Оберег

      Пробуждение было тяжёлым. Казалось, будто сон не отпускает, не даёт вынырнуть в реальность, тянет, тянет, окружает темнотой настойчиво, а потом девчонка вдруг поняла, что это не сон. Она решительно не спала, но кумар в голове стоял такой, словно там накурили. Много, едко, дымно. Никакой ясности. Глаза открыть пробовала, а они не открывались. Работали мышцы лица, ощущались гематомы ноющей болью, а глаза никак. С трудом Алиса сообразила, что как раз в гематомах и дело — отекло лицо так, что едва ли похоже на человеческое. А самое страшное — не сможет девчонка себя защитить в таком состоянии, да что там, даже сбежать не сможет. А откуда, кстати, надо бежать?       Прислушалась к обстановке вокруг — тихо и почему-то очень вкусно пахнет, надо же! Не пылью, не гарью. Мягкий сладкий аромат, обволакивающий, похожий на чистый домашний текстиль, на запах сухой тёплой комнаты, немного на жжёный сахар. Вокруг, по тактильным ощущениям, тоже что-то тёплое и мягкое, голые ноги… Стоп! Голые? Ноги? Юркнули руки под одеяло (одеяло — тоже невиданная странность, но для тряпок из кладовки слишком нежно что-то касалось ног), нащупали край то ли сорочки, то ли большой футболки. Почти голая, а тепло, надо же. Совсем не холодно, даже если руку наружу высунуть. Не поверилось, что наяву такое возможно. Может, умерла уже девчонка? Может, вот сейчас, услышит голос и узнает в нём мамин, ни на что не похожий, говор?       И правда, уловил чуткий слух негромкие звуки — но не голос совсем. Тихо шаркали по полу босые шаги, обувь не могла издавать такой мягкий звук. Шкрябнули ножки стула, следом брякнуло что-то металлическое, послышался плеск воды, и лица коснулось что-то прохладное. Алиска даже застонала в голос от смешения таких неожиданно-приятных ощущений. Ей и сравнить-то всё это было не с чем — забыла давно всё приятное, что помнила.       Кто-то рядом стона девчонкиного явно испугался, замер воздух вокруг, отстранилась от лица прохлада.       — Потерпи чуть-чуть, ладно? — хриплый, едва слышный шёпот. Сопротивленка.       И иллюзорный рай разбился. Да твою же мать!       Резко приняла Алиса сидячее положение, на ощупь отодвинулась от источника звука, прижалась спиной к стене (стена же, вроде?), руки вперёд вытянула, закрываясь. И только тогда поняла, как бесполезны все эти движения — беспомощная совсем. Едва различимая полоска света перед глазами поплыла, а резкий приступ тошноты заставил согнуться к коленям. Но подавить рефлекс не получилось, и Алиску вывернуло прямо перед собой.       Тут же под коленями оказалась крепкая рука, другая подхватила за плечи, и девчонка оторвалась от поверхности, на которой сидела.       — Не трогай! — хотела Алиса сказать строго, но сорвался голос, и вышло совсем слабо.       — Тихо, не брыкайся, — приказала сопротивленка, и опустила девчонку на что-то мягкое и шершавое, похожее на обивку дивана.       Руки исчезли, Алиса замерла. Ну и что могла тощая репортёрша, почти лишенная зрения и координации, противопоставить хорошо подготовленному вояке на полторы головы выше. Тем более плечо простреленное уже явно зажило, и теперь никак не ограничивало чудовище. А мышцы-то никуда не делись! Их Алиса отлично помнила: и расчерченный ровными квадратами живот, и плотные изрисованные руки. И как крепко они могли рот зажать, аж не вдохнуть было.       Зашуршали тряпки, снова зашумела вода. К замершей в углу кресла Алиске Женя не подходила. Бояться она имела полное право. Вот сейчас, приберёт всё, вымоет, перестелет бельё на старенькой железной полуторке, вернёт девчонку в постель, пусть там и боится. Может даже вредничать или ругаться, но только под одеялом и с компрессом на разбитом лице.       Один глаз Алисе приоткрыть всё же удалось, украдкой она рассматривала нечёткие очертания комнаты и размытую фигуру, что суетилась с металлическим ведром и тряпкой. Девчонка, конечно, нафантазировала себе сразу, как вот этим самым ведром её и прихлопнут при желании. Или прямо в воду головой… Или… Целая масса вариантов. Но сопротивленка ведром отнюдь не замахивалась, наклонялась над ним, полоскала тряпку и снова принималась ползать у кровати. Стало даже как-то неловко.       Когда прекратились манипуляции с тряпкой, взметнулось перед глазами постельное бельё белыми флагами, ловко опустилось на кровать. Удивительно. Алиса белых простыней не видела уже давным давно. Просто потому, что их почти никто не стирал, спали на чём придётся, из оставшихся в домах тряпок делали бинты, туески, платки, а чтобы вот так, чистейшее бельё на кровать, — невиданная роскошь.       — Как чувствуешь себя? Голова сильно болит? — горячая ладонь осторожно коснулась плеча, Алиса снова вздрогнула.       — Не трогай!       Рука со вздохом отстранилась, размытая фигура присела на корточки и опустила лицо в ладони.       — Я просто донесу тебя до кровати, обработаю раны и больше не трону, договорились?       — Я сама, — уже твёрже зазвучал девчонкин голос, — Просто… помоги, — с усилием выдавила из себя просьбу Алиса и протянула руки вперёд, — пожалуйста.       В несколько нетвёрдых шагов, ведомая крепкой рукой за талию, девчонка оказалась снова в кровати, на лоб опустился приятно-прохладный компресс, на голые ноги — мягкое одеяло. Снова укутал запах чистоты, свежести, сухости. Что ж, если это последние дни недолгой жизни, то Алиске такие дни очень нравятся. Втянула девчонка ещё раз полные лёгкие, выдохнула с наслаждением, и провалилась в сказочно-уютный сон.

***

      Алиса очень много спала, и дни для неё смешались в один, бесконечный и удивительно-беззаботный. В периоды пробуждения запомнить удавалось не много: горячие ладони, прохладный компресс, мягкая постель, стакан воды у губ или в дрожащих руках, печенье и, кажется, хлеб, вибрирующий рядом шёпот.       Женя, пока была рядом, всё время что-то приговаривала, успокаивала, помогала подняться при необходимости, провожала твёрдыми руками в туалет, потом так же обратно, укладывала, укрывала, в ответ на строгие требования снова и снова обещала не трогать. Иногда, когда Алиса бодрствовала чуть дольше, чем полагалось на естественные нужды, Женя садилась на пол возле кровати, опускала голову рядом с подушкой и рассказывала.       — «Сопротивление» — это не про насилие. Мы не хотели разрушать, понимаешь? — говорила Женя. Алиса не понимала, но верить почему-то хотелось очень. — Нам нужен был светлый мир, честный. Но борцы сами не доросли до идеалов, понимаешь?       Алиса кивала, закрывала глаза, обращалась вся в слух.       — Расскажи ещё, ты же хорошо помнишь, что было «до»?       И Женя рассказывала. Как ловила преступников, как верила в собственную значимость, как отчаянно стремилась к справедливости, как делила мир на чёрное и белое. Рассказывала, как белую сторону постоянно марали, намешивали туда не только серого, а ещё много разных, совершенно неожиданных цветов. Как чёрный делали светлее, как белый нарекали чёрным, как меняли их местами, переворачивали, в один грязный котёл сливали.       — А почему «Жека»? Расскажи, — просила Алиса.       И снова ложился чуть обросший затылок рядом с подушкой, и снова Женя рассказывала.       — Это всё Мишка придумал, ну тот, что с Палычем приходил, — морщилась болезненно, прикрывала синие глаза, — Мы работали с ним вместе, а когда его взяли в отряд, он и меня позвал, только сразу предложил мне, как бы это… Вроде пол сменить, что ли. Говорил: «Война, Женька, дело такое. Кончатся бабы, несдобровать тебе».       — И ты согласилась?       — Я сердилась страшно, — лукаво улыбались снова полные губы, — Но решила потом, что даже к лучшему, никому не придётся объяснять, что я не хуже, не слабее, не тупее… Ну, ты понимаешь.       — Нет, — качала головой Алиса и не понимала. — Почему если женщина, то обязательно хуже? Я вот училась хорошо, почти лучше всех.       — Я училась тоже почти лучше всех, — тихо хихикала Женя и, оборачиваясь, заглядывала в глаза — уже почти полностью открыты. Цвета удивительно-серого, будто стального. — А служить приходилось в два раза лучше всех, только чтобы заметили. Такой у нас мир.       Под тихий шепот Алиса чувствовала себя удивительно лёгкой. Как будто ей пять. Как будто она в своей маленькой детской. Как будто думать нужно лишь о том, чтобы завтра в детский сад не забыть плюшевого медведя. Отступала боль, переставал мир кружиться перед глазами, принимали предметы чёткие очертания, узоры на руках сопротивленки становились снова строго-геометрическими.       Женя рассказывала много. Про начало, про захваты, про тех, кого потеряла. Очень Алисе была знакома эта едва различимая дрожь в голосе. Сама не поняла, как так получилось, но обнаружила однажды девчонка собственные тонкие пальцы в отросшем ёжике на макушке. И ещё обнаружила, что трогать этот ёжик очень приятно. Удивлялась себе, но руки не отнимала. Ей это всё, вообще, может, приснилось.       — Меня наверное потеряли, — мечтательно, совсем не тревожно говорила Алиса, совсем забыв о том, что нельзя выдавать чудовищу своей связи с редакцией.       — Я написала письмо с твоего ноутбука, — отвечала Женя спокойно, будто само собой разумеющееся, и подталкивала одеяло поплотнее, — не переживай.       И Алиса удивительно не переживала. Куталась в мягкость постели, засыпала снова, опускались пальцы на постель рядом с подушкой. Женя чуть разочарованно вздыхала, поднималась с пола, курила на кухне в открытое окно и устраивалась спать в кресле.

***

      — Ты написала письмо?! — вскрикнула Алиса, едва открыв глаза. Где-то на грани пробуждения сообразила, что все эти разговоры ей не послышались. — Ты брала мой комп? Ты… Ты…       — О, кажется, ты чувствуешь себя лучше, — Женя напротив кровати в кресле потянулась и спустила ноги на пол, сонная, тоже только проснулась. Шагнула было в сторону девчонки, но та за своё.       — Не подходи!       — Да если бы мне нужно было тебя убить, я бы давно это сделала! — возмутилась обиженно, и вышла за дверь, хлопнув за собой как следует.       Алиса в комнате осталась одна. Чувствовала себя, и правда, внезапно лучше. Мысли встали, наконец, стройными рядами, выстроились в очередь. Сначала работа. Схватила девчонка ноутбук — лежал рядом на тумбе, заряжен до ста процентов, аккуратно провода рядом сложены, — полезла сразу в почту. Ну, так и есть! Письмо исходящее на ящик редакции, мол, Алиса Воронцова пострадала от побоев, как только сможет, сразу свяжется. В ответ редактор лично выразил своё сочувствие, и просил фоторепортёра не просто связаться, а, по возможности, явиться в редакцию за важной информацией, которая может быть передана только лично.       Прикрыла девчонка глаза ладонями, потёрла лоб. Как уместить-то в голове? Вроде, и правда, не убило её чудовище, ничего плохого не сделало. Мыло, вон, полы за ней, письма отправляло, компрессы меняло, одеялком кутало, кормило (мысль, как гром среди ясного неба, это же невероятно!) — как такое возможно-то, вообще? Отставила жужжащий ноутбук с колен, поднялась на ноги — голова совсем уже не кружилась.       Комната вокруг удивительно жилая и чистая. Алиса такие помнит разве что из детства, да на картинках старых. Правда, и кровать застелена чистым, и шторы на окне чуть колышутся от открытой форточки, окна целые — подумать только! У кровати тумбочка с ящиками, напротив — большое кресло с деревянными подлокотниками, за ним — шкаф-стенка, полки. Как раз у шкафа заметила свой рюкзак, полезла по карманам — на месте всё, даже нож армейский, оставленный ей, там, где и был, на своём месте. Камера рядом на полке, там же провода, аккумуляторы. Странно, но, похоже, все идеально заряженные, и разложены в рядочек аккуратно.       Подошла к двери, дёрнула ручку, дверь поддалась. Только выходить Алиса не спешила. Как уставилась ошарашенным взглядом в коридор, так и замерла. Квартира. Обыкновенная, ухоженная. Как раньше были. Прихожая, а в конце по коридору, судя по всему, кухня — оттуда свет мягкий, на половину коридора тень рисует. Пол под ногами старенький, деревянный, краска местами где есть, где нет, но чисто. Босыми ногами можно идти. Так и зашагала, прямо босиком по коридору к источнику света.       В конце коридора, действительно, нашлась кухня. Малюсенькая совсем, но такая же чистая, облюбованная. Маленький холодильник, плита на две конфорки, шкафчики, ящички, шторы снова на окне. И сопротивленка на подоконнике перед открытой форточкой с сигаретой.       — Будешь? — протянула ей свою прикуренную, Алиса не отказалась.       Первая затяжка после долгого, судя по всему, перерыва заставила голову снова кружиться. Но на ногах девчонка стояла крепко, подошла только чуть ближе к коленям сопротивленки, чтобы аккурат в окно выпустить дым. Поймала на себе лукавый синий взгляд, поёжилась. Ужас, в каком состоянии видели её эти глаза. Лица своего девчонка до сих пор не видела, но ощущала его уже гораздо лучше, а когда она только тут оказалась, по ощущениям, был полный кошмар.       — Прости, — Алиска затянулась ещё раз и выдохнула вместе с дымом.       Синий взгляд стал удивлённым. Вот чего от вредины Женя точно не ожидала — так это извинений. Похоже, не так уж она безнадёжна.       — Голодная? — сдержанно приняла извинения сопротивленка, и в обход девчонки спрыгнула с подоконника. Алиса кивнула, затушив бычок в пепельницу, и на столе появился небольшой кусок хлеба и рыбная консерва. — Вот, садись.       — Что тебе от меня нужно? — снова нахмурилась Алиса, когда завтрак уже подходил к концу. Правда, ужин скорее, потому что свет за окном постепенно угасал, в маленькой кухне становилось темно, несмелой полоской проникал лишь отблеск единственного фонаря на другой стороне улицы.       — Спасла тебя, отдала долг, — пожала плечами Женя и протянула руку, чтобы помочь ещё некрепкой девчонке подняться.       — Где мы?       — У меня дома.       — Дома? — Алиса руку в предложенную ладонь вложила, понимая, что помощь, всё же, ещё нужна, но снова нахмурилась, правда больше от непонимания, чем от прикосновения. — Но тут как будто…       — Как будто что? — заблестел насмешливо взгляд, ни на секунду от девчонки не отстранился, жадно рассматривал. Пожелтели синяки, отёки спали, и к лицу почти вернулась обычная миловидность. Рассечённая бровь, зашитая Женькой наскоро, почти зажила, скоро можно будет и ниточку срезать. И так была тоненькая, а с тем, что почти всё время спит, совсем прозрачной сделалась, но в глазах сталь, даже когда боится. Удивительная девчонка.       — Как будто тут, ну… Не было ничего, — продолжила тем временем Алиса, запинаясь и тихо совсем.       — А ничего и не было, — Женя перехватила слабеющую на глазах девчонку за талию и аккуратно шагнула в сторону коридора. На путешествии на кухню силы у неё, похоже, закончились, не так ещё бодра, какой хочет себя видеть. После сотрясения восстановиться не просто. Особенно без медикаментов. — Мы на окраине. Почти в деревне. Когда-то был злачный наркоманский райончик, а теперь вот, — свободной рукой сопротивленка неопределённо указала на окружающее пространство, — тихо, спокойно и почти как было. Давай ложись, постельный режим никто не отменял.       Алиска вроде и хотела возразить, но ни сил не осталось, ни возражений на языке. В комнате уже стало совсем темно, но глаза привыкли быстро. Опустилась девчонка мягко на кровать под протяжный скрип стареньких пружин. Подтянула ноги, задумалась вдруг, всмотрелась в синие глаза сквозь темноту:       — А ты где спишь?       — На кресле, — махнула Женька рукой в сторону своего трона.       — Ложись здесь, — придвинулась Алиска поближе к стене, погладила ладошкой место на кровати рядом и отвернулась. Ругала себя, конечно, сердилась, но как-то же надо было отблагодарить чудовище за заботу. Совсем ведь не удобно на кресле спать.       Женя удивилась очень, но предложение приняла, сначала заняла самый край тесной полуторки, повернулась на бок, лицом к креслу. Неудобно. На спину опустилась — мало места. На другой бок, лицом к Алиске — лучше. Теплая девчонка под одеялом, пахнут волны спутанные чем-то пряным. Близко. Слишком близко, чтобы не чувствовать, как застучало под рёбрами чаще. Не смогла ничего с собой поделать — положила руку поверх одеяла, нащупала у подушки тонкую ладошку, взяла в свою. По руке с геометрическими узорами до самой шеи скользнул дрожащий импульс.       — Не трогай, — буркнула в ответ Алиска и ладошку свою под подушку спрятала, поёрзала, устраиваясь поудобнее.       Только было Женя хотела послушаться, убрать с одеяла тяжесть руки, как девчонка вздрогнула всем телом, и задышала ровно, плавно — уснула. И рука осталась на своём месте. Как-то сразу стало понятно, что именно это место — её. Слишком тепло было, чтобы думать ещё о чем-то. Провалилась в крепкий сон уставшая, измученная ночами в кресле сопротивленка.