Оберег

      Алиса проснулась рано. Даже удивительно, что не услышала девчонку чуткая сопротивленка, не почувствовала, как выскользнула из-под руки, поднялась на ноги по стеночке и осторожно перешагнула через металлическую спинку на пол. На цыпочках прокралась до двери, повернула ручку, приоткрыла только слегка, чтобы не скрипнула, и шмыгнула в щелочку.       В ванной ожидаемо нашлось зеркало, странно, что девчонка его раньше не замечала, круглое, в резной металлической раме. Из него на Алису смотрела Алиса. Сонная, немного жёлтая от заживающих синяков, но даже без синяков под глазами — выспалась ещё на целую жизнь вперед. Волосы всё такие же лохматые — сколько ни расчёсывай всегда путаются непослушные волны. Воду приоткрыла слегка, чтобы сильно не шумела, разделась, забралась в ванну, только потом переключила на душ. Самое главное — не шуметь. Полотенце нашлось на крючке, под босыми пятками — мягкий коврик, сотканный из разноцветных лоскутков. Как же быстро привыкла девчонка к комфорту. Привыкла не прислушиваться, не оглядываться. Полотенце замотала на мокрых волосах, отругала себя за глупую восторженность, строго сказала: «Не твоё!», и так же тихо вернулась в комнату.       Женька спала. Удивительно, но спящая сопротивленка — совсем другой человек будто. Вот откроет глаза и тут же далёкой станет, а так словно совсем знакомая, понятная. Та, что рассказывала на ночь истории из своей жизни. Когда закрыты синие глаза, Алиса её совсем не боится. Как-то с самого начала так повелось.       Странное дело, думала Алиса, смотришь и хочется коснуться. Такого с ней ещё не бывало. Трогать людей, вообще, опасно, да и незачем. А тут рука сама потянулась к ломаной переносице. Да и не заметила девчонка, как оказалась на коленках у кровати. Когда подошла? Смотрела, что-то высматривала. Запоминала. Ещё немного посмотрит и пора. Хорошо, что проснулась раньше, не придётся ничего объяснять. Только ещё немного, буквально минуточку. Посмотрит, запомнит и уйдёт.       Едва касаясь, провела пальчиком по спинке носа, от неё к губам. Женя поморщилась во сне, уронила голову набок лицом к Алиске. Рука испуганно дрогнула и спряталась за спину. Девчонка от неожиданности не удержала равновесия и завалилась на попу. Подскочила тут же на ноги. Словно ото сна очнулась — что творит-то, глупая? Рванула к рюкзаку. Потом к тумбе и снова к рюкзаку. Засуетилась. Упаковала ноутбук, аккумуляторы, провода. Бросила у кресла, ринулась одежду искать. По полкам прошлась взглядом — ничего.       Осторожно, стараясь не шуметь, открыла одну дверцу, засмотрелась: на вешалках одно к одному аккуратно развешаны платья, а на самой крайней — жутко отглаженная форма. Брюки и пиджак с погонами точно Женькины, а вот платья… Как-то совсем не похоже. Скользнули пальцы по ткани: разная на ощупь, приятная. Забрякали тихонечко вешалки в ответ. За следующей дверцей — коробки и коробочки, разных размеров, от обувных до самых маленьких. Приоткрыла аккуратно крышку верхней — нитки разноцветные, пуговки. Ещё одну самую маленькую взяла, деревянную — украшения. Нахмурилась Алиса: с трудом представлялись нежные цветочные серьги в ушах сопротивленки. Хлопнула гулко крышка, вернулась шкатулка на место.       Только двинулась к следующей дверце, заскрипели старые пружины за спиной. Едва дыша, обернулась Алиса и тут же оказалась пригвожденной к месту сердитым синим взглядом.       — Ну? Спрашивай.       Слова словами, вот только по тону девчонка поняла сразу — спрашивать нельзя. Всё, что угодно, только не спрашивать. Холодный, острый тон, будто лезвие армейского ножа к горлу приставили, а в глазах тоска и страх. Такой страх, что Алисе самой стало страшно. Забыть глаза пытаются то, о чём вспомнили только что, то, о чём никогда и не забывали. Не спрашивать. Страшнее всего спросить. Только и смогла девчонка, что покачать головой, переступила с ноги на ногу, замялась.       — Решила уйти? — кивнула Женя на собранный рюкзак, ни на градус не потеплел голос.       — Нет, — забормотала Алиса. — Нет, я просто. Просто…       — Просто рюкзак собрала? Просто по шкафам полезла?       Лучше бы ругалось чудовище, лучше бы кричало или прямо за руку Алису дёрнуло от шкафа, отчитало бы за любопытство, стукнуло бы что ли… Но тихий-тихий голос. Опустила сопротивленка глаза в пол, бессильно свесила ладони с колен. Замерла. И девчонка, как стояла у шкафа, так ни на шаг от него и не отошла.       — Я не хотела, — что за чушь Алиса несла, сама не соображала, какого черта оправдывалась, — Я просто сложила. Просто…       Поднялся навстречу синий взгляд, испуганный, совсем не лукавый, не как обычно.       — Не уходи.       — Не уйду, — девчонка шаг навстречу сделала и замерла. То ли обнять, то ли бежать дальше обозримого — нерешаемая задача.       — Не уходи, пожалуйста.       — Не уйду! — ещё шаг, настойчивее голос, в голове каша, не разобрать ничего. — Даже если выгонять будешь, не уйду! Слышишь? — подошла ближе, протянула ладонь к щеке, только коснуться не решилась. Так и повисла ладошка в воздухе на неоконченной траектории.       Жене новая Алиса не знакома совсем. Глаз оторвать не может в удивлении, сканирует профессионально, пытается распознать ложь, ничего не получается, будто утерян навык. Как же так? Соглашается. У девчонки же что ни слово, то против, а тут соглашается и ближе сама подходит. Может, голова снова болит?       — Как чувствуешь себя? — чуть уголок губ дёрнулся в улыбке, сама сопротивленка взяла замершую ладошку, согрела своей горячей.       — Хорошо.       — Тогда идём, — поднялась, потянула за собой к двери, — Снимем швы с твоей брови.

***

      Женя пообещала в редакцию проводить, только не обозначила дату.       — Когда будет безопасно, — только это сказала, без пояснений.       Говорила, что жить можно с ней, что так будет лучше. Убеждала не убегать. Один за другим подбирала аргументы. Никак не хотела девчонку отпускать. Сводила всё к одному — с ней безопаснее. Алиса то спорила, то соглашалась — как будто две девчонки в одной стало. Но не уходила.       Вернулась частично к работе. Выгрузила то, что осталось на карте памяти, обработала, отправила. Немного новых кадров наснимала из окна — урбанистичненько получилось. Трубы, из них дым, за ними солнце. Затёрла только соседние дома из соображений безопасности. Редактору вместе с порцией новых кадров обещала прийти, «как только будет возможность», уверила, что она надёжно спрятана. От посыльного за проделанную работу Женя велела отказаться.       Сама же сопротивленка уходить стала почти каждый день. Выходила рано утром, строго наказывала закрывать дверь на несколько замков, к двери не подходить до тех пор, пока она своими ключами не откроет один снаружи. Только тогда.       — Если я не вернусь… — начинала Женя каждое утро.       — Нет! — отрезала Алиса строго. — Ты вернёшься.       Сопротивленка замолкала, опускала глаза к носам тяжелых ботинок, трепала горячей ладошкой лохматые волны, послушно кивала. И каждый раз возвращалась. Где бывала, чем занималась, откуда приносила еду — не говорила. В один день принесла сбитые в кровь костяшки, на следующий притащила огромный почти чёрный синяк в пол-лица. От Алисы отмахивалась.       — Ерунда, — хватала любопытные пальцы на полпути к лицу, грела горячими ладонями. — Пойдём ужинать.       Спали на полуторке вместе, Алиса по старой привычке двигалась максимально к стенке, руки под подушку прятала, ворчала через плечо «спокойной ночи», вздрагивала и засыпала. Тогда-то Женя и разрешала руке с геометрическими узорами занять её положенное место — поверх одеяла в обхват девчонки.       — А завтра ещё не безопасно? — как-то перед сном спросила Алиса, к стене не отворачиваясь.       — Завтра ещё нет, — Женя расположенностью девчонки воспользовалась тут же, поймала маленькую ладошку у груди, переплела пальцами со своей, другой сверху накрыла.       — Отпусти, — пробубнила Алиса и нахмурилась, но руку не отняла. Так уютно и тепло руке было в замке горячей ладони.       Женя улыбку скрывать не стала. Крепче сжала ладошку, притянула к себе ближе, почти к самым губам. Удивительно серые Алискины глаза огромными стали, как наэлектризованное грозовое небо. Ну что за противная девчонка, вся уже оттаяла, а сознаваться в этом ни в какую, сомкнула губы в тонкую линию, заёрзала спиной к стене. Сопротивленка и сама, между прочим, не в восторге от странной теплоты под своими ребрами. Не время вовсе, но ведь теплота эта не спрашивала.       — Не трогай, — шепотом согрела девчонка Женькин ломаный нос, который как-то своевольно оказался аккурат около губ. Только потянулась сопротивленка ещё ближе, она снова требовательным шепотом, — Не целуй!       — Не целовать? — коснулись сухие губы щеки в обход губ, даже не поцеловали, лишь вплотную прижались к коже и замерли.       — Да, не надо. И не трогай… — свободной рукой девчонка запуталась в обросшей макушке: то ли прижать хотела, то ли отстранить — сама не поняла.       Губы непослушные тем временем задели едва оставшуюся от синяка желтизну на скуле, не отрываясь, потянулись искать ушко в ворохе волн. Запрещённый приём. Тонкая кожа на шее тут же покрылась мурашками, выдала вредную девчонку, ещё одну улыбку растянула на нежных сухих губах.       — Не буду, — насмешливо шепнули губы в найденное ухо, а горячие ладони выпустили, наконец из заточения Алискину руку, но вовсе не для того, чтобы сдержать слово — тут же поползли к талии, прямо под футболку, к коже.       — Но ты же трогаешь, — заёрзала Алиса под ладонями, втянула и без того впалый живот. Как оказалась девчонка на лопатках, сама не поняла. Очухалась, когда засияли лукавыми смешинками синие глаза прямо над ней.       — Разве?       — Твои руки…       А что руки? Руки сами, Женя не при чём, погладили пальцами по животу, поднялись к груди, едва касаясь взяли в плен сразу обе. Девчонка задышала чаще, забыла, что ещё хотела сказать, хотела ли что-то. Только разомкнула губы, чтобы опять что-то запретить, а из них дрожащий вздох вырвался в обход слов.       — Не говори ничего, ладно? — около губ Женя поймала вздох и, не дожидаясь согласия, своими мягкими все слова с Алискиных губ стёрла.       Целовала, долго целовала, жадно. Даже руки замерли на рёбрах под грудью, не отвлекали. Ужасно мягкими оказались тонкие девчонкины губы, а ещё ужасно несмелыми, буквально робкими. Это кружило голову, но очень доступно объясняло, почему не нужно спешить. Дрожали нетерпеливо руки с геометрическими узорами, строго запретила им Женя своевольничать, опустила на талию, приказала не двигаться с места. Дрожала девчонка в руках, губы её в плену плотных Женькиных. Соображать удавалось едва. Но смогла, остановилась губами на шее, тяжело дыша, развернула рывком Алиску, прижала спиной к себе, со всех сторон руками оплела, восстановила с трудом дыхание.       Молчали долго. Девчонка не прятала рук, не вздрагивала, не засыпала. Дышала тяжело, смотрела в стену широко распахнутыми глазами. Так много нужно было сказать, и ничего говорить не хотелось. Ужасно стыдно было вот так прижимать к себе совсем юную маленькую вредину в той самой полуторке, и ужасно счастливо. Гулко билось сердце сквозь ребра в спину Алисе.       «Нельзя!» — твердила себе упрямая Женя, и тут же понимала, что твердить надо было раньше. Раньше нужно было остановить всё это. Не ранить себя, а самое главное — её. Отвести в редакцию сразу, как только поняла, что хочет предложить редактор. Спасти хотя бы её. Хоть раз в жизни не быть конченым эгоистом.       — Завтра я провожу тебя в редакцию, — шепнула около виска, прижала к себе ещё крепче.       Алиса ничего не ответила, послушно прижалась к груди теснее, разочарованно закрыла глаза. Она тоже уже поняла, зачем. Так же, как давно уже поняла, почему Женя не обозначала даты.