задержав руку на полке, передёрнула плечами, потупила взгляд на носы тяжёлых ботинок, а потом снова прямо Алиске в глаза уставилась, — Ну, бывай.       Стали совсем тёплыми сине-серые глаза, ни усмешки, ни ехидства в них не было — прямо смотрела, благодарно и с достоинством. Сверху вниз получилось, но совсем без превосходства, скорее даже горько и немного тоскливо.       — Нож забери, — буркнула Алиса в ответ и отвернулась, — не нужен он мне.       Но последнее сопротивленка, наверное, даже не расслышала. Хмыкнула, вздохнула, неловко натягивая куртку на раненое плечо, и шагнула за дверь маленькой каморки. Загремели шаги по бетонной лестнице, отразились эхом пустого здания, а затем всё затихло. Оказалось даже проще, чем Алиса предполагала, начиная разговор. Ну и к лучшему.

***

      Закрутились дни привычными шестерёнками, защёлкал затвор фотоаппарата. Лютовала зима в городе, щипала за нос, наглядно демонстрировала несостоятельность одежды, которая у Алисы считалась зимней, подстёгивала бегать быстрее, не стоять, не медлить, сыпала снегом, не щадила больных и голодающих. Стало больше душещипательных снимков в архиве старенького ноутбука, стала лучше еда у девчонки, стабильными стали сигареты.       Маленькая каморка обустраивалась, обрастала вещами. Что-то удалось перетащить из убежища, что-то добыть в рейдах. Появился на полке с тряпками электрический чайник, на другой — кружка, тарелка, несколько вилок, чай и даже сахар. Настил обогатился стареньким матрасом — удалось найти ночью в одном из соседних зданий. Палка-подпиралка сменилась бревном вдвое толще — тут же на втором этаже валялось, — ночи от этого стали спокойнее, а иногда были даже щедры на яркие сны.       На дверь Алиска повесила любимый календарь, а возле него несколько картинок из старых журналов — глаз радовался. На одну из полок подвесила изрядно ободранный, но страшно дорогой сердцу ловец снов — оказался на самом дне рюкзака, как-то на автомате, видимо упаковала, когда судорожно собирала вещи.       Ноутбук работал исправно, исправно в кранах была вода, исправно в розетках — электричество. Полюбилось Алисе это место даже пуще своей старой комнаты — уютно и, вроде бы, безопасно. Закрылся в своей кладовке и хочешь — работай, хочешь — спи. Даже если кто и рыскает по зданию, то маленькой деревянной двери, спрятанной в дальнем закутке коридора, не заметит вовсе. Идеальная конспиративная каморка.       Дни начали отсчёт нового года, календарь не двери устарел ещё на один круг. Картинки в нём тоже устаревали с каждым днём. Кто, вообще, теперь мог по памяти вспомнить эти лощеные улицы, эти архитектурно идеальные дома, блестящие на солнце шпили? Половины из них уже нет, а на вторую половину жители сейчас голов не поднимают, не замечают совсем. В целом, много чего люди перестали замечать. Новый год, вот например. Совсем никому не нужен оказался волшебный праздник. Начался новый день — наплевать, первый он в году или последний, — а ты ещё жив. Вот он праздник. Хотя и с этим можно было поспорить.       Нож армейский, оставленный сопротивленкой, девчонка поначалу даже не трогала. Как был брошен на настил в углу, так и провалялся там несколько дней, а потом любопытство взяло верх. Подобрала, крутила в руках, рассматривала долго, открывала нажатием кнопки, закрывала, с силой прижимая лезвие. Её малыш, и правда, по сравнению с этим казался зубочисткой. Вертела всеми сторонами, проверяла пальцем остроту — словно бритва заточено тончайшее лезвие, гладила минималистичную блестяще-чёрную рукоять, любовалась. Решила, нечего добру без дела пропадать, да упаковала в карман джинс, с тех пор и не расставалась с ним. Только пока выбирала, в какой из карманов положить, себе пообещала — вернуть при первой же возможности. Так и носила, убеждая себя, что вовсе не для обороны носит, а для того, чтобы встретить вредную сопротивленку и отдать ей тут же.       Но где бы ни бывала Алиса, куда бы ни забиралась ради удачных кадров, встретить её нигде не удавалось. Постепенно стиралось из памяти лицо с крупными чертами, выветривался взгляд то серый, то синий, и голос будничный затирался, как на старой плёнке. Появился страх — встретить и не узнать. Вон, все как один замотанные, в разное тряпьё завернутые, на лицах маски, на головах шапки — даже хорошо знакомого можно не вычислить, если он сам не захочет. А с чего Женя должна захотеть? Алиска бы на её месте ни за что.       Месяц не меньше всё всматривалась девчонка в лица прохожих — ничего знакомого. Даже волноваться начала — жива ли. За волнения отругала себя, убедила: дела никакого ей нет до сопротивленки, пусть хоть трижды сдохла. Выключила волнения, мысли беспокойные спрятала подальше, словно в тайник за тряпками, загородила чем могла, замуровала. Нож переложила из кармана в рюкзак, чтобы не напоминал о себе, и приказала себе забыть, будто и не было ничего.

***

      К концу февраля обстановка обострилась. Хотя казалось, куда уж. Ходили слухи о планах Сопротивления. Снова стали пропадать люди. Каждый день в газете под одной из своих фотографий Алиска находила список имён: там в единый безжизненный столбец объединялись и политики, и врачи, и даже просто вольные мыслители, которые позволяли себе вольные высказывания. Крупными буквами в самом начале значилось: «Пропали». Было бы куда честнее называть это некрологом, конечно, но газетчики те ещё оптимисты. Девчонке, в сущности, было всё равно, но когда день за днём в колонках фамилий стали попадаться знакомые журналисты, стало не по себе.       Алиска щёлкала кадры то тут, то там. Отправляла их на почту. Снова щёлкала и снова отправляла. А в один из дней получила на почту инструкцию. «Уважаемые коллеги, мы все под угрозой!» — предупреждал сухой текст, а дальше пояснял, как сохранить инкогнито. Призывал не носить бейджи, не представляться, удалять файлы, чистить почту до нуля. Указывал на фамилии пропавших журналистов, как будто в газете недостаточно было этого указания. В самом конце уповал на лучшее, желал стойкости, эмоциональной стабильности и профессионализма.       Файлы удалять для фотографа оказалось делом ужасно неприятным, но совершенно осязаемую угрозу Алиса понимала отлично. Поэтому папка за папкой очищался старенький ноутбук от картинок различной степени жестокости. Стирались из памяти лица, здания, рассветы и закаты, одно за одним в корзину улетали события. Наверное, неплохо было бы и из своей памяти кое-какие кадры вычеркнуть, да вот только память человеческая — вовсе не жёсткий диск. Несколько вечеров ушло у девчонки, чтобы избавиться от своей профессиональной копилки, со слезами на глазах уничтожить то, что подтверждало её как специалиста.       Кроме старых снимков личного своего архива, оставила глубоко запрятанной только папку с фотографиями раненой сопротивленки. Заносила руку, чтобы удалить, переносила в корзину, наводила курсор на строгое «очистить», да так и не смогла. Упрятала подальше, вопреки инструкции. Сердилась на себя страшно. Всё: даже самое успешное, самое дорогое — смогла удалить, а серые кадры, на которых умирала совершенно чужая ей девушка — никак. Никак и всё тут. Не поднялась рука. Точнее подняться-то поднялась, но так задрожала, что нажать ничего не смогла.